Реставрация иллюзий

I

Софья Андреевна Воронова любила дождь. Не тот легкомысленный, грибной летний дождичек, который заставляет прохожих улыбаться и прикрывать головы ладонями, а настоящий, затяжной, серый октябрьский ливень. Такой, который заряжает с самого утра, превращая московские переулки в глянцевые акварельные наброски, а воздух делает тяжелым, пахнущим мокрым асфальтом, прелой листвой и старым камнем. В такую погоду мир вокруг словно замедлял свой безумный бег, и Соня чувствовала себя в абсолютной, звенящей безопасности.

В её полуподвальной реставрационной мастерской, располагавшейся в самом дальнем крыле элитной галереи «Арт-Престиж», всегда стоял один и тот же запах. Это был сложный, густой, почти осязаемый аромат, состоящий из сотен оттенков: резковатый пинен, сладковатое, тягучее льняное масло, сухой спирт, едкий растворитель номер четыре и тончайший, едва уловимый дух старого, иссушенного временем дерева и столетней патины. Для обычного человека этот коктейль показался бы удушающим, но для Сони он был лучшим парфюмом на свете. Запах стабильности. Запах жизни, которая не обманет.

Соня аккуратно, едва дыша, поправила тяжелые роговые очки. Они были старыми, с толстыми стеклами, и вечно сползали на кончик носа, из-за чего ей приходилось смешно вскидывать голову. Соне было тридцать два года, но сама себе она казалась бесконечно древней — кем-то вроде монастырского писца или средневекового аптекаря. Зеркала в её мастерской не было, и это было осознанным решением. Зачем? Чтобы лишний раз видеть то, что и так отлично знала? Округлые, слишком мягкие плечи, полное отсутствие талии, которую не мог скрыть даже её любимый, растянутый брусничный свитер крупной вязки, и вечно растрепанные, заколотые первой попавшейся под руку деревянной палочкой темно-каштановые волосы. «Серая мышь», — добродушно говорила её покойная бабушка, профессор искусствоведения. «Зато умная. Умным женщинам зеркала только мешают».

Соня склонилась над подрамником. В её руке, зажатая тонкими, испачканными в темной краске пальцами, подрагивала тончайшая кисть из колонка — «нулёвка». На мольберте покоился небольшой пейзаж неизвестного мастера середины девятнадцатого века, условно именовавшийся в каталоге «Опушка леса перед грозой». Накануне Соня обнаружила на нем глубокий, варварский скол красочного слоя — кто-то из грузчиков неудачно переставил раму.

Теперь она занималась тем, что профессионалы называют «тонированием». Это была тончайшая, почти сакральная работа: нужно было не просто заполнить пустоту краской, а внедриться в замысел художника, повторить его мазок, угадать состав лака, который за полтора века пожелтел и изменил первоначальный цвет.

— Еще чуть-чуть охры, — прошептала Соня сама себе, слегка прищурив левый глаз. — И капельку умбры. Совсем на кончике... Вот так.

Она сделала микронное движение кистью. Время для неё остановилось. В мастерской царил полумрак, и только мощная бестеневая лампа на гибкой ножке заливала холст ярким, хирургическим светом. Здесь, под землей, не существовало ни курсов валют, ни пробок на Садовом кольце, ни того гнетущего одиночества, которое обычно наваливалось на Соню по вечерам, когда она возвращалась в свою пустую однокомнатную квартиру на окраине. Здесь она была демиургом. Она возвращала мертвым вещам их бессмертие.

II

Тишину бесцеремонно, с мясом выдрал резкий, дребезжащий звук зуммера внутренней связи. Соня вздрогнула, рука дрогнула, и кисть оставила на холсте крошечный, но совершенно лишний мазок.

— Проклятье, — тихо выдохнула она, мгновенно хватая ватный тампон, смоченный в разбавителе, и аккуратнейшим движением снимая свежую краску. Сердце заколотилось где-то в горле. Внутренняя связь работала только в экстренных случаях.

Она нажала на черную кнопку тяжелого пластикового аппарата, установленного на стене еще в советские времена.

— Да? Что случилось?

Из динамика, захлебываясь от рыданий и шипения помех, вырвался голос Ксюши, секретарши директора:

— Софья Андреевна! Сонечка, пожалуйста... поднимитесь! Он приехал! Сам приехал!

— Кто «сам»? — Соня нахмурилась, вытирая руки о серую от времени ветошь. — Аркадий Николаевич у себя?

— В том-то и дело! — Ксюша почти кричала, переходя на ультразвук. — Потапов приехал! Глеб Игоревич! Он внизу, рвет и мечет, у него охрана... А Аркадий Николаевич не отвечает! Дверь в кабинет заперта изнутри, я стучу, звоню на мобильный — тишина! Соня, мне страшно, Потапов обещал тут всё разнести! У вас же есть мастер-ключ? Пожалуйста!

Связь оборвалась короткими гудками. Соня несколько секунд смотрела на трубку. Имя Глеба Потапова в галерее «Арт-Престиж» произносили исключительно шепотом, округляя глаза от благоговения и ужаса. Миллиардер, владелец заводов, портов и каких-то бесконечных сибирских месторождений, он одновременно являлся самым крупным и самым безжалостным коллекционером русской живописи конца девятнадцатого — начала двадцатого веков. У него был тяжелый характер, огромные деньги и абсолютное, почти звериное чутье на подделки.

Две недели назад Потапов передал в «Арт-Престиж» на временное хранение и предпродажную экспертизу жемчужину своей коллекции — полотно Исаака Левитана «Сумерки. Стога». Картина оценивалась в какую-то астрономическую сумму с шестью нулями, и Соня лично провела трое суток, изучая холст под микроскопом и в ультрафиолетовых лучах, чтобы составить экспертное заключение для страховой компании. Подлинник был безупречен.

— Ну вот, — вздохнула Соня, глядя на неоконченную «Опушку леса». — Прощай, тишина.

Она стянула с рук тонкие латексные перчатки, бросила их в урну, привычным жестом дернула ворот старого свитера и вытащила из кармана тяжелую связку ключей. Среди них был длинный, стальной мастер-ключ, открывающий любую дверь в этом здании — привилегия главного реставратора и хранителя фондов.

Когда Соня поднялась по крутой винтовой лестнице и толкнула тяжелую дубовую дверь, ведущую в главный холл галереи, она словно попала в зону повышенного атмосферного давления. Воздух здесь был наэлектризован так, что, казалось, поднеси спичку — и всё взлетит на воздух.

Холл «Арт-Престижа» поражал византийской роскошью: мраморные полы, в которых отражались хрустальные люстры, дорогие бархатные банкетки, на стенах — полотна в тяжелых позолоченных рамах (в основном, крепкий второй эшелон передвижников, выставленный на продажу). Но сейчас вся эта роскошь казалась лишь блеклыми декорациями для человека, который мерил шагами пространство у стойки ресепшена.

Глеб Игоревич Потапов оказался именно таким, каким Соня видела его по телевизору, но вживую он производил куда более пугающее впечатление. Высокий, широкоплечий, с жесткой, военной выправкой, несмотря на дорогой, явно сшитый на заказ итальянский костюм под расстегнутым темно-серым кашемировым пальто. Его лицу с резкими, крупными чертами и упрямым подбородком позавидовал бы любой скульптор, работающий в стиле сурового реализма. Коротко стриженные темные волосы на висках тронула аккуратная, словно выбеленная инеем седина.

Потапов расхаживал по мрамору, и каждый шаг его тяжелых туфель отзывался гулким эхом. За ним, словно наскипидаренный, семенил начальник охраны галереи, отставной майор Семенчук — мужчина обычно солидный и наглый, но сейчас превратившийся в бледную, суетливую тень.

— Я повторяю для тех, кто плохо слышит, — голос Потапова был низким, бархатистым, но в нем явственно слышался хруст ломающегося льда. — Ровно сорок минут назад моя личная служба безопасности зафиксировала удаленный сбой в кодировке электронного замка бокса номер семь. Того самого, где лежит мой Левитан. Я звоню Аркадию — телефон выключен. Я приезжаю сюда — мне говорят, что директор занят. Вы что, издеваетесь надо мной?

— Глеб Игоревич, помилуйте, — лепетал Семенчук, вытирая платком лысину. — Система могла дать ложную тревогу. У нас новейшее оборудование... Аркадий Николаевич, верно, просто заперся, работает с документами. Он просил его не беспокоить...

— К черту ваши документы! — Потапов резко остановился, и Семенчук едва не врезался в его широкую спину. — Если через две минуты дверь не откроется, мои люди вынесут её вместе с куском стены. И поверьте, мне за это ничего не будет.

В этот момент его блуждающий, яростный взгляд наткнулся на Соню. Он замер. Соня стояла у дверей служебного прохода — нелепая, в своем огромном брусничном свитере, джинсах, с деревянной шпилькой в волосах и в нелепых очках. Потапов смерил её быстрым, оценивающим взглядом от ботинок на толстой подошве до растрепанной макушки. В его глазах на мгновение промелькнуло искреннее недоумение: этот человек привык, что в элитных галереях его окружают длинноногие холеные девицы с идеальными укладками и лицами, тронутыми дорогой косметологией. Соня в этот ландшафт не вписывалась никак.

— Это еще кто? — бросил Потапов, не сводя с неё тяжелых серых глаз.

— Софья Андреевна, — с облегчением выдохнул Семенчук, буквально подлетая к ней. — Наш главный реставратор. Хранитель. Сонечка, слава богу! У тебя же есть мастер-ключ? От кабинета Аркадия? И от спецхрана?

— Есть, — тихо, но удивительно спокойно ответила Соня. В отличие от Ксюши, которая уже тихо всхлипывала в углу, уткнувшись в клавиатуру компьютера, Соня не умела паниковать. Опыт работы со старинными холстами научил её главному: суета губит всё. Если холст рвется, нужно не кричать, а брать клей и иглу.

— Отлично, — Потапов сделал три размашистых шага и оказался вплотную к Соне. От него пахло морозным воздухом, дорогим табаком и каким-то горьким, изысканным парфюмом — кажется, ветивером. Он был настолько выше её, что Соне пришлось закинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Тогда пошли, Софья Андреевна. Откроете мне эту чертову дверь.

III

Они шли по длинному, полутемному коридору административного крыла. Соня шла впереди, стараясь стучать ботинками как можно тише, но шаги Потапова за её спиной звучали как удары метронома. Семенчук плелся сзади, тяжело отдуваясь.

Кабинет директора, Аркадия Николаевича загорского, находился в самом конце коридора, за массивной дубовой дверью с латунной табличкой. Загорский возглавлял «Арт-Престиж» последние десять лет. Это был импозантный, холеный мужчина за пятьдесят, любитель дорогих сигар, хорошего коньяка и длинных, путаных монологов о судьбах русского искусства. Соня ладила с ним исключительно потому, что никогда не лезла в его финансовые дела, а он, в свою очередь, ценил её редкий реставрационный талант и готовность работать за троих за весьма умеренную плату.

Соня подошла к двери и трижды постучала — громко, отчетливо.

— Аркадий Николаевич? Это Воронова. Извините, к вам Глеб Игоревич.

За дверью царила глухая, мертвая тишина. Соня приложила ухо к замочной скважине. Ни звука. Ни шороха шагов, ни скрипа кожаного кресла, ни дыхания. Только за окном, где-то далеко, глухо гудела Москва.

— Открывайте, — коротко бросил Потапов. Он стоял совсем рядом, Соня чувствовала кожей исходящее от него тепло и сдерживаемую, грозовую энергию.

Она выбрала из связки длинный ключ с хитрыми бородками, вставила его в скважину. Ключ повернулся на удивление легко — два оборота. Замок щелкнул. Соня взялась за тяжелую латунную ручку, потянула дверь на себя и сделала шаг внутрь, собираясь произнести дежурные извинения.

Слова застряли у неё в горле.

Кабинет директора всегда был образцом уюта: зеленый ковролин, приглушенный свет настольной лампы с абажуром из зеленого стекла, старинный книжный шкаф, забитый редкими каталогами. Но сейчас этот уют был вдребезги разорван.

Аркадий Николаевич сидел в своем глубоком кожаном кресле, развернутом спиной к окну и лицом к двери. Его голова была неестественно, изломанно запрокинута назад, словно он пытался рассмотреть что-то на потолке. Роскошный галстук-бабочка съехал в сторону, а на белоснежной, хрустящей рубашке, прямо по центру груди, расплывалось огромное, страшное, влажно поблескивающее бурое пятно. Его правая рука свисала до самого пола, и с кончиков пальцев на зеленый ковролин медленно, с интервалом в несколько секунд, падала тяжелая, темная капля.

Глаза Загорского были широко открыты. В них застыло выражение крайнего, почти детского изумления.

— О господи... — выдохнул Семенчук за спиной Сони. Его качнуло, и он ухватился за косяк двери, шумно, с присвистом втягивая воздух.

Соня не закричала. Она просто остановилась, чувствуя, как внутри неё словно повернулся какой-то ледяной ключ, выключая все эмоции. Мир вокруг сузился до размеров этой комнаты. Как реставратор, она привыкла оценивать повреждения хладнокровно. «Убит, — пронеслось в её голове. — Совсем недавно. Кровь еще не свернулась».

Потапов среагировал быстрее всех. Одним мощным движением он отодвинул Соню в сторону, преграждая ей обзор своей широкой спиной. Его пальцы на секунду сжали её плечо — так сильно, что останется синяк, но Соня даже не поморщилась.

— Назад! — его голос прозвучал как выстрел. — Никому не входить. Ничего не трогать. Семенчук, придурок, стой где стоишь! Ксюше своей скажи, чтоб вызывала полицию. Срочно.

Потапов сам сделал два осторожных шага внутрь кабинета, внимательно глядя под ноги. Он не прикасался к телу — он смотрел мимо него. В стене, прямо за креслом покойного директора, была распахнута дверца скрытого сейфа. Из неё торчали какие-то папки, часть бумаг валялась на полу. Но Потапова интересовало не это.

Он резко обернулся к Соне. Лицо его было бледным, но абсолютно спокойным — спокойствием человека, привыкшего действовать в условиях катастрофы.

— Где вход в спецхран? — спросил он тихо, и эта тишина была страшнее любого крика.

— Направо по коридору... за бронированной дверью, — ответила Соня. Её собственный голос показался ей чужим, словно доносился из-под воды.

— Ключи у вас? Карточка?

— Да.

— Идемте. Живо.

IV

Они почти бежали по коридору, оставив Семенчука топтаться у дверей кабинета. Соня едва успевала за широкими шагами Потапова. Её сердце теперь колотилось как сумасшедшее, руки начали мелко дрожать, и связка ключей в кармане противно, предательски звенела.

Бронированная дверь спецхранилища встретила их мертвым блеском нержавеющей стали. Это было сердце галереи — бункер, защищенный по последнему слову техники, со своей системой пожаротушения, кондиционирования и автономным питанием. Здесь хранились вещи, чья стоимость превышала бюджет небольшого европейского городка.

— Открывайте, — скомандовал Потапов, вплотную приближаясь к Соне. Она чувствовала, как от него исходит волна ярости и нетерпения.

Соня достала пластиковую карту-пропуск, приложила её к валидатору. Раздался тихий электронный писк, загорелся желтый огонек. Теперь нужно было ввести код. Рука Сони зависла над цифровой панелью.

— Отвернитесь, пожалуйста, — тихо, но твердо сказала она. — Код конфиденциален.

Потапов издал короткий, похожий на рык звук, но отступил на шаг и демонстративно повернулся спиной. Соня быстро набрала восемь цифр. Панель мигнула зеленым, раздался тяжелый гидравлический вздох, и массивная стальная дверь медленно, со свистом поползла в сторону.

Внутри хранилища было прохладно — автоматика строго поддерживала температуру в восемнадцать градусов и влажность в пятьдесят процентов. Здесь пахло металлом и сухим чистым воздухом. Боксы арендаторов располагались по периметру.

Бокс под номером «7» находился в самом конце. Соня подошла к нему, вставила механический ключ в замочную скважину верхней панели (двойная система защиты: сначала электроника, потом механика). Ключ повернулся плавно. Дверца бокса отошла.

Внутри, на специальном наклонном мольберте-кляссере, обтянутом мягким сукном, должна была стоять картина. Та самая. Левитан. «Сумерки. Стога». Небольшое полотно, на котором великий художник сумел передать всю невыразимую тоску русского вечера — размытые контуры стогов, сиреневые тени, угасающее, тревожное небо.

Мольберт был пуст.

Соня безвольно опустила руки. На полу, прямо у подножия мольберта, валялась тяжелая рама сусального золота — старинная, багетная, девятнадцатого века. Холста в ней не было. Его вырезали. Кто-то очень аккуратно, точным, уверенным движением острого лезвия прошел по самому краю подрамника, срезав полотно со старых кованых гвоздей. На деревянных планках остались лишь узкие полоски серого грунтованного холста с торчащими нитками.

Потапов медленно подошел к пустому месту. Он не произнес ни слова, но Соня видела, как побелели его губы, а на скулах ходуном заходили желваки. Он опустился на одно колено, не заботясь о брюках за несколько тысяч евро, и внимательно осмотрел раму, лежащую на полу. Затем поднялся.

Его взгляд, обращенный на Соню, изменился. В нем больше не было мимолетного удивления или простого гнева коллекционера. Теперь это был взгляд следователя, поймавшего преступника с поличным. Сухой, жесткий, рентгеновский взгляд.

— Вы сказали, что код и мастер-ключи есть только у вас и у Загорского? — спросил он. Его голос упал до шепота, но от этого шепота Соне захотелось вжаться в стену.

— Да, — ответила она, с трудом сглатывая сухой комок. — Доступ в спецхран строго регламентирован. Карты именные. Логи посещений пишутся на сервер...

— Сервер, как мне только что сообщили мои люди, был отключен ровно в одиннадцать сорок. За пять минут до того, как упал замок, — Потапов сделал к ней шаг, сокращая дистанцию до минимума. Соня видела крошечную царапину от бритья на его подбородке и темные, почти черные зрачки его серых глаз. — Загорский мертв. Он физически не мог прийти сюда, отключить сервер, вырезать холст и вернуться в кабинет, чтобы получить пулю в сердце. Логично, Софья Андреевна?

— Логично, — послушно эхом отозвалась Соня. Мысли в её голове ворочались тяжело, словно застывающий клей.

— В таком случае, — Потапов наклонился к ней так близко, что она почувствовала тепло его дыхания, — у вас очень, очень большие проблемы. Ключи у вас. Код знаете вы. Вы — профессиональный реставратор, и вырезать холст так, чтобы не повредить красочный слой у самой кромки — это ваша специальность. Где картина, Софья?

Он впервые назвал её просто по имени, и от этого Соне стало по-настоящему страшно. Она поняла: этот человек не будет ждать выводов полиции. Он искренне считает её соучастницей, «наводчицей» или исполнительницей. И вся её тихая, уютная, безопасная жизнь в подвальной мастерской среди запахов патины и олифы только что разлетелась в мелкие дребезги.

V

Полиция приехала на удивление быстро — видимо, магия имени Глеба Потапова подействовала на дежурного по городу почище любого спецсигнала. Уже через пятнадцать минут холл галереи заполнился людьми в синей форме, экспертами с тяжелыми чемоданами и какими-то хмурыми мужчинами в штатском.

Соню и Потапова вежливо, но непреклонно попросили вернуться в холл. Семенчука, который пребывал в полуобморочном состоянии, увели в бытовку охраны. Ксюшу, накачанную успокоительным, посадили на диван, где она тихо инертно раскачивалась из стороны в сторону.

Соня сидела на краю роскошной бархатной банкетки, чувствуя себя невероятно грязной и неуместной среди всей этой суеты. Её свитер казался ей теперь огромным коконом, который не защищал, а наоборот, делал её уязвимой. Очки запотели, но она боялась снять их, чтобы протереть — казалось, если она это сделает, мир окончательно потеряет четкость и рухнет.

Потапов стоял у огромного панорамного окна, спиной к залу. Он разговаривал по телефону, коротко, отрывисто бросая в трубку: «Да. Нашли. Загорский «двухсотый». Левитана нет. Работали свои. Я на месте. Никуда не уеду».

К Соне подошел плотный, невысокий человек в помятом сером плаще, из-под которого виднелся допотопный шерстяной жилет. У него было круглое, скуластое лицо, усталые глаза и редкие, зачесанные назад волосы. В руках он держал потрепанный блокнот.

— Капитан Гордеев, Московский уголовный розыск, — представился он, негромко, почти извиняюще. — Вы, стало быть, Воронова Софья Андреевна? Главный реставратор?

— Да, — Соня подняла на него глаза. — Это я.

— Софья Андреевна, мне нужно задать вам несколько вопросов. Вы не против, если мы присядем? — он кивнул на соседнюю банкетку.

Потапов у окна закончил разговор, нажал кнопку отбоя и, не оборачиваясь, переместился ближе, встав так, чтобы слышать каждое слово. Соня почувствовала его тяжелый, контролирующий взгляд.

— Скажите, Софья Андреевна, — Гордеев полистал блокнот, выудил из кармана дешевую шариковую ручку, пощелкал колпачком. — Когда вы в последний раз видели Аркадия Николаевича живым?

— Утром. Около десяти часов, — ответила Соня, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я заходила к нему подписать акты приема-передачи на партию графики, которую мы выставляем в малом зале. Он был как обычно. Пил кофе. С кем-то разговаривал по городскому телефону, но когда я вошла, он сразу положил трубку.

— О чем разговаривал, не слышали? — Гордеев делал пометки в блокноте.

— Нет. Я услышала только фразу: «Всё в силе, не суетись». И всё. Он подписал бумаги, я ушла к себе в мастерскую.

— И из мастерской больше не выходили?

— Нет. До того момента, пока меня не вызвала Ксения по внутренней связи. Это было... примерно в двенадцать часов. Или чуть раньше.

— Понятно, — Гордеев почесал ручкой за ухом. — А скажите, Софья Андреевна, кроме вас и покойного Загорского, кто-нибудь еще имел доступ к коду спецхранилища? Может быть, Семенчук? Или Ксения?

— Нет, — Соня покачала головой. — Система авторизации «Арт-Престижа» уникальна. Код раз в месяц менял лично Аркадий Николаевич и выдавал его мне в запечатанном конверте. Семенчук отвечает только за внешний периметр охраны и общие залы. К спецхрану он не имеет никакого отношения.

— Значит, только вы и Загорский, — Гордеев выделил эти слова интонацией, и Соня поняла, что петля начинает затягиваться. Все сходилось на ней.

— Это не она, — вдруг раздался от окна резкий голос Потапова.

Капитан Гордеев медленно повернул голову. Соня тоже удивленно посмотрела на миллиардера. Тот подошел ближе, заложив руки в карманы брюк.

— Глеб Игоревич, — мягко заметил следователь, — мы пока просто собираем информацию. Позвольте мне делать мою работу.

— Делайте, капитан, кто вам мешает, — Потапов прищурился. — Только делайте её головой. Если бы эта девица — он небрежно кивнул на Соню, — хотела украсть моего Левитана, она бы не стала резать холст сегодня, когда я нахожусь в Москве и контролирую систему безопасности. Она реставратор. Она могла подменить оригинал копией еще неделю назад, когда холст лежал у неё на столе на экспертизе. И я, и ваша доблестная экспертиза заметили бы подмену дай бог через месяц. А она выдала мне официальное заключение о подлинности. Зачем ей устраивать этот кровавый балаган с убийством директора?

Соня уставилась на Потапова, приоткрыв рот от изумления. Пять минут назад в хранилище он обвинял её в краже, а теперь, перед лицом полиции, хладнокровно и логично защищал. Зачем?

Гордеев хмыкнул, закрыл блокнот и поднялся.

— Логика в ваших словах есть, Глеб Игоревич. Но факты — упрямая штука. Ключи у гражданки Вороновой. Код у неё. И эксперт наш предварительно шепнул: холст резал профессионал. Так что, Софья Андреевна, — капитан посмотрел на Соню без всякой злобы, скорее с сочувствием, — я попрошу вас пока не покидать здание. Сейчас закончим осмотр кабинета, и поедем в управление. На официальный допрос.

Соня просто кивнула. Сил спорить или что-то доказывать у неё не было.

VI

Время потянулось бесконечной, липкой лентой. В галерее становилось всё холоднее — то ли из-за постоянно открывающейся входной двери, через которую следователи выносили какие-то чемоданы, то ли от общего ощущения ужаса, поселившегося в этих стенах.

Потапов куда-то исчез — его вызвал к себе старший следственной группы, работавший в кабинете Загорского. Соня осталась одна на своей банкетке. Ксюшу уже увезла скорая — у девочки случился нервный срыв. Обычные сотрудники галереи, пришедшие на работу к двенадцати, толпились на улице, за оградительной лентой, под проливным дождем. Лица у всех были испуганные и любопытные.

Соня закрыла глаза. Перед её мысленным взором неотступно стояло лицо Аркадия Николаевича. Тот самый удивленный взгляд, направленный в потолок. Загорский был не самым честным человеком на свете — Соня знала, что он приторговывал «левыми» картинами, иногда завышал стоимость экспертиз, брал откаты у коллекционеров. Но он не был злодеем. Он любил жизнь, любил хорошие рестораны, гордился своей галереей. Кто мог прийти к нему в кабинет, спокойно выстрелить в грудь, а потом спуститься в спецхран и забрать картину?