Слово против слова. Переводчица
- -
- 100%
- +
Пожар.
Сердце совершило болезненный кувырок и забилось где-то в гортани, отравляя кровь диким, чистым адреналином.
Я сорвалась с дивана. Ноги в плотных джинсах слушались плохо, в голове шумело. Главное – выскочить на лестницу. Дом старый, перекрытия деревянные, пропитанные вековой пылью и сухой краской, сгорят как спичка за считанные минуты.
Я бросилась к массивной входной двери. Чёрная кожаная сумка, с которой я не расставалась всю ночь, висела на плече – инстинкт сработал быстрее осознанной мысли. В сумке лежали рабочий дневник, паспорт и ключи.
Протянула руку к дверной ручке – и тут же отдёрнула её с коротким вскриком. Металл был не просто горячим, он раскалился докрасна. Ладонь мгновенно отозвалась острой, пульсирующей болью.
Схватив с вешалки край своего осеннего пальто, я обернула им кисть и изо всех сил нажала на тяжелый засов. Замок поддался, щёлкнул. Я рванула дверь на себя.
Ничего.
Дверь даже не шелохнулась. Она стояла намертво, словно её впаяли в дверную коробку. Я навалилась на неё всем телом, ударила плечом, отчего в суставе отозвалась глухая боль.
- Помогите! – крикнула я в щель, но вместо голоса из горла вырвался только сиплый, обожжённый кашель.
Кто-то заблокировал дверь снаружи. Подпёр её чем-то тяжёлым – снаружи на площадке стоял старый дубовый сундук соседей – или вбил клинья. Ментальная картинка сложилась мгновенно: меня заперли. Это был не случайный пожар от старой проводки на первом этаже. Меня пришли убить.
Снизу шёл плотный поток горячего воздуха. Сквозь дверную щель выскочил первый язычок ярко-оранжевого пламени, слизав краску на наличнике. Температура в прихожей поднималась с пугающей скоростью.
У меня не было времени на панику. Когда ты восемь лет переводишь в судах уголовные дела, ты слишком хорошо знаешь, как быстро человеческое тело превращается в обугленный анатомический экспонат. Паника убивает раньше огня.
Мысли стали короткими, прозрачными и очень холодными.
Путь через дверь отрезан. Лестница горит. Оставался только один путь.
Я развернулась и побежала в глубь комнаты. Дым уже опустился до уровня груди, прижимая меня к полу. Глаза невыносимо щипало, слезы текли по щекам, смешиваясь с сажей. Я упала на четвереньки, судорожно хватая ртом оставшийся у самого пола относительно чистый воздух.
Ванная. Мне нужна была вода.
Ползая по ковру, я добралась до совмещенного узла. В кране тихо зашипело, и потекла тонкая, ржавая струйка – давление в городской сети уже упало. Я сорвала со сушилки махровое полотенце, подставила его под воду, мгновенно промочив насквозь. Зажала мокрой тканью рот и нос. Стало немного легче дышать.
Второй рукой я мертвой хваткой вцепилась в ремень сумки. Дневник. Цифры. Я не оставлю его здесь.
Я вылезла из ванной назад в комнату. За стеклом круглого окна мансарды бушевал штормовой балтийский ветер. Мансардное окно – сплошное круглое стекло в массивной дубовой раме, выходившее прямо на скат крыши. Высота четвертого этажа.
Дверь в прихожую с треском рухнула. В комнату ворвался ослепительный, ревущий вал огня. Сухие обои вспыхнули мгновенно, как порох. Волна жара ударила в спину с такой силой, что на мне затрещала ткань водолазки.
Я бросилась к окну.
Латунный шпингалет заклинило. Закис от времени и сырости. Я ударила по нему кулаком, защищённым мокрым полотенцем. Ещё раз. И ещё. Металл со скрежетом поддался.
Я рванула раму на себя. В комнату мгновенно ворвался ураганный ледяной поток воздуха с залива. Встретившись со свежим кислородом, огонь за моей спиной взревел с новой силой, превращая мансарду в доменную печь.
Рама окна нагрелась за секунды. Забыв об осторожности, я вцепилась левой голой рукой в деревянный оклад, чтобы вытолкнуть своё тело наружу, на скат крыши.
Кожа на ладони шипяще прикипела к раскаленному дереву. Дикая, нечеловеческая боль прошила руку до самого плеча, отдавшаяся вспышкой света в глазах. Я закричала – долго, пронзительно, заглушая гул пламени. Но руки не разжала.
Вывалилась грудью на обледенелую черепицу.
Ветер мгновенно подхватил меня, едва не сорвав вниз, в тёмную бездну. Жестяной жёлоб водостока был покрыт тонкой коркой льда. Пальцы левой руки не слушались – обожжённая ладонь превратилась в сплошную кровоточащую рану, на которой пузырилась кожа. Но я впилась правой рукой в край слухового окна, а ногами уперлась в скользкие выступы черепицы.
Из круглого окна за моей спиной вырывался пятиметровый факел огня. Чёрный дым уходил в штормовое небо Зееграда.
Я ползла по скату крыши на корточках, прижимаясь всем телом к мокрому, ледяному камню. Ветер рвал пальто, забивал дыхание мокрой крошкой снега. Левая рука немилосердно горела, каждое прикосновение к льду отзывалось судорогой. Но я ползла вперед, к пожарной лестнице на торце дома.
Метр. Ещё метр. Скользкая черепица уходила из-под ног.
Я зацепилась ногой за ржавый край снегозадержателя, перевалилась через парапет и нащупала ногой верхнюю металлическую перекладину пожарной лестницы. Пальцы правой руки намертво сжались на ледяном железе.
Спускаясь вниз по ржавым ступеням, я не смотрела под ноги. Внизу уже вопили сирены, мигали сине-красные проблесковые маячки, собиралась толпа глазеющих соседей.
Когда мои ноги касались асфальта, колени подкосились. Я рухнула на корточки прямо в грязную талую кашу, сжимая неповрежденной рукой сумку.
Она была со мной. Дневник был со мной.
Ко мне тут же подскочил молодой пожарный в тяжелой робе, пахнущий гарью и мокрой тканью. Он подхватил меня под мышки, сдёргивая с опасного пятачка перед горящим фасадом.
- Девушка! Вы живы?! Из мансарды вылезли?!
Я не могла ответить. Зубы выбивали бешеную дробь, в горле застрял сухой ком сажи. Я просто смотрела вверх, где моя любимая квартира, мои книги, мои словари, моя скромная, выстроенная по кирпичику жизнь превращалась в пылающий ад. Круглое окно светилось, как глаз циклопа.
- МЧС уже здесь, скорая едет! – кричал пожарный, укутывая меня в какое-то грязное брезентовое покрывало.
К нам подошёл старший расчета – грузный, усатый мужчина с закопченным лицом. Он поднял забрало каски, посмотрел на выбитую входную дверь первого этажа, затем на меня.
- Ты хозяйка с верхнего этажа? – спросил он угрюмо.
Я молча кивнула.
- Как спаслась?
- Через... окно, – просипела я, едва выталкивая слова из сожжённой гортани. – Дверь... заперта.
Пожарный переглянулся со своим сотрудником. На его лице не было удивления. Только усталая, злобная досада.
- Я так и понял, – буркнул он, сплёвывая на асфальт под ноги. – Входную дверь на площадке третьего этажа снаружи дубовым комодом заперли. И подперли ломом. Чистый поджог, дочка. Кто-то очень хотел, чтобы ты оттуда не вышла. Подвал пролили соляркой, вспыхнуло за три секунды.
Поджог.
Слово прозвучало весомо, окончательно, обрубая последние сомнения.
Они не стали ждать завтрашнего заседания. Они не стали проверять, стану ли я молчать, как велел Шмелёв. Как только я вышла из дома прокурора, механизм ликвидации был запущен. О моем визите и о том, что я знаю про фальшивку, знал только один человек.
Олег Викторович Шмелёв.
Холодная волна осознания накрыла меня с такой силой, что боль от ожога на секунду отступила. «Андрей бы тобой гордился... как никто». Он не просто прощался со мной. Он выносил мне приговор. Копии записей, которые я отдала ему, прямо сейчас, вероятно, горели в камине его уютного кабинета. А настоящий дневник... Настоящий дневник тяжело давил на ребро сквозь кожаную сумку.
Я инстинктивно прижала сумку к груди обожжённой ладонью. Острый прострел боли вернул меня в реальность.
- Скорая! Дорогу скорой! – закричали в толпе.
Я поняла, что если сейчас сяду в карету скорой помощи, меня зафиксируют. Внесут в списки. Оформят в больницу. А там меня найдут через десять минут. В этой системе у них везде были свои люди.
Пока пожарные отвлеклись на прибывших врачей, я затерялась среди толпы зевак, собравшихся за лентой оцепления. Соседи охали, снимали горящий дом на телефоны, кто-то плакал. На меня в мокром, перемазанном сажей пальто никто не обращал внимания.
Я подошла к пожилой женщине из дома напротив – тете Маше, которая выбежала на улицу в одном халате и теплом платке.
- Тетя Маша, – тихо позвала я.
Женщина вздрогнула, всплеснула руками:
- Верочка! Господи, живая! А мы думали, ты там...
- Тетя Маша, дайте телефон, пожалуйста, – попросила я, старательно пряча изуродованную левую руку в карман пальто. – Мой сгорел. Мне нужно срочно позвонить.
- Да-да, конечно, на, возьми! – она суетливо вытащила из кармана халата старенькую «нокию».
Пальцы правой руки дрожали, когда я набирала единственный номер, который помнила наизусть. Номер Даши Мельниковой. Моей подруги, криминального репортёра городского портала «Зееград.Live». Единственного человека в этом городе, который не был связан с судами, прокуратурой и портом.
Трубку сняли на третьем гудке.
- Да? – сонно и раздраженно ответила Даша.
- Даша. Это Вера, – выдохнула я в динамик. – На меня напали. Мой дом горит. Приедь за мной. Срочно.
Пауза на том конце провода длилась ровно одну секунду. Сонливость из голоса Даши испарилась мгновенно.
- Где ты?
- На углу Каштановой и Портовой. В толпе. Быстро, Даша. Пожалуйста.
- Пять минут. Сиди в тени, ни с кем не говори.
Я вернула телефон плачущей тете Маше, прошептала слова благодарности и зашла за массивный ствол старого каштана, стоящего чуть отдаленнее от спасательных машин. Вспышки сирен резали темноту. Дом догорал. Четвертый этаж провалился внутрь, выбросив в небо сноп золотых искр.
Ровно через шесть минут у тротуара со скрежетом затормозил обшарпанный ярко-желтый «Фольксваген Гольф» Даши. Дверь со стороны пассажира мгновенно распахнулась.
Я выскользнула из тени и прыгнула на сиденье. Машина сорвалась с места еще до того, как я успела хлопотать дверью.
Даша – рослая, громкая девица с короткой стрижкой и вечным ярким беретом набекрень – перестроилась в крайний ряд и вдавила педаль в пол, уводя машину в глубь спальных районов. Она бросила на меня быстрый, цепкий взгляд опытного репортёра. Заметила сажу на лице, оборванную полу пальто, ссутулившиеся плечи.
- Ты цела? – спросила она резко, но в её голосе пробивалась дикая тревога.
- Ладонь... обожгла, – пробормотала я.
Даша молча потянулась к бардачку, вытащила оттуда баллончик с пантенолом и бинт.
- Залей и забинтуй. Потом расскажешь.
Я зубами сорвала колпачок с баллончика, щедро запенила белой охлаждающей массой изуродованную кожу ладони. Острая боль немного утихла, сменившись тупой, пульсирующей ломотой. Правой рукой я коряво запеленала кисть бинтом.
И только когда работа была закончена, меня накрыло.
Это пришло внезапно. Плотину внутри прорвало. Плечи затряслись, из глаз брызнули слезы, смывая сажу с щек. Я уткнулась лицом в колени и зарыдала – беззвучно, тяжело, с глухими всхлипами. Заплакала по своей сгоревшей квартире, по вещам отца, по своей наивной вере в то, что дядя Олег меня защитит. По тому миру, который развалился на куски за одну-единственную ночь.
Даша не утешала меня. Она не гладила по голове и не произносила глупых фраз вроде «всё будет хорошо». Она просто молча вела машину, сворачивая в тёмные переулки, увеличивая дистанцию между нами и пепелищем.
Через пять минут я вытерла слезы рукавом пальто. Всхлипнула в последний раз. Всё. Лимит слабости был исчерпан.
Я потянулась к бардачку, вытащила оттуда блокнот Даши и шариковую ручку.
- Что ты делаешь? – спросила Даша, не отрывая взгляда от дороги.
- Записываю время, – ответила я, старательно выводя неслушающимися пальцами цифры на чистом листе.
- Какое время?
- 03:15 – проснулась от запаха дыма. 03:22 – вышла через окно мансарды. 03:30 – прибытие первого расчета МЧС. 03:41 – звонок тебе. 03:47 – ты меня забрала.
Даша на секунду отвлеклась от дороги, посмотрела на меня как на сумасшедшую:
- Лисовская, ты только что едва не сгорела заживо! Зачем тебе эти цифры?!
- Потому что слова улетают, Даша, – ровным, восстановившимся голосом произнесла я, переворачивая страницу блокнота. – А цифры остаются. Это алиби. Это алиби моего выживания.
Машина остановилась у обочины неподалёку от старого парка. За окном начинало медленно светать. Небо приобрело грязно-свинцовый оттенок. Шторм постепенно утихал, оставляя после себя мелкую морось.
Даша заглушила двигатель, повернулась ко мне всем телом и достала свой профессиональный фотоаппарат – тяжелый «Никон» с большим объективом.
- Я сделала несколько снимков, когда подъезжала к твоему дому, – сказала она уже серьезно, без тени привычной иронии. – Толпа, пожарные, фасад. Сняла на всякий случай, пока спасатели не перекрыли обзор. Давай посмотрим, может, пригодится для заявления в полицию.
Она включила небольшой жидкокристаллический экранчик на задней панели камеры и начала прокручивать кадры.
Я равнодушно смотрела на яркие снимки. Горящая крыша. Моё круглое окно. Пожарная машина. Толпа зевак, стоящих за красной лентой оцепления. Люди в пижамах, соседи с верхних этажей...
- Стоп, – тихо сказала я.
- Что? – Даша замерла, палец застыл на кнопке прокрутки.
- Верни на один кадр назад. И приблизь левый угол. Там, где стоят машины скорой.
Даша послушно нажала колесико зума. Изображение на маленьком экране увеличилось, распавшись на мелкие пиксели, но детали всё равно читались отчетливо.
На заднем плане, чуть в стороне от подсвеченной синим светом кареты скорой помощи, стоял высокий мужчина в тёмной куртке. Он не смотрел на горящий дом. В отличие от остальных глазеющих соседей, его не интересовал огонь.
Он смотрел прямо в объектив. На его лице играла спокойная, едва заметная полуулыбка. Из уголка рта торчала деревянная зубочистка.
Я узнала это лицо мгновенно. Память безжалостно выдернула картинку из глубокого детства. Двадцать лет назад. Дача Шмелёва. Этот самый человек в спортивном костюме сидит на веранде и пересчитывает пухлую пачку долларов, пока дядя Олег жарит шашлыки.
Дмитрий Кравец. Бывший оперативник. Личный «решала» и палач прокурора Шмелёва. Человек, который выполнял для него самую грязную работу, которую нельзя было светить в официальных отчётах.
Он стоял у моего горящего дома и ждал, когда из дверей вынесут мой труп.
- Ты его знаешь? – прошептала Даша, чувствуя, как изменилась моя поза.
- Да, – я медленно подняла глаза на подругу. – Это человек Шмелёва.
В салоне машины завладела мертвая, оглушающая тишина. За окном окончательно рассвело. Серый балтийский день вступал в свои права, окрашивая всё вокруг в цвет мокрого бетона.
Я вытащила из сумки свой чёрный рабочий дневник, положила его на колени и провела неповреждённой рукой по обложке.
Теперь я знала всё. Шмелёв подменил протокол. Шмелёв послал Кравца сжечь меня в собственной квартире. Прокуратура, полиция, суды – вся эта городская машина стояла за их спинами.
У меня не осталось никого. Ни друзей во власти, ни дома, ни имени. Всё, что у меня было, – это обгоревшая ладонь и дневник с тайм-кодами.
ГЛАВА 5
Серый утренний свет еле пробивался сквозь плотные жалюзи в небольшой двухкомнатной квартире Даши. В воздухе стоял стойкий запах аптечного мазевого медикамента, пережаренного кофе и подгоревшего тоста.
Я сидела на широком диване, поджав под себя ноги. Левая кисть, плотно запеленованная бинтом поверх толстого слоя пантенола, лежала на подушке, отзываясь на каждое движение тупой, тяжелой пульсацией. Правой рукой я неловко держала керамическую кружку с горячим чаем.
Даша ходила по комнате в просторном домашнем халате, нервно щелкая зажигалкой и то и дело поглядывая на свой ноутбук, где крутилась лента новостей «Зееград.Live».
- Главная новость утра, – пробурчала она, не выпуская из зубов незажжённую сигарету. – «Ночной пожар в мансарде на Каштановой. Предварительная причина – замыкание электропроводки». Смотри, как оперативно. МЧС еще пепелище не пролило, а в пресс-службе уже готова идеальная версий.
- Они торопятся, – ровно ответила я, глядя на темнеющую за окном морось. – Чем быстрее закроют дело об обычной аварии, тем меньше вопросов возникнет к запертой снаружи двери.
В дверь позвонили.
Звук был коротким, требовательным и сухим. Я вздрогнула, едва не всплеснув чай из кружки на джинсы. Даша мгновенно замерла, опустила зажигалку и вопросительно посмотрела на меня.
- Ты кого-то ждала? – шепотом спросила я.
- Нет. Но если бы это был Кравец, он бы не стал звонить в звонок.
Даша тихо подошла к двери, глянула в глазок и облегченно выдохнула:
- Это Горелова. Одна. В форме.
Я быстро опустила кружку на стол и сунула сумку с дневником под диванную подушку. Инстинкт, доведенный до автоматизма: никогда не оставлять цифры на виду.
Следователь Ирина Горелова вошла в квартиру, не снимая форменного пальто. Тридцать шесть лет, всегда подтянутая, с сухим строгим лицом и гладко зачесанными в пучок темными волосами. Сегодня она выглядела уставшей. Под глазами залегли серые тени, а в руках она сжимала кожаный планшет для протоколов.
- Здравствуй, Вера, – она кивнула мне, отказываясь от предложенного Дашей стула. – Я ненадолго. Официальный опрос. В больницу ты не поехала, пришлось искать тебя через Мельникову.
- Я в порядке, Ирина Сергеевна, – я попыталась изобразить спокойную улыбку, но сухие, обожженные дымом губы отозвались болью. – Просто ожог.
Горелова достала из планшета бланки, щелкнула дешевой шариковой ручкой.
- Напиши объяснение. Что видела, во сколько проснулась, включала ли обогреватель. МЧС дает предварительную причину – проводка в перекрытиях. Дом старый, перегрузка сети.
- Это был поджог, – прямо сказала я, глядя ей в глаза. – Дверь на площадку была заблокирована снаружи дубовым комодом. Старший пожарного расчета сам мне это сказал.
Горелова на секунду замерла. Её палец с ухоженным ногтем застыл на строчке бланка. Она не подняла глаз, но я заметила, как слегка напряглись мышцы на её скулах.
- Старший расчета выразил свое личное мнение до проведения пожарно-технической экспертизы, – сухо, отрегулированным канцеляритом ответила она. – В состоянии стресса тебе могло показаться...
- Мне не показалось. Меня пытались сжечь заживо в собственной квартире.
Горелова наконец подняла взгляд. В её серых глазах не было злобы или фальши. Там был простой, понятный человеческий страх. Страх женщины, которая проработала в системе десять лет и прекрасно понимала, где пролегает граница между обычной уголовщиной и вещами, в которые лучше не совать нос, если хочешь дожить до пенсии.
- Вера, – она понизила голос, сделав шаг ближе к дивану. – Тебе сейчас нужно думать о здоровье. И... о своей репутации.
- О репутации? – переспросила я.
- Вчера после заседания суда в прокуратуре было закрытое совещание, – Горелова обернулась на Дашу, но та демонстративно отвернулась к окну, делая вид, что занята телефоном. – Повисла пауза. Понимаешь, в областном управлении... скажем так, появились серьезные сомнения в качестве твоих последних переводов.
Воздух в комнате словно стал плотнее.
- В качестве моих переводов? – медленно повторила я, чутко ловя каждое слово.
- Говорят, что ты могла допустить системные ошибки из-за личной предвзятости или переутомления, – Горелова вздохнула, аккуратно убирая ручку в карман. – В частности, по делу Феррары. Прокуратура готовит служебную проверку. Если эксперты подтвердят искажение смысла показаний... тебе грозит отвод от дел. И, возможно, статья за заведомо ложный перевод.
Я смотрела на неё и ощущала, как внутри закипает холодная, ледяная ярость.
О «сомнениях в качестве перевода» знал только один человек. Человек, которому я вчера вечером лично принесла копии своего дневника. Олег Викторович Шмелёв.
Он не просто отдал приказ о поджоге. Он заранее подготавливал юридическое алиби для фальшивки. Если я погибну в пожаре – скажут, что переводчица испугалась разоблачения и совершила суицид. Если выживу – объявит меня сумасшедшей или купленной людьми Раевского, чьи переводы не стоят и бумаги, на которой отпечатаны.
Ложный друг. Человек, который улыбался мне в тёплой прихожей, отпаивал чаем и говорил, что отец бы мной гордился, прямо сейчас методично уничтожал мою жизнь.
- Я поняла вас, Ирина Сергеевна, – тихо сказала я, забирая у неё бланк объяснения. – Я напишу всё, что считаю нужным.
Горелова забрала заполненный правой рукой листок, бегло глянула на кривые строчки и убрала в планшет.
- Сиди дома, Вера. Не лезь никуда. Это не твоя война.
Когда за следователем закрылась дверь, Даша резко обернулась:
- Ты слышала её?! Они шьют тебе дело! Они хотят сделать тебя козлом отпущения!
- Я слышала, – ответила я, вставая с дивана. – Даша, включи фотоаппарат.
Подруга молча достала «Никон», щелкнула тумблером и открыла на экране тот самый ночной снимок с пожара.
Я наклонилась над маленьким дисплеем. Снова приблизил левый угол. Мужчина в тёмной куртке у машины скорой помощи. Спокойная полуулыбка, зубочистка в уголке губ. Дмитрий Кравец.
- Ты сказала, что видела его в детстве? – спросила Даша, вглядываясь в зернистое пиксельное лицо.
- На даче у Шмелёва, – ответила я, помня ту веранду и пачки долларов. – Двадцать лет назад. Он был его «личным оперативником», когда дядя Олег еще работал в районном отделе. Потом Кравца уволили из органов с треском – за превышение полномочий и жесткие допросы. Но из обоймы Шмелёва он не выпал. Стал его правой рукой. Человеком для задач, которых нет в процессуальном кодексе.
Я отошла от стола и подошла к окну. Осторожно отогнула пластиковую полоску жалюзи, глядя во двор.
Двор у Даши был стандартным для немецкой застройки Зееграда – колодец из красного кирпича, окруженный старыми липами и ржавыми сушилками для белья.
У самого выезда из арки стоявшая неприметная тёмно-серая «Ауди» с затонированными стёклами. Двигатель работал на холостых оборотах, из выхлопной трубы вырывался тонкий струйка пара. На лобовом стекле не было никаких спецпропусков, но машина стояла прямо под знаком «Остановка запрещена», и проехавший мимо патрульный экипаж полиции даже не притормозил.
Я присмотрелась. На водительском сиденье блеснул огонёк зажигалки. Человек внутри наклонился, и в боковом зеркале на секунду отразился знакомый профиль.
Кравец.
Он не прятался. Он стоял под окнами квартиры журналистки и просто ждал, когда я совершу ошибку. Выйду в магазин. Поеду в прокуратуру. Сдамся в полицию.
Картина мира собралась полностью, без единого зазора.
Полиция – его. Они не стали оформлять поджог, списав всё на проводку. Прокуратура – его. Шмелёв лично курирует процесс Раевского и уже готовит списание моих переводов в утиль. Город – его. Любой шаг, который я сделаю в сторону официальных органов, приведет меня прямо в руки Кравцу. В этой игре у меня не было ни одного юридического шанса. Любая жалоба будет перехвачена. Любое заявление подшито к делу о моей «неадекватности».
Я отпустила жалюзи.
- Он там? – шепотом спросила Даша, подходя со спины.
- Да. Стоит у арки.
- Я вызываю наряд. Пусть проверят документы!
- Даша, наряд приедет, пожмет ему руку и уедет, – я повернулась к подруге. – Ты разве не понимаешь? Они закрыли город. Вся эта система – от районного следователя до заместителя прокурора области – работает на одну задачу. Им нужно сдать порт «Нордлайну» и засадить Раевского. Я в этой схеме была просто удобным штемпелем. А теперь стала опасным свидетелем.
Даша побледнела, судорожно сжав в кулаке свой фотоаппарат.
- И что нам делать? Сидеть здесь?
- Тебе – сидеть здесь и делать вид, что ничего не произошло. Пиши статьи про пожары, занимайся своей работой. Если они поймут, что ты в деле, они уничтожат и тебя.
- А ты?!
Я посмотрела на свою забинтованную руку, потом на сумку, лежащую под подушкой дивана. В ней лежал черный дневник. Цифры, которые они не смогли сжечь.
В Зееграде была только одна территория, куда Кравец и Шмелёв не могли зайти с обыском или силовым захватом без санкции суда и риска получить ответную пулю. Одно место, где законы областной прокуратуры бессильны перед законами верности и силы.
Усадьба смотрителя маяка на косе.
Марк Раевский. Человек, находящийся под домашним арестом. Человек, которого обвиняют в убийстве, и на щиколотке которого висит электронный браслет. Он заперт в своем доме, но именно его люди контролируют портовую косу. И именно ему правда о фальшивом протоколе нужна так же остро, как и мне. Чтобы выжить.
Это было безумием. Судебный переводчик, восемь лет безупречно служивший закону, идет за защитой к главе криминального синдиката. Если об этом узнают в суде – моя карьера уничтожена навсегда. Меня судят как сообщницу.