- -
- 100%
- +
Глава 1
Елена
— Одержимость — это не про любовь. Это про дефицит.
Я сделала паузу, позволяя звуку собственного голоса разбиться о старые дубовые панели амфитеатра третьей лекционной аудитории. Сто пятьдесят студентов третьего курса юридического факультета замерли. Даже парень на заднем ряду, последние полчаса увлеченно скролливший ленту, поднял голову от телефона.
— Когда мы изучаем сталкеров или серийных преступников с фиксацией на жертве, мы ищем не избыток чувств, — я поправила дужку очков, чувствуя, как привычная прохлада пластика возвращает мне абсолютный контроль. — Мы ищем дыру. Черную дыру в их психике, которую они пытаются заткнуть чужой жизнью. Объект одержимости — это не человек. Это пластырь на гниющей ране.
Девушка во втором ряду подняла руку, её глаза блестели от романтического романтизма, свойственного двадцатилетним. — Профессор Ланская, но ведь бывает же... ну, безумная любовь? Когда человек просто не может дышать без другого? В кино это выглядит красиво.
Я позволила себе едва заметную, горькую улыбку. Из тех, что маркетологи назвали бы «интеллектуальным шармом», а мой психотерапевт — «вытеснением».
— В кино, госпожа Соколова, это называется кассовым сбором. В уголовном праве — статьей за преследование, нарушением неприкосновенности частной жизни, а в худшем случае — умышленным причинением вреда. Если кто-то не может без вас дышать, это не любовь. Это астма. И лечить её нужно у специалистов, а не в романтических переписках.
По аудитории прошел смешок. Быстрый, легкий пинг-понг со студентами — моя любимая часть дня. Здесь, за кафедрой криминальной психологии, мир был логичным. Каждая девиация имела классификацию, каждый маньяк — понятный мотив, каждая травма — латинское название. На бумаге всё выглядело стерильно. Безопасно.
Я перелистнула слайд презентации. На экране появилось фото сгоревшего дома.
— Завтра вы присутствуете на открытом разборе дела Артура Шелла. Наш местный поджигатель. Шесть объектов за два года. Идеальный пример пиромании, переросшей в обсессию. Он сжигал дома только тех женщин, которые отказывали ему во внимании. Огонь для него — высшая форма обладания. Если я не могу согреться в твоих руках, я сожгу тебя дотла. Запомните этот паттерн. Вопросы?
Вопросов не было. Пронзительный звонок возвестил об окончании пары. Аудитория зашумела, упаковывая ноутбуки и пряча тетради.
Я медленно собирала свои вещи. Кожаный портфель, папка с распечатками, перьевая ручка. Мои пальцы коснулись гладкой поверхности стола. Мой маленький ритуал заземления. Никто из этих детей не знал, почему тридцатилетний профессор Ланская живет в квартире с тремя замками, не пользуется социальными сетями и никогда, абсолютно никогда не оставляет окна открытыми, если уходит из дома даже на пять минут.
Они видели холодный разум. Мой скелет в шкафу был надежно заперт на замок, ключ от которого я выбросила в реку еще семь лет назад.
К семи часам вечера город накрыл плотный, тяжелый октябрьский дождь. Воздух пах озоном, мокрым асфальтом и гниющими листьями — густой, почти осязаемый запах осени.
Я сидела в своем кабинете, когда мой телефон завибрировал на полированном дереве стола. Экран высветил имя: Судья Бородин.
— Слушаю, Виктор Сергеевич, — ответила я, прижимая трубку плечом к уху и продолжая просматривать заключение экспертизы по Шеллу.
— Елена Андреевна, добрый вечер, — голос старого судьи звучал непривычно хрипло и устало. — Извините за поздний звонок. Нам нужна ваша помощь. Завтрашнее заседание по делу Шелла. Вы заявлены как независимый эксперт от обвинения.
— Да, всё в силе. Моё заключение готово. Психиатрическая вменяемость присутствует, несмотря на явное обсессивно-компульсивное расстройство. Его место в тюрьме, а не в лечебнице.
— Дело усложнилось, — Бородин вздохнул, и я услышал шуршание бумаг на его конце провода. — Предыдущий адвокат Шелла взял самоотвод. Час назад в процесс вошел новый защитник со стороны обвиняемого.
Я нахмурилась, откладывая ручку. — И кто же этот камикадзе? Дело ведь проигрышное. Улики неопровержимы.
— Денис Кросс.
Имя повисло в тишине кабинета, словно капля чернил, упавшая в стакан с чистой водой.
Денис Кросс. Адвокат дьявола. Самый циничный, дорогой и результативный защитник этого города. Человек, который умудрялся вытаскивать из-за решетки торговцев оружием, коррумпированных чиновников и убийц, просто находя процессуальные ошибки в делах или филигранно уничтожая свидетелей на перекрестных допросах. О его жестком, почти садистском стиле ведения процесса ходили легенды.
— Кросс не берется за дела поджигателей-неудачников, если за этим ничего не стоит, — медленно произнесла я, чувствуя, как внутри просыпается профессиональный азарт, смешанный с легким уколом тревоги.
— Вот именно, — подтвердил Бородин. — Ему заплатил кто-то влиятельный. Возможно, Шелл поджег один из объектов не из-за своей «одержимости», а по заказу для устранения конкурентов, а его психический диагноз — лишь прикрытие. Кросс собирается разбить твою экспертизу в пух и прах, Лена. Он уже потребовал приобщить к делу альтернативное заключение и собирается допрашивать тебя лично. Он сделает всё, чтобы признать Шелла невменяемым и отправить его в частную клинику, откуда тот выйдет через полгода.
Я откинулась на спинку кресла, глядя на капли дождя, стекающие по оконному стеклу. Внутри меня что-то щелкнуло. Мой холодный, аналитический ум принял вызов.
Денис Кросс привык иметь дело со слабыми людьми, которыми можно манипулировать. Он привык ломать свидетелей, играя на их эмоциях. Но у меня не было эмоций. На работе я была машиной, состоящей из фактов и логики.
— Пусть пробует, — тихо, но твердо сказала я. — Моя теория безупречна, Виктор Сергеевич. Я обосную каждое слово своего заключения. До встречи в суде.
Повесив трубку, я открыла ноутбук и вбила в поисковую строку: «Денис Кросс, адвокат».
Экран осветил мое лицо бледным сиянием. С фотографий на меня смотрел мужчина лет тридцати пяти. Резкие, словно высеченные из мрамора черты лица. Безупречный костюм-тройка, идеально сидящий на широких плечах. Темные волосы, зачесанные назад. Но больше всего меня поразили его глаза. Светлые, почти прозрачные, с тяжелым, сканирующим взглядом хищника, который точно знает уязвимое место своей жертвы еще до начала боя.
На одной из видеозаписей пресс-конференции он слегка улыбался журналистам — цинично, одними уголками губ, транслируя абсолютное, граничащее с социопатией превосходство.
Я смотрела на него, и мое сердце почему-то сделало лишний, тяжелый удар.
— Ну что ж, господин Кросс, — прошептала я в пустой кабинет. — Давайте проверим, насколько крепка ваша броня.
Я закрыла ноутбук, взяла пальто и вышла в дождливую ночь, не подозревая, что игра, в которую я вступаю, уже давно вышла за рамки судебного регламента.
Глава 2
Денис
Запах победы всегда одинаков: это смесь дорогого парфюма, дешевого страха и едва уловимого аромата озона от кондиционеров в зале суда. И, черт возьми, я обожаю этот запах.
— На основании изложенного, руководствуясь статьями уголовно-процессуального кодекса, суд постановил: признать Резника Бориса Альбертовича невиновным ввиду отсутствия состава преступления…
Голос судьи монотонно бубнил финальные формулировки, но я уже не слушал. Я застегнул среднюю пуговицу своего темно-серого пиджака и не спеша начал собирать бумаги в кожаный портфель. Дело было сделано. Очередное «безнадежное» дело, как окрестили его в прессе.
Мой подзащитный, заместитель мэра по градостроительству, сидел рядом, и я буквально кожей чувствовал, как от него исходят волны облегчения, смешанные с липким, вонючим потом. Еще бы. Еще три часа назад он мысленно примерял тюремную робу за хищение четырех миллиардов из бюджета. Но прокуратура совершила одну-единственную, крошечную ошибку: они санкционировали обыск в его загородном доме на восемь часов раньше, чем ордер был официально зарегистрирован в системе.
Одна деталь. Один неверный таймштамп. И все их «неопровержимые» улики превратились в юридический мусор. Я просто взял этот мусор и швырнул его в лицо обвинению.
— Денис Александрович! Господи, вы волшебник! — Резник попытался схватить меня за руку, его пухлые пальцы дрожали от верноподданнического восторга. — Я перед вами в таком долгу… Давайте отметим? У меня есть закрытый клуб, лучшие девочки, виски тридцатилетний…
Я поднял руку, останавливая этот поток телячьего восторга. Мой взгляд, холодный и прямой, заставил его осечься на полуслове.
— Борис Альбертович, — мой голос прозвучал тихо, но в нем отчетливо послышался сухой хруст надламывающегося льда. — Мой гонорар составляет полмиллиона долларов. Выплатите его до конца недели, и мы будем в расчете. А праздновать… празднуйте со своими «девочками». Моя работа — вытащить вашу шею из петли, а не пить с вами на брудершафт.
Он сглотнул, его двойной подбородок смешно дернулся. — Да-да, конечно. Завтра же всё переведем.
Я не испытывал к нему ни капли сочувствия или уважения. Резник был вором. Мелким, жадным слизняком, который дорвался кормушки. Был ли он виновен? Безусловно. Знал ли я об этом? Естественно. Волновало ли это меня? Ни секунды.
Правосудие — это не про справедливость. Справедливость — это сказка для тех, кто не может позволить себе хорошего адвоката. Правосудие — это интеллектуальная игра. Математика, где вместо цифр используются законы. И в этой игре я всегда ставлю мат.
Выйдя из здания суда, я сразу попал под прицелы десятков телекамер. Вспышки слепили глаза, журналисты пихали друг другу локти, пытаясь просунуть микрофоны поближе к моему лицу. Дождь барабанил по их зонтам, создавая безумный, хаотичный ритм.
— Господин Кросс, как вы прокомментируете решение суда? — Денис, это правда, что ключевые улики были исключены по вашей инициативе? — Общественность возмущена этим приговором! Что вы скажете налогоплательщикам?
Я остановился на верхней ступени лестницы. Натянул на лицо свою фирменную, слегка циничную улыбку — ту самую, которую пресса называла «ухмылкой Люцифера».
— Скажу, что налогоплательщикам стоит нанимать более компетентных прокуроров, — спокойно произнес я, глядя прямо в объектив центрального телеканала. — Закон суров, но это закон. Если государство не умеет соблюдать собственные правила, не нужно винить в этом защиту. Всего доброго.
Я сбежал по ступеням к ждавшему меня черному Porsche Panamera. Мой водитель, Марк, преградил путь самым настырным репортерам, захлопнул за мной дверь и плавно тронул машину с места, унося меня прочь от этого цирка.
В моем офисе на тридцать четвертом этаже башни-небоскреба царила стерильная, почти осязаемая тишина. Минимализм в интерьере: стекло, темный мрамор, матовый металл. Никаких семейных фотографий, никаких сентиментальных безделушек. Только панорамные окна, за которыми расстилался тонущий в неоновых огнях и октябрьском дожде город.
Я налил себе порцию сухого японского виски, бросил в бокал один идеальный кубик льда и сел в кожаное кресло. Снял галстук, расстегнул верхние пуговицы рубашки. Адреналин после процесса медленно отступал, оставляя после себя привычную, глухую пустоту в груди.
Каждый раз одно и то же. Победа приносит кайф ровно на пятнадцать минут. Потом маска слетает, и ты остаешься наедине со своими демонами.
На краю стола лежала новая папка из плотной крафтовой бумаги. Без маркировки. Без имен. Только тонкая красная лента, стягивающая края. Я сделал глоток виски, чувствуя, как торфяной, обжигающий вкус разливается по языку, и потянул за ленту.
Внутри были материалы по делу Артура Шелла. Того самого пиромана, который кошмарил город последние месяцы.
— Ну и зачем ты мне сдался, поджигатель? — пробормотал я, перелистывая страницы.
Обычно я не брал подобные дела. Мелкая уголовщина, психические расстройства — это скучно. Здесь нет больших денег, нет политического веса. Но этот заказ пришел сверху. Очень сильно сверху. Один из моих постоянных клиентов, чье имя не произносят вслух даже в этих стенах, настоятельно «попросил» меня заняться Шеллом. Оказалось, пара домов, которые сгорели «из-за безответной любви» этого придурка, принадлежали фирмам-прокладкам одного очень известного теневого картеля. Шелл был идеальным козлом отпущения. Его нужно было не просто защитить — его нужно было признать невменяемым и спрятать в закрытую психиатрическую клинику. Надежно. Надолго. Чтобы он не успел сболтнуть лишнего следователям.
Задача ясная. Циничная. Как раз в моем вкусе.
Я лениво листал протоколы допросов, пока мой взгляд не зацепился за документ с синей печатью: «Судебно-психиатрическая экспертиза. Эксперт: Ланская Е. А.»
Я открыл вкладку с личным делом эксперта.
— Так-так-так… Что тут у нас? — я откинулся на спинку кресла, крутя бокал в руке. Лёд с тихим стуком ударялся о хрустальные стенки.
Елена Андреевна Ланская. Тридцать лет. Профессор криминальной психологии. Заведующая кафедрой. Автор монографии «Анатомия одержимости: девиации и контроль». Внушительный список научных трудов.
Рядом была прикреплена ее фотография для личного дела. Я прищурился, рассматривая снимок.
Обычно женщины из академической среды выглядят… предсказуемо. Либо уставшие от жизни синие чулки, либо нарочито мужеподобные карьеристки. Но профессор Ланская была другой.
Фотография была строго черно-белой. Никакого макияжа, лицо анфас. Темные волосы стянуты в тугой, безупречный пучок на затылке, открывая длинную, изящную шею. Строгие очки в тонкой оправе. Но её лицо… В нем была какая-то порочная, скрытая геометрия. Острые скулы, четко очерченные, пухлые губы, которые она, судя по всему, имела привычку поджимать, и глаза. Огромные, темные, смотрящие с фотографии с такой убийственной, ледяной проницательностью, что мне на секунду захотелось поправить воротник рубашки.
Она выглядела как святая, которая точно знает, как устроен ад.
Я открыл на втором мониторе базу данных, которую для меня собирала моя служба безопасности. О Ланской почти ничего не было в сети. Никаких инстаграмов, никаких фейсбуков. Ни одной личной фотографии из отпуска или ресторана. Живет одна. Квартира в тихом районе, но… три замка высшего класса безопасности на двери. Окна со специальным армированием.
Я провел пальцем по экрану, очерчивая контур её лица на фото. — Профессор в юбке, значит… Изучаешь одержимость на бумаге?
В её заключении по Шеллу не было ни одной зацепки для защиты. Текст был написан с хирургической точностью. Никакой воды, только факты, тесты, жесткая логика. Она буквально заколотила гроб моего подзащитного, лишая меня возможности сыграть на его «безумии». Она утверждала, что он полностью отдавал себе отчет в своих действиях.
Я почувствовал, как внутри меня, где-то глубоко под ребрами, начинает ворочаться опасное, хищное возбуждение. Это был вызов. Настоящий.
Большинство экспертов в суде ломаются легко. Достаточно задать пару двусмысленных вопросов, намекнуть на их некомпетентность, заставить занервничать — и они начинают путаться в терминах. Но Ланская не выглядела той, кто путается. Она выглядела как монолит.
— Ты думаешь, что контролируешь этот процесс, Елена? — тихо спросил я у пустой комнаты. — Думаешь, твои книжки защитят тебя от того, что я сделаю с твоей экспертизой в зале суда?
Я допил виски одним глотком. Обжигающая жидкость упала в желудок.
Она выстроила вокруг себя идеальную, стерильную крепость из теорий и графиков. Но я всегда любил разрушать крепости. Мне нравилось смотреть, как уверенность в глазах таких правильных людей сменяется паникой. Мне нравилось ломать их логику, заставляя обнажать свои истинные, грязные, человеческие эмоции.
Завтра в суде мы столкнемся лицом к лицу. Я устрою ей такой перекрестный допрос, который она запомнит на всю жизнь. Я заставлю эту ледяную королеву сойти с пьедестала.
Я закрыл папку, и звук удара плотной бумаги о стол прозвучал как выстрел стартового пистолета. Игра началась.
Глава 3
Елена
Зал заседаний номер четыре пах сухой бумагой, дешевой политурой и застарелым страхом. Это был концентрированный запах человеческих ошибок. Здесь, под серыми сводами городского суда, дождь за окном казался не природным явлением, а частью приговора — бесконечный, монотонный, смывающий остатки надежды.
Я поправила воротник своей блузки из тяжелого цвета слоновой кости шелка. Поверх нее на мне был строгий темно-синий жакет, застегнутый на все пуговицы. Моя броня. Мой идеальный контур.
Я сидела на скамье для экспертов, выпрямив спину так, словно проглотила стальную линейку, и намеренно не смотрела влево. Туда, где за столом защиты сидел он.
Но мне не нужно было смотреть, чтобы чувствовать его присутствие. Некоторые люди обладают такой избыточной, хищной энергетикой, что она физически вытесняет воздух из помещения. Каждые несколько секунд я слышала тихий, едва уловимый щелчок его дорогой перьевой ручки. Клик. Клик. Клик. Ленивый, размеренный ритм, бьющий по моим натянутым нервам.
— В зал суда вызывается эксперт обвинения, профессор Ланская Елена Андреевна, — провозгласил секретарь.
Я поднялась. Мои туфли на шпильках издали сухой, четкий звук на паркете. Один шаг. Второй. Я прошла мимо стола защиты. На секунду я заставила себя скользнуть взглядом по Денису Кроссу.
Он не писал. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, переплетя длинные пальцы на уровне груди. Его безупречный черный костюм казался поглотителем света. Когда наши глаза встретились, он не улыбнулся. Он просто чуть приподнял одну бровь, и в его прозрачных, почти стеклянных глазах мелькнуло что-то вроде… гастрономического интереса. Как будто перед ним поставили редкое, изысканное блюдо, которое он собирался препарировать серебряным ножом.
Я поднялась на трибуну, положила перед собой папку и положила ладонь на деревянный барьер. Холод дерева мгновенно отрезвил меня.
— Профессор Ланская, — прокурор, грузный мужчина с вечной одышкой, поднялся со своего места. — Пожалуйста, изложите суду суть вашего психологического заключения в отношении подсудимого Артура Шелла.
Я глубоко вдохнула. Воздух был тяжелым, но мой голос прозвучал ровно, как метроном.
— В ходе трех многочасовых сессий и анализа анамнеза подсудимого нами не было выявлено признаков временного помешательства или невменяемости в момент совершения преступлений. Артур Шелл страдает обсессивно-компульсивным расстройством, которое трансформировалось в пироманию. Однако его действия носили сугубо спланированный, системный характер. Огонь для него — это инструмент компенсации личной несостоятельности. Он выбирал объекты, рассчитывал время, пути отхода. Это не слепой импульс. Это расчет. Он полностью отдавал себе отчет в том, что делает.
В зале стояла тишина. Мой обвинительный вердикт звучал весомо. Шелл на скамье подсудимых сжался, его глаза бегали.
— Спасибо, профессор, — прокурор победоносно взглянул на судью. — У меня все.
Судья Бородин перевел взгляд на левую сторону зала. — Слово предоставляется защите. Господин Кросс, ваш перекрестный допрос.
Я перевела дыхание и крепче сжала края трибуны. Начинается.
Денис
Она была идеальна. До тошноты, до зуда под кожей идеальна.
Когда Елена Ланская шла к трибуне, я изучал её движения с чисто профессиональным, а может, и не совсем профессиональным любопытством. Шелковая блузка мягко обрисовывала контур её плеч, но под этой мягкостью чувствовался стальной стержень. Волосы были уложены волосок к волоску. Никаких украшений, кроме простых часов на тонком запястье. Она выглядела как само воплощение беспристрастной науки. Храм разума на каблуках.
Но когда она заговорила, я заметил кое-что еще. Маленькую, едва заметную деталь, которую пропустил бы любой другой человек в этом зале. Каждый раз, когда она произносила слово «одержимость» или «контроль», её левая рука чуть сильнее сжимала край трибуны, так, что костяшки пальцев белели.
Она боится этого дела, — подумал я, и губы сами собой растянулись в едва заметной ухмылке. — Или она боится меня.
Я медленно поднялся. Застегнул пиджак. Поправил манжеты со стальными запонками. Я не торопился, позволяя тишине в зале зазвенеть, сгуститься вокруг неё. Это мой любимый психологический трюк: заставить свидетеля ждать твоего первого шага.
Я подошел к трибуне, остановившись чуть ближе, чем требовал судебный этикет. Достаточно близко, чтобы уловить её запах. Никаких сладких цветочных духов. От неё пахло чем-то свежим, острым — как бумага нового романа, смешанная с едва уловимым ароматом цитрусовых. Чистота и дистанция.
— Профессор Ланская, — начал я, и мой голос, низкий и бархатистый, заполнил зал, отражаясь от стен. — Ваша речь была прекрасна. Поэтична, я бы сказал. «Инструмент компенсации личной несостоятельности»… Браво. Чувствуется слог человека, который проводит очень много времени наедине с книгами.
Елена чуть прищурилась за стеклами своих очков. Её губы сжались в тонкую линию. — Я провожу время наедине с фактами, господин Кросс.
— Фактами? — я усмехнулся, сделав шаг в сторону и заложив руки за спину. — Давайте поговорим о ваших фактах. В своем заключении вы утверждаете, что мой подзащитный действовал «рационально». Вы детально описываете его мотивы через призму вашей… весьма популярной монографии, верно? Как она называется? «Анатомия одержимости»?
— Именно так.
— Скажите, профессор, — я резко повернулся к ней, сокращая расстояние. — А сколько реальных пожаров вы потушили? Сколько раз вы лично стояли перед человеком, у которого в руках была горящая канистра с бензином, и смотрели в его глаза? Не через зеркало Гезелла в стерильной комнате допросов, не на страницах учебников, а там, в сырой, грязной реальности?
— Моя квалификация не требует от меня работы пожарного, господин Кросс, — ответила она, и в её голосе впервые звякнула сталь. Быстрый, точный удар. — Моя задача — анализировать психику преступника после факта преступления. И для этого мне не нужно пахнуть гарью.
В зале послышался тихий смешок. Я зафиксировал это. Профессор умеет держать удар. Отлично. Тем интереснее будет её ломать.
— Разумеется, — я наклонил голову, признавая её балл. — Пахнуть гарью — это удел нас, практиков. Но видите ли, в чем проблема… Ваша теория разбивается о банальную клиническую картину. Вы утверждаете, что Шелл полностью контролировал себя. Но при этом на странице сорок два вашего отчета вы упоминаете, что во время третьего поджога он оставил на месте преступления свои собственные часы. С гравировкой. С его именем.
Я подошел почти вплотную к трибуне, заглядывая ей прямо в глаза. — Ответьте мне, уважаемый профессор: это и есть та самая «жесткая рациональность» и «абсолютный контроль», о которых вы так красиво распинались перед судом? Или это поступок человека, чья рациональная часть разума была полностью затоплена психотическим аффектом?
Елена
Он атаковал агрессивно, грязно, пытаясь выставить меня кабинетным теоретиком, оторванным от жизни. Типичный Денис Кросс. В его глазах горел холодный, расчетливый азарт. Он стоял так близко, что я могла разглядеть серебряные искры в его серых радужках. От него пахло дорогим табаком, сандалом и дождем. Этот запах почему-то казался удушающим.
Мое сердце забилось быстрее, но не от страха — от ярости. Он думал, что поймал меня на противоречии.
— Вы вырываете факты из контекста, господин Кросс, — мой голос оставался ледяным, хотя внутри всё клокотало. — И делаете это намеренно, чтобы ввести суд в заблуждение. Оставленные часы — это не признак аффекта. Это паттерн «подписи» преступника. В криминальной психологии это называется «символическим присвоением территории». Шелл оставил часы не потому, что у него дрожали руки от безумия, а потому, что он хотел, чтобы жертва знала, кто именно разрушил ее жизнь. Это высшая форма эгоцентризма и контроля, а не его отсутствие.
— Символическое присвоение? — Кросс хмыкнул, его глаза опасно блеснули. Он оперся руками о край моей трибуны, вторгаясь в мое личное пространство так нагло, что я физически ощутила исходящее от него тепло. — Как удобно. Любую глупость, любую ошибку безумца можно упаковать в красивый латинский термин и выдать за гениальный план, верно? Вы, психологи, всегда находите объяснение постфактум. Вы строите лабиринты из слов там, где есть обычное, банальное человеческое несчастье и болезнь.
— Лабиринты строю не я, адвокат Кросс, — я подалась вперед, наше расстояние сократилось до каких-то тридцати сантиметров. Зал суда вокруг нас словно перестал существовать. Звуки дождя за окном затихали, растворяясь в электрическом напряжении, возникшем между нами. — Лабиринты строите вы. Чтобы вывести своего клиента из-под законного наказания. Вы не ищете истину. Вы ищете лазейку в законе. Вы защищаете монстра не потому, что верите в его болезнь, а потому, что вам нравится доказывать системе, что вы умнее ее. Это ваша собственная одержимость.