Слово против слова. Переводчица

ГЛАВА 6

Свинцовый балтийский день за окном больше напоминал глубокие сумерки. Было два часа дня, но над косой висела настолько плотная, тяжёлая туча, что в кабинете на втором этаже «Маяка» пришлось оставить включённым настольный торшер. За панорамным стеклом шторм брызгал ледяной моросью, смешанной с песком и мелкой крошкой мокрого снега. Ветер бился в бетонные стены усадьбы с глухим, ритмичным гулом, от которого внутри старой кирпичной башни маяка вибрировала чугунная винтовая лестница.

Я сидел за массивным столом из морского дуба, опираясь локтями о полированную поверхность, и смотрел на экран рабочего терминала. На правой щиколотке под штаниной привычно давил пластиковый корпус электронного браслета. Тусклый зелёный огонёк датчика мигал раз в тридцать секунд, исправно отправляя на пульт ФСИН подтверждение: подследственный Раевский никуда не сбежал. Он на месте.

Я не спал одиннадцать часов. С того самого момента, как в три часа ночи Корсак передал по рации первое короткое сообщение: «На Каштановой горит мансарда. Пожарные машины уже на улице».

Все эти одиннадцать часов превратились для меня в один непрерывный, затянувшийся приступ ярости, которую приходилось давить внутри себя с силой гидравлического пресса.

Мои люди, сидевшие в неприметной машине в квартале от её дома, зафиксировали поджог сразу. Но выполнить мой приказ - не вмешиваться без прямой угрозы её жизни - они не успели. Вера Лисовская спаслась сама. Без помощи МЧС, без помощи полиции и без помощи моих бойцов. Выбралась через круглое окно под самой крышей, проползла по обледенелой черепице, сорвала кожу на ладони о раскалённую металлическую раму и спустилась по ржавой пожарной лестнице до того, как к дому подоспели кареты скорой помощи.

В четыре утра её забрала подруга-репортер, Даша Мельникова. В восемь утра у выезда из двора Мельниковой встала серая «Ауди» Димки Кравца. Около десяти утра в квартиру приходила следователь Горелова.

Каждый час Корсак присылал сухие сводки. Я ходил по кабинету от окна к столу и обратно, ощущая себя диким зверем, попавшим в капкан собственного домашнего ареста. Я рвался в город. Хотел дать Корсаку приказ брать квартиру Мельниковой, ломать двери и вывозить Веру на косу силой, пока Кравец не дотянулся до неё второй раз. Корсак остановил меня одной фразой: «Если мы приедем с оружием, Марк Александрович, она решит, что мы люди Кравца. Она колючая, она станет сопротивляться. Она должна понять весь расклад сама».

Я вынужден был подчиниться логике своего начальника охраны. Вынужден был ждать.

А около часа дня Корсак прислал последнее короткое донесение: «Она ушла от Кравца. Спустилась в подвал, прошла через соседний двор в чужом пуховике. Села на пригородный «ПАЗик», следующий на косу».

Она ехала ко мне. Тридцать километров по разбитой дамбе, через штормовой ветер и мокрый снег, на древнем, дребезжащем автобусе.

Я поднял со стола стакан с остывшим черным кофе, сделал один глоток и поставил тяжелое стекло обратно. Пальцы были холодными, но внутри, под ребрами, все натянулось, как стальной трос на судовом вираже.

В четырнадцать часов ровно тишину кабинета прорезал сухой, металлический зуммер внутреннего телефона. Прямая линия с КПП у главных ворот усадьбы. Я снял трубку до того, как завершился первый длинный сигнал.

- Слушаю.

- Марк Александрович, - в динамике трещал дождь и завывал ветровой порыв. Говорил Старков, старший смены на воротах. Голос парня звучал растерянно, с трудом скрываемым изумлением. - Тут... женщина у ворот. Приехала на рейсовом автобусе, прошла пешком полтора километра от трассы под дождем. Мокрая насквозь, на ногах еле держится.

Сердце в груди сделало тяжелый, болезненный кувырок. Рёбра сжались, выбивая из легких остатки воздуха.

- Назови имя, - заставил я себя выдохнуть ровным, ледяным тоном.

- Не называет. Говорит только, что вы её ждали. Пропускать?

- Пропусти, - сказал я тихо. - Скажи парням, чтобы убрали оружие и не дергались. Проведи в дом. Лично.

- Понял.

Я положил трубку на рычаг, медленно поднялся из-за стола и провел тяжелой ладонью по лицу. Пальцы слегка дрожали. Я сжал кулак так, что суставы хрустнули, и шагнул к выходу из кабинета.

Когда я спустился по широкой гранитной лестнице в просторный холл первого этажа, тяжелая входная дверь из бронированного стекла уже открылась. На порог шагнула фигура в чужом, явно не по размеру огромном оливковом пуховике. С длинных полов куртки ручьями стекала вода, образуя на полированном сером граните темную, блестящую лужу.

Вера Лисовская.

Она медленно сдернула с головы мокрый берет. Короткие темные волосы прилипли ко лбу и вискам. Лицо было смертельно бледным, почти прозрачным, с тёмными провалами усталости вокруг серых глаз, а на правой щеке тёмным росчерком выделялась въевшаяся в кожу гарь. От неё пахло не морем и не осенней свежестью. От неё пахло горьким дымом сгоревшей пластмассы, мокрой шерстью и химической пеной противоожогового пантенола.

Её левая рука была глубоко спрятана в карман пуховика, но я сразу заметил, как неровно, одеревенело она держит это плечо. А правой рукой она мертвой хваткой прижимала к груди потертую кожаную сумку на длинном ремне.

Старков, стоявший за её спиной в мокрой штормовке, неопределенно помялся на пороге:

- Марк Александрович, на предмет опасных вещей...

- Выйди, - отрезал я, не сводя глаз с Веры. - И запри ворота на засов.

Старков коротко кивнул и бесшумно исчез за дверью, оставив нас вдвоем. В огромном холле слышно было только, как за стеклом беснуется балтийский шторм и как тяжело, прерывисто дышит женщина, стоящая на грани полного физического истощения.

Она сделала один неуверенный шаг вперед. Ноги в мокрых джинсах слегка качнулись, но она упрямо удержала равновесие. Подняла подбородок. В её серых глазах, всегда таких холодных и профессионально отрешенных на судебных заседаниях, сейчас горел сухой, отчаянный, почти безумный огонь.

- Я знаю, что вы не отдавали приказа, - произнесла она. Голос был сиплым, сожженным ядовитым дымом, но в нем не было ни единой ноты просьбы, жалости или мольбы. - И знаю, кто хочет, чтобы я за это умерла.

Пазл в моей голове завязался в один мертвый узел. Пахнущая гарью одежда, сажа на щеке, топорно забинтованная рука, чужой пуховик. Они не стали ждать завтрашнего заседания суда. Шмелёв и Кравец сработали на уничтожение.

Внутри меня вспыхнула ярость - чистая, ледяная, уничтожающая. Настоящая ярость, перед которой бледнели все мои прошлые портовые разборки. Они тронули её. Они пришли в её единственный дом и заперли дверь.

Я сдержал дикий порыв подойти, схватить её за плечи, проверить, насколько тяжелы ожоги. Заставил себя остаться на месте, в трех шагах от нее.

- Идем, - сказал я своим обычным коротким, плотным тоном. - На кухне тепло.

Мы прошли в просторную кухню - помещение из бетона, стали и тёмного дерева с длинным дубовым столом по центру. За окнами кухни стоял серый полумрак балтийского дня. Я подошел к кухонному блоку, нажал кнопку чайника, достал из шкафа чистое сухое махровое полотенце и положил его на край столешницы.

Вера не села. Она осталась стоять у кухонного острова, тяжело опираясь на него здоровой правой рукой. Левая так и оставалась задвинутой в карман пуховика.

- Сними это, - я указал подбородком на её мокрую куртку. - Ты промерзла до костей.

- Мне так нормально, - огрызнулась она.

Сухой, колючий, невыносимый характер. Даже перед лицом смерти, выбравшись из горящей мансарды и пройдя полтора километра по шторму от автобусной остановки, она пыталась строить между нами каменные стены.

Я не стал вступать в пререкания. Подошел сам. Не спрашивая разрешения, взялся за замок пуховика и расстегнул его одним коротким движением. Вера качнулась было назад, но опираться на раненую руку не смогла и осталась на месте, лишь сильно стиснув зубы. Я аккуратно снял с её худых плеч тяжелую, пропитанную ледяной водой ткань и отбросил на свободный стул.

Под курткой оказалась простая черная водолазка. И тут я во всех деталях увидел её левую кисть.

Рука была топорно, криво забинтована.. Сквозь белые витки марли проступали хлопья засохшей противоожоговой пены и сукровица. Бинт уже начал прилипать к травмированной коже.

Я сжал челюсти так, что в ушах отозвалось глухим звоном.

- Пожар? - спросил я тихим, опасным шепотом.

- Поджог, - поправила она, глядя прямо мне в глаза. - Прошлая ночь. Три часа. Дверь на площадку заперли снаружи и подперли комодом. Подвал пролили соляркой. Я вылезла через окно мансарды по обледенелой черепице. Руку обожгла о раскаленную ручку двери.

Она говорила об этом так, будто зачитывала протокол осмотра места происшествия. Сухо. Без единой слезы. Без эмоциональной шелухи. Только факты, время и цифры. И эта её железная выдержка ломала меня сильнее, чем если бы она билась в истерике на моем столе.

- Кто? - спросил я, хотя уже знал ответ из сводок Корсака.

- Кравец. Человек Шмелёва. Я увидела его на снимках Даши, когда выбралась из горящего дома. Он стоял у машины скорой помощи и ждал, пока вынесут мой труп. А сегодня утром к Даше пришла Горелова и прямо сказала, что в прокуратуре есть сомнения в моих переводах.

Я молча кивнул. Шмелёв готовился списать её показания в утиль, объявив нас сообщниками или сделав из нее сумасшедшую.

- Зачем вы пришли сюда, Вера Андреевна? - я сделал шаг назад, давая ей личное пространство, и оперся руками о край дубового стола. - Вы же прекрасно понимаете, что такое «Маяк»? Это дом человека, находящегося под домашним арестом. Человека, которого судит весь город. Если прокурорские узнают, что вы здесь, ваши показания не просто аннулируют - вас официально объявят моей купленной сообщницей.

- Я знаю, - она вытащила из своей сумки черный рабочий дневник и с глухим стуком положила его на дубовую столешницу. - Но у вас нет выбора. И у меня его тоже больше нет.

Она сделала короткую паузу, восстанавливая сбитое дыхание. Едкий дым все еще сидел у нее в легких, при каждом глубоком вдохе она едва заметно морщилась от тупой боли.

- Мне нужны ваши ресурсы, - произнесла она чеканно. - Мне нужна ваша охрана, ваши люди и ваши возможности в порту. Я должна найти Луку Феррару. Живым. Я должна заставить его повторить на камеру то, что он реально говорил на допросе. И мне нужно добраться до оригинальной видеозаписи, которая ушла на резервный сервер суда в день допроса. Сама я этого сделать не могу. Вся городская система - от патрульных до областной прокуратуры - ищет меня или готовится объявить вне закона.

Я слушал её и ощущал, как внутри растет дикое, почти безумное уважение к этой женщине. Она потеряла квартиру. Она едва не сгорела заживо. Её предал человек, которого она пятнадцать лет считала названным отцом. Но вместо того чтобы бежать из страны или плакать, она пришла в дом главы синдиката разрабатывать план контрнаступления.

- А что получите вы от меня, Марк Александрович? - продолжала она, делая шаг ближе к столу. - Вы получите мои официальные показания в суде. Я выйду на трибуну и под присягой заявлю, что протокол обвинения - фальшивка. Я докажу это тайм-кодами из моего дневника. Я развалю их уголовное дело против вас.

Переговоры. Чистая, прагматичная, жесткая сделка.

- Ценное предложение, - заставил я себя усмехнуться, хотя внутри всё кипело. - Но у любой серьезной сделки есть свои четкие условия. Назовите свои, Лисовская.

Вера выпрямилась. Её серые глаза сверкнули в тусклом свете дня, как свежезакаленная балтийская сталь.

- Первое условие, - чеканно выговорила она. - Я не лгу ради вас. Если в ходе нашего расследования выяснится, что вы действительно виновны в убийстве Лапина или в чем-то еще, я не буду вас покрывать. Я скажу в суде ровно то, что видела и слышала сама. Ни словом больше, ни словом меньше.

- Согласен, - сразу ответил я. По поводу Лапина моя совесть была чиста, и она это прекрасно понимала. - Второе?

- Второе условие, - она сделала паузу, и её жесткий взгляд впервые за весь разговор на секунду качнулся. - Вы меня не трогаете. Никаких прикосновений. Никаких попыток использовать мое уязвимое положение здесь. Месяц назад в суде вы смотрели на меня так, будто я ваша собственность. Забудьте об этом. Мы - союзники поневоле. Не больше. Если вы нарушите это правило - я уйду. Даже если снаружи меня будет поджидать Кравец.

Каждое её слово падало в тишину кухни, как тяжелые удары молота. Она жестко ставила границы. Защищалась от меня с той же бескомпромиссной яростью, с какой прошлым вечером спасалась от огня.

Я посмотрел на её бледное лицо, на сажу на щеке, на изуродованную рукавицу из бинтов.

- Принято, - тихо сказал я. - Никаких прикосновений. Пока ты сама не попросишь.

Она едва заметно нахмурилась от последней фразы, но вступать в споры не стала.

- Теперь мои условия, Вера, - я подался вперед, слегка нависая над столом. Мой голос стал низким, плотным, не терпящим возражений. - Ты живешь на верхнем этаже башни. Там есть отдельная комната с ванным узлом. Из дома ты не выходишь. Ни на шаг. Забором моя территория не ограничивается - за воротами безопасность заканчивается, там работают люди Кравца. Если тебе нужно будет поехать в город - ты едешь только с Корсаком. В чужой одежде. По моим маршрутам. Без споров и без самостоятельности. Если ты попытаешься сыграть в независимого детектива и выйдешь за ворота одна - я запру тебя в подвале. Ты меня поняла?

Она молчала три секунды, взвешивая мои слова. По её лицу было видно, как тяжело ей - привыкшей всё контролировать одиночке - отдавать контроль над своей жизнью чужому человеку. Тем более человеку с моей репутацией.

- Поняла, - наконец процедила она сквозь зубы.

В этот самый момент глухая тяжелая дверь кухни бесшумно приоткрылась.

В помещение вальяжной, хозяйской походкой вошел Бруно. Мой кане-корсо - огромный, свыше шестидесяти килограммов литых мышц, с искромсанными ушами и мордой в старых шрамах. Пёс, который не подпускал к себе никого, кроме меня и Корсака. На любых чужаков в доме он всегда реагировал глухим, вибрационным рыком, от которого у бывалых портовых мужиков подкашивались колени.

Я напрягся, готовый подать команду «Fermo» - стоять.

Бруно остановился посреди кухни. Его жёлтые глаза уставились на незнакомую женщину у стола. Пёс медленно повел широким носом, втягивая воздух, пропитанный запахом гари, пантенола и ледяной балтийской воды.

Вера не отпрянула. Она даже не вздрогнула. Просто повернула голову и посмотрела на монстра своими холодными серыми глазами.

Бруно сделал три неторопливых шага вперед. Подошел вплотную к Вере. Вытянул морду. Я затаил дыхание, пальцы на столе сжались в кулаки.

Пёс ткнулся массивным, влажным носом прямо в край её джинсов. Посопел. А затем... тяжелая, страшная голова кане-корсо медленно опустилась Вере на колени. Бруно глубоко, удовлетворенно вздохнул и прикрыл глаза, доверчиво прижавшись лобастой черепушкой к её ногам.

Впервые в своей жизни. Этот пёс не позволял притрагиваться к себе даже Гранину, проработавшему со мной шесть лет. Он игнорировал адвокатов, охрану, любых гостей. А сейчас он просто лежал у ног мокрой, пахнущей дымом женщины, признавая её своей.

Вера ошеломленно замерла. Её правая, неповрежденная рука инстинктивно опустилась на жесткую чёрную шерсть между ушами собаки. Пальцы мелко задрожали, вплетаясь в пёсий загривок. Бруно тише заурчал.

- Он... не кусается? - шепотом спросила она, не поднимая глаз.

- С чужими - калечит, - ответил я, чувствуя, как где-то под ребрами снова сворачивается тугой узел. - Тебя признал. Не знаю почему.

На самом деле я знал. Собаки чуют силу. Не внешнюю ругань или наглый оскал, а ту глубокую, настоящую жилу внутренней прочности, которую невозможно сыграть. Вера Лисовская была сделана из того же металла, что и эта усадьба.

Чайник на кухонном блоке закипел, издавая громкий щелчок.

Я подошел к шкафу, достал большую металлическую коробку - профессиональную аптечку с хирургическим набором, обезболивающими и современными ожоговыми гелями. Поставил её на стол рядом с её черным дневником.

- Сначала обработаем руку, - сказал я. - Потом я покажу тебе комнату. Корсак приедет через полчаса, начнет искать Феррару по портовым адресам.

Вера не стала спорить. Впервые за этот день в её осанке проступила тяжелая, накопившаяся усталость. Она аккуратно опустилась на кухонный стул, не снимая руки с головы Бруно. Пёс так и остался лежать рядом, охраняя её покой.

Я открыл аптечку. Достал стерильные медицинские ножницы, чтобы аккуратно разрезать прилипший к ране бинт. Мои пальцы легли на инструмент, но я не спешил начинать.

Я смотрел на неё - мокрую, обожженную, преданную всеми, но не сломленную. На женщину, которая перешагнула порог моего дома и подписала сделку с человеком, которого весь город считает чудовищем.

В моем подсознании, в тех глубоких, темных пластах моих собственных мыслей, куда я не пускал никого и никогда, - вспыхнула одна отчетливая, тяжелая мысль.

Вещь, которую я должен сказать ей - вещь о том, почему именно её подпись оказалась под фальшивкой, и о том, что я знал про охоту на неё ещё до этой ночи, - я не скажу сегодня.

Не сегодня, когда она едва держится на ногах от боли и усталости. Не сегодня, когда её единственным убежищем стал мой дом. Я утаю это. Я смолчу, как молчал целый год.

Потому что если я скажу ей эту правду прямо сейчас - она встанет, заберет свой дневник и уйдет обратно в шторм. А я скорее срежу свой электронный браслет и пойду под пули Кравца, чем позволю ей шагнуть за эти ворота.

ГЛАВА 7

Утреннее солнце пробивалось сквозь узкое круглое окно моей комнаты на самом верху кирпичной башни. Свет был серым, холодным, насквозь пропитанным балтийским туманом.

Я сидела на краю застеленной кровати, глядя на свою левую руку. Вчера поздно вечером Марк сам перевязал мне ожог. Его пальцы – широкие, с мозолями и тёмным шрамом на костяшке – касались моей кожи с пугающей, почти хирургической осторожностью. Он смыл дрянной пантенол, обработал рану охлаждающим гелем и наложил ровные, стерильные витки чистой марли. Без единого лишнего слова.

Сейчас рука почти не болела, оставив лишь тупую, пульсирующую ломоту.

Из зеркала над комодом на меня смотрела чужая женщина. Слишком коротко остриженные, еще хранящие запах дыма тёмные волосы, глубокие тени под серыми глазами и чужой серый свитер с чужого плеча – Марк принёс его накануне, сухо бросив, что мои джинсы и водолазка стираются. Свитер пах камином, сухой древесиной и дорогим табаком. Его запахом.

Снизу, с первого этажа, донёсся сухой, чёткий стук каблуков и громкий женский голос.

Я спустилась по чугунной винтовой лестнице. На кухне, за тем самым дубовым столом, где вчера заключалась наша сделка, сидела женщина лет пятидесяти. Безупречный тёмно-синий брючный костюм, короткая стрижка с серебряными прядями, тонкая сигарета в изящных пальцах. Она пила чёрный кофе и разглядывала разложенные на столе бумаги.

Эльвира Давидовна Штерн. Лучший адвокат по уголовным делам в области. Женщина, чьё появление в коридорах суда всегда заставляло прокурорских нервно переглядываться.

Марк стоял у панорамного окна, прислонившись плечом к раме, с чашкой в руках. У его ног привычной чёрной глыбой лежал Бруно. Заметив меня, пёс приподнял ухо и едва слышно постучал хвостом по гранитному полу.

– А вот и наша беглянка, – Эльвира Давидовна подняла на меня язвительный, но абсолютно трезвый и собранный взгляд. Она выпустила тонкую струю сигаретного дыма в сторону вытяжки. – Доброе утро, Вера Андреевна. Хотя добрым его назвать трудно.

– Здравствуйте, Эльвира Давидовна, – я подошла к столу, непроизвольно сжав левую руку в кулак.

– Садитесь, милая. Нам нужно обсудить минное поле, на которое вы только что зашли двумя ногами, – Штерн постучала ногтем по подлокотнику стула. – Марк рассказал мне о вашем... соглашении. С точки зрения чистого права – это абсолютное, законченное безумие.

Я молча опустилась на стул напротив неё.

– Давайте проговорим диспозицию, чтобы у вас не было иллюзий, – Эльвира Давидовна затянулась. – Если прокуратура или Кравец узнают, что вы находитесь в доме обвиняемого Раевского, дело закрыто. Но не в вашу пользу. Ваши показания о фальсификации протокола обесценят в ту же секунду. Обвинение заявит, что глава синдиката купил, запугал или соблазнил ключевого судебного переводчика. Против вас мгновенно возбудят дело о сговоре и заведомо ложном переводе, а Марка по совокупности нарушений режима отправят прямо в СИЗО №1. Без права на залог.

– Я понимала риски, когда ехала сюда, – тихо ответила я.

– Вы понимали их эмоционально, Вера Андреевна. А я раскладываю их юридически, – отрезала Штерн. – С этой минуты вас не существует. Официально вы исчезли. Ваша подруга Мельникова уже запустила в прессу слух, что вы в шоке уехали к родственникам в Петербург. Вы не выходите в сеть, не звоните никому и не подходите к окнам. Вы – призрак.

Марк отвернулся от окна, сделав шаг к столу:

– Эльвира, как дела по резервной записи?

– Плохо, – честно ответила адвокат, затушив сигарету в пепельнице. – Вчера в шестнадцать ноль-ноль я подала официальный запрос на истребование резервной копии видеозаписи допроса Феррары от двадцать четвёртого октября. Мне ответили, что на сервере произошел технический сбой. Файл повреждён.

Я вздрогнула. Папа был прав. Система уничтожала цифры так же легко, как подделывала слова.

– Но они не учли одного, – продолжала Штерн, хитро прищурившись. – У нас остался рабочий дневник Веры с тайм-кодами. И остался сам Феррара, которого нам нужно найти быстрее, чем его найдет Кравец. Корсак уже со с ног сбился в порту.

Эльвира Давидовна собрала бумаги в кожаную папку, поднялась и строго посмотрела на нас обоих:

– Я уезжаю в суд. Сидите тихо. И ради бога... соблюдайте дистанцию. Если я замечу хоть намек на личную связь между обвиняемым и свидетелем, я лично вышвырну вас обоих из этого процесса.

Когда за адвокатом закрылась тяжелая входная дверь, в доме снова установилась глухая, плотная тишина, разбавляемая только шумом шторма за стеклом.

– Пойдём, – негромко сказал Марк. – Я покажу тебе дом. Чтобы ты знала границы.