Закон волжского течения

Глава 1

Москва плавилась, как творожный сырок на забытом солнцепеке.

Термометр в монументальном немецком внедорожнике Полины Коршуновой еще сорок минут назад застыл на отметке в плюс тридцать четыре градуса, но по ощущениям за лобовым стеклом простирался сущий ад. Садовое кольцо стояло в глухой, безнадежной пробке. Раскаленный асфальт источал тяжелый, маслянистый дух, кондиционер в машине работал на пределе возможностей, надсадно подвывая где-то под капотом, а по радио какая-то невообразимо бодрая девица вещала о «настоящем карибском лете в столице».

Полина стиснула пальцы на кожаной оплётке руля. Её безупречный, отутюженный с утра брючный костюм из тончайшего серого льна, призванный демонстрировать клиентам строгую нотариальную элегантность, уже начинал предательски подминаться на спине. Нарочито аккуратная прическа — тяжелый узел темно-каштановых волос на затылке — казалась сейчас непомерной тяжестью.

Полина Коршунова любила порядок. Нет, не так: она боготворила порядок. В её тридцать два года вся её жизнь напоминала идеально выверенный нотариальный реестр, где каждая запись имела свой номер, дату и была заверена круглой печатью. Работа в престижной конторе в центре Москвы, строгий график, расписанный на две недели вперед, идеальная, прохладная однокомнатная квартира на Патриарших, где каждая вещь — от кофейной чашки до коврика в прихожей — знала свое строго отведенное место. Мужчин Полина в свою жизнь допускала дозированно, примерно так же, как сложные юридические дела: только после тщательной проверки документов и без каких-либо долгосрочных обязательств. Одиночество не пугало её, оно было её крепостью, её личной зоной абсолютного комфорта.

И вот теперь этот комфорт трещал по всем швам из-за одной-единственной глупости.

Все началось три дня назад, когда на её рабочий стол легло официальное уведомление из Светловодска — крошечного, затерянного на карте городка в Костромской области, где-то на самом берегу Волги. Извещение гласило, что её двоюродная тетка, Серафима Кузьминична Савёлова, скончалась на восемьдесят шестом году жизни, оставив Полине в наследство старинный деревянный дом и «имущество, в нем находящееся».

Полина едва помнила тетку Симу. В последний раз она видела её лет пятнадцать назад, еще девчонкой, когда родители в принудительном порядке отправляли её на пару недель «дышать речным воздухом». В памяти остались лишь смутные образы: огромные, до неприличия сладкие кусты малины у забора, вечный запах сушеных трав на веранде и тихий, скрипучий голос старухи, которая вечно что-то пересчитывала в своих бездонных сундуках. Родителей давно не было в живых, других близких родственников у Серафимы не осталось, и Полина оказалась единственной наследницей.

— Поля, ну это же абсурд! — заявила её помощница Катенька, когда Полина сообщила, что ей придется уехать на неделю. — Бросить контору в разгар июля? Ради чего? Ради полусгнившей избы в какой-то глухомани? Напиши отказ, пусть государство забирает! Ну или найми местного адвоката по доверенности, пусть продаст за копейки.

Полина тогда лишь строго посмотрела на Катеньку поверх очков в тонкой золотой оправе. Нанять кого-то? Доверить чужим рукам оформление документов? Для профессионального нотариуса Коршуновой это было сродни должностному преступлению. Наследство должно быть оформлено по закону, лично, с соблюдением всех юридических процедур. К тому же, в глубине души, за плотным слоем московского цинизма и профессиональной деформации, шевельнулось странное, давно забытое чувство. Светловодск... Там ведь когда-то было так тихо. Так спокойно. Никаких пробок, никаких капризных клиентов, делящих миллионные счета, никакой удушающей ответственности.

«Просто съезжу, подпишу бумаги, осмотрю дом, выставлю его на продажу и вернусь», — успокаивала она себя, продвигаясь вперед еще на три несчастных метра в районе Таганки.

Поездка воспринималась ею как досадная, раздражающая обуза. Настоящее насилие над её драгоценным расписанием. Ей пришлось перенести три важные сделки, извиниться перед постоянными клиентами и оставить контору на Катеньку, которая хоть и была исполнительной, но периодически путала параграфы Гражданского кодекса.

Час спустя Полина, наконец, бросила машину на подземной парковке своего дома, наспех покидала в огромный кожаный чемодан Samsonite несколько строгих блузок, пару джинсов (купленных когда-то для редких вылазок на корпоративные пикники и так ни разу не надеванных) и неизменные туфли-лодочки. Подумав, она добавила туда тяжелый ноутбук, папку с чистыми бланками и портативный принтер. Нотариус остается нотариусом даже в провинциальной ссылке.

На Ярославский вокзал она приехала в состоянии крайнего раздражения. Толпа, суета, крики носильщиков, тяжелый, липкий воздух перрона — всё это вызывало у неё почти физическое отторжение. Проводница ночного поезда Москва–Кинешма, полная женщина с усталыми глазами, посмотрела на дорогую одежду Полины и её холеные руки с безупречным французским маникюром с легким, едва заметным сочувствием.

— Куда вам, милая? — спросила она, проверяя электронный билет.

— До Светловодска, — сухо ответила Полина. — Точнее, до станции, которая ближе всего к нему. Там, кажется, автобус или такси?

— Автобус-то ходит, да только три раза в день, — вздохнула проводница. — Вы лучше частника возьмите. Там на привокзальной площади они вечно трутся. Только торгуйтесь, они с москвичей три шкуры дерут.

Полина заперлась в своем купе повышенной комфортности, включила кондиционер на полную мощность и попыталась работать. Но строгие юридические формулировки не лезли в голову. За окном мелькали серые подмосковные полустанки, постепенно сменяясь густыми, темными лесами. Поезд шел ходко, монотонно постукивая колесами, и этот ритм постепенно убаюкал Полину. Ей снился старый теткин дом, но почему-то в её сне окна дома были заколочены крест-накрест, а из-за двери доносился странный, ритмичный стук, похожий на падение тяжелых металлических предметов.

Проснулась она от того, что поезд резко дернулся и замер. За окном стояло серое, туманное июльское утро.

Станция встретила Полину сонной тишиной и оглушительным, совершенно непривычным для москвича воздухом. Здесь не пахло бензином и гарью. Воздух был густым, влажным, пропитанным ароматами скошенной травы, речной сырости и — внезапно — сумасшедшим, приторно-сладким запахом цветущей липы. Этот запах буквально сбивал с ног, окутывал плотным коконом, заставляя дышать глубже.

Полина сошла на щербатый асфальт перрона, волоча за собой тяжелый чемодан. Пассажиров, выходивших на этой станции, было всего трое: какая-то бабушка с огромной клетчатой сумкой и хмурый мужчина в камуфляжной куртке.

На привокзальной площади, которая представляла собой небольшой пятачок между растрескавшимся зданием вокзала советской постройки и глухой стеной старых тополей, действительно стояло несколько машин. В основном это были видавшие виды «Жигули» и потрепанные иномарки неопределенного возраста. Около одной из них — ядовито-желтой «Лады-Гранты» — курил невысокий, кепке набекрень мужчина лет пятидесяти.

Полина решительно направилась к нему. Обувь на тонкой подошве мгновенно почувствовала все неровности местного покрытия: асфальт здесь, казалось, помнил еще времена до исторического материализма — он был раскаленным, пошедшим волнами и глубокими трещинами, сквозь которые буйно пробивался подорожник.

— До Светловодска довезете? — спросила Полина, стараясь, чтобы её голос звучал максимально деловито.

Водитель неторопливо затушил сигарету о подошву старого кроссовка, окинул Полину оценивающим взглядом — от дорогих часов на запястье до стильного чемодана — и хитро прищурился.

— Отчего не довезти? Довезем. Полторы тысячи, красавица.

Полина на секунду замерла. Она прекрасно понимала, что расстояние тут от силы километров тридцать, и цена завышена как минимум вдвое. В ней проснулся азарт юриста.

— Восемьсот, — четко произнесла она. — И чек за поездку. Мне для отчета.

Водитель поперхнулся воздухом и с уважением посмотрел на пассажирку.

— Ну, чека у меня, положим, отродясь не было, мы люди простые... Ладно, давай за тысячу. И чемодан твой тяжеленный я сам в багажник закину. Идет?

— Идет, — кивнула Полина, понимая, что это разумный компромисс.

Машина тронулась, и Светловодск начал постепенно проявляться сквозь пелену дорожных впечатлений. Дорога вилась среди холмов, то приближаясь к величественной, зеркально-гладкой в утреннем свете Волге, то ныряя в густые перелески. Чем ближе они подъезжали к городу, тем сильнее менялся пейзаж. Современные безликие заправки и бетонные коробки складов исчезли, уступая место совершенно иному миру.

Светловодск оказался удивительно колоритным. Он располагался на высоком крутом холме, амфитеатром спускавшемся к реке. Городок словно застрял где-то на стыке девятнадцатого и двадцатого веков, бережно сохранив дух богатого купеческого поселения. Машина медленно ехала по узким улицам, и Полина, прильнув к стеклу, с удивлением разглядывала окрестности. Здания из красного кирпича с массивными коваными воротами соседствовали здесь со старинными деревянными домами, украшенными такой кружевной резьбой, что они казались игрушечными, сказочными теремами. Наличники окон были вырезаны с такой любовью и тщательностью, что Полина невольно залюбовалась: деревянные птицы, причудливые цветы, виноградные лозы.

Однако благостную историческую картину то и дело портили приметы нового времени. Кое-где старинные фасады были грубо зашиты дешевым пластиковым сайдингом сайдинга, на купеческих балконах висели спутниковые тарелки, а на центральной площади, прямо напротив величественного, хотя и облупившегося собора, красовался аляповатый супермаркет с ярко-красной неоновой вывеской.

— Приехали, — объявил водитель, сворачивая в тихий, зеленый переулок, круто уходящий вверх от набережной. — Улица Нижняя Набережная, дом двенадцать. Тетки Серафимы владения.

Полина вышла из машины и замерла. Жара в городе уже начинала вступать в свои права. На часах было всего девять утра, но асфальт под ногами уже дышал зноем, а воздух казался неподвижным и густым.

Дом тети Серафимы стоял на самой вершине холма. Отсюда открывался умопомрачительный, захватывающий дух вид на Волгу — широкую, ленивую, блестящую под первыми лучами июльского солнца, словно расплавленное серебро. На противоположном берегу зеленой стеной стоял бескрайний лес.

Сам дом был большим, двухэтажным. Первый этаж — основательный, сложенный из потемневшего от времени дикого камня, второй — деревянный, из толстых, почерневших бревен. Когда-то этот дом явно принадлежал зажиточным людям, возможно, тем самым купцам Савёловым, о которых упоминалось в семейных легендах. Но сейчас он выглядел запущенным и сиротливым. Огромный сад вокруг него зарос бурьяном, крапивой и дикой малиной. Старые яблони согнулись под тяжестью мелких, зеленых еще плодов. Веранда слегка покосилась, а резные наличники требовали срочной покраски.

Водитель выгрузил чемодан, получил свою тысячу рублей, пожелал Полине «не скучать в нашей глуши» и быстро уехал, оставив её один на один с тишиной.

Полина подошла к калитке. Та жалобно скрипнула, словно протестуя против чужого вторжения. В нос ударил резкий, густой запах полыни и крапивы. Она потянула за ручку тяжелой дубовой двери дома, достала из сумочки массивный старинный ключ, который ей передали в Москве вместе с документами, и попыталась вставить его в замочную скважину. Ключ не шел. Замок заржавел от речной сырости и не поддавался.

Полина чертыхнулась, уперлась каблуком в каменный порог и навалилась всем телом. Лодочка соскользнула, она едва не потеряла равновесие, чувствуя, как по спине начинает ползти капля пота. В этот момент за её спиной раздался громкий, сочный и удивительно бодрый голос:

— Да бог с тобой, милая! Кто ж так с замком-то воюет? С ним лаской надо, лаской! Он ведь Савёловский, еще царя Николая помнит, характерный!

Полина вздрогнула и резко обернулась.

У низкого штакетника, разделявшего два участка, стояла пожилая женщина. На вид ей было за семьдесят, но выглядела она на редкость крепкой и энергичной. На ней был пестрый ситцевый халат, поверх которого был повязан белоснежный, накрахмаленный фартук, а на голове красовался легкомысленный соломенный козырек от солнца. В руках женщина держала большую глиняную миску, доверху наполненную крупной, истекающей соком вишней.

— Здравствуйте, — настороженно произнесла Полина, поправляя съехавшие на нос очки.

— И тебе не хворать, москвичка! — женщина ловко толкнула калитку и размашистым шагом направилась прямо к Полине. — Я баба Надя, соседка твоя аккурат через забор. Тетку твою, Серафиму, почитай, сорок лет знала. И тебя помню! Ты ж Полинка, верно? Приезжала сюда пигалицей худосочной, всё книжки свои толстые читала, да нос воротила от парного молока. Ишь, вымахала какая! Красавица, чисто артистка из телевизора. Только бледная больно. В Москве вашей, чай, совсем солнца не видят, одни выхлопные газы?

Полина невольно улыбнулась. Столь нахрапистое, но совершенно искреннее простодушие сбивало её юридическую спесь.

— Да, я Полина. Приехала вот... Наследство оформить. А замок действительно не поддается.

— А ты его подергай, подергай и вправо крути, — баба Надя бесцеремонно отодвинула Полину плечом, поставила миску с вишней прямо на пыльное крыльцо и взялась за ключ своими узловатыми, сильными пальцами. — Вот так, сперва на себя потяни... Слышь, щелкнуло? Ну-ка...

Замок внутри двери утробно ухнул, заскрежетал, и тяжелая дверь медленно, с достоинством приоткрылась, явив миру прохладное, темное нутро дома, откуда пахнуло сухими травами, старой бумагой и застоявшимся за несколько недель одиночеством.

— Вот и ладушки! — обрадовалась баба Надя. — Заходи, хозяйка. Только ты там аккуратнее, Серафима-то в последние месяцы слаба ногами была, на второй этаж почитай и не ходила, всё внизу ютилась. Там пылищи, небось, вагон и маленькая тележка.

Полина заглянула в прихожую. Темные деревянные панели, старинное вешало для одежды с медными крючками, большое зеркало в тяжелой раме, покрытое слоем серой пыли. Ей стало не по себе. Этот дом казался слишком огромным для нее одной.

— Ладно, ты чемодан-то заноси, а сама к крыльцу возвращайся, — скомандовала баба Надя, усаживаясь прямо на верхнюю ступеньку веранды и ставя миску между колен. — Будем тебя кормить и в курс дел вводить. Ты ж с поезда, небось, маковой росинки во рту не держала? Кусок в горло в этих вагонах не лезет, знаю я.

— Спасибо, я не голодна, мне нужно распаковать вещи и... — попыталась возразить Полина, но баба Надя лишь замахала на нее руками.

— Садись, говорю! От вишни Савёловской еще никто не отказывался. Это у Серафимы в саду дерево особенное растет, дед её еще сажал. Сладкая — чисто мед! Садись, Поля, не обижай старуху.

Полина вздохнула, поняв, что сопротивление бесполезно. Она занесла чемодан в прохладные сени, прикрыла дверь и осторожно, стараясь не испачкать льняные брюки, присела на краешек деревянной ступеньки рядом с соседкой.

Вишня действительно оказалась потрясающей. Крупная, почти черная, теплая от утреннего солнца, она буквально взрывалась во рту сладким, с легкой кислинкой соком. Полина и не заметила, как съела добрую горсть, аккуратно складывая косточки на расстеленный бабой Надей клочок газеты.

— Вот то-то же, — удовлетворенно хмыкнула старуха. — А то «не голодна». Знаю я вас, столичных. Всё худеете, всё нервы свои лечите. А у нас тут лечить нечего — Волга рядом, воздух чистый, ешь свое, с огорода. Серафима-то, упокой Господь её душу, до последних дней сама возилась. Гордая была. Помощь редко принимала. Всё говорила: «Я, Надя, купеческого роду, мне чужого не надо, но и свое не отдам».

— Она сильно болела? — тихо спросила Полина. В ней проснулся чисто человеческий интерес к женщине, чью жизнь она теперь должна была юридически закрыть.

— Да не то чтобы сильно... Старость, Поленька. Сердце пошаливало. Уснула вечером, да и не проснулась. Тихо отошла, дай Бог каждому такую кончину, — баба Надя перекрестилась на золоченый купол собора, видневшийся между деревьями. — Мы её всем миром хоронили. Дмитрий Николаевич, хозяин порта нашего, всё организовал. Хороший мужик, правильный. Бывший военный, порядка строгого держится. Он твою тетку уважал, частенько заходил, помогал крышу подлатать, дров привезти.

— Дмитрий Николаевич? — переспросила Полина, мысленно делая отметку. — А почему именно он? Они были родственниками?

— Какое там! — махнула рукой баба Надя. — Просто человек душевный, хоть с виду и бирюк бирюком. Он у нас тут, можно сказать, главный по реке. Порт под ним, катера, баржи... Мужик серьезный. Женат не был отродясь, всё дела да дела. Ну да Бог с ним. Ты мне вот что скажи, Поля: ты надолго приехала-то? Дом продавать думаешь?

Полина замялась. Говорить прямо в глаза этой любезной женщине, что она собирается избавиться от родового гнезда как можно скорее, было как-то неудобно.

— Ну... Мне нужно вступить в права наследования, разобраться с бумагами. А там видно будет. Дом большой, требует ухода, а у меня в Москве работа, практика...

— Практика-шмактика, — проворчала баба Надя, отправляя в рот очередную вишню. — Сбежите вы все в свою Москву, как тараканы в щели. Город-то у нас какой! История в каждом камне! Краевед наш, Аркадий Семенович, про этот дом целую лекцию в клубе читал. Говорил, тут до революции такие дела вершились! Чуть ли не золото тут купцы прятали, когда красные пришли.

Полина снисходительно улыбнулась.

— Ну, баба Надя, это обычные городские легенды. В каждом старом доме ищут купеческое золото. Я юрист, я верю только документам. В завещании и выписках из реестра указан только дом и земельный участок. Никакого золота там нет.

— Документы твои — бумага, — наставительно произнесла старуха. — А жизнь она шире. Аркадий Семенович, кстати, тебя дожидается. Он как узнал, что ты едешь, прямо извелся весь. Вчера ко мне подходил, спрашивал: «Когда, говорит, Надежда, племянница Серафимы прибудет? Мне ей что-то важное передать надо, касательно её тетки и дома». Просил передать, чтоб ты сегодня же вечером, как обустроишься, к нему на набережную подошла. Он там вечно на скамеечке у старого дебаркадера сидит, книжки свои пишет.

— Краевед? — Полина нахмурилась. — Зачем я ему?

— А Бог его знает. Он мужик ученый, но чудной. Всё по архивам пылится, всё какие-то тайны раскапывает. Ты сходи, Поля, не поленись. Он дед безобидный, одинокий, может, расскажет чего про семью твою, чего ты и сама не знаешь.

Полина вздохнула и посмотрела на часы. Было уже почти десять. Солнце припекало нещадно, асфальт в переулке буквально дышал жаром, и даже легкий ветерок с Волги не приносил прохлады. Ей страстно захотелось принять душ, переодеться во что-то менее официальное и хотя бы час побыть в тишине.

— Хорошо, баба Надя, спасибо за вишню и за информацию. Я, пожалуй, пойду обустраиваться. Нужно хоть пыль разогнать.

— Иди, милая, иди, — баба Надя поднялась со ступеньки, подхватила миску. — Ты, ежели чего надо — ведро там, тряпку или молока парного — кричи через забор, не стесняйся. Я завсегда на огороде.

Она уже повернулась, чтобы уйти, но вдруг замерла у калитки. Лицо её из благодушно-сплетнического вдруг стало серьезным и каким-то встревоженным. Она оглянулась на пустую улицу, словно проверяя, не слушает ли кто их разговор, и шагнула обратно к крыльцу.

— Да, вот еще что, Поля... Ты это... дверь-то на засов запирай. И на ночь окна на первом этаже не открывай, хоть и жарища стоит несусветная.

Полина удивленно подняла брови.

— А что случилось? У вас здесь высокий уровень преступности? Мне казалось, в таких городках все друг друга знают.

— Знать-то знают, — баба Надя понизила голос до заговорщицкого шепота. — Да только времена нонче неспокойные. Народу чужого много шатается — туристы эти на теплоходах, строители, что дачи за городом богатеям строят... Да и свои есть... обормоты.

— Обормоты? — Полина невольно заразилась её таинственным тоном.

— Ну да. Ты вот слушай меня, старую. Крутился тут вчерась вокруг твоего дома один тип подозрительный. Молодой еще, патлатый, куртка кожаная, хоть на дворе и теплынь. На мотоцикле своем дурном — трещит так, что святых выноси!

Полина почувствовала, как внутри шевельнулось легкое беспокойство, но постаралась сохранить невозмутимый вид.

— Ну, мало ли кто на мотоцикле ездит. Может, просто парень мимо проезжал?

— Мимо? Как бы не так! — баба Надя возмущенно фыркнула. — Он у калитки твоей минут десять стоял. Мотор заглушил и в щели забора высматривал. Прямо туда, на веранду глядел, да на окна второго этажа. Я из-за малинника за ним наблюдала. Он заметил, что я смотрю, зыркнул так недобро, зло, сплюнул, прыгнул на свой рыдван и умчался, аж пыль столбом! Глебка это был, племянник Лёвки-антиквара, точно тебе говорю! Тот еще прохвост, у него долгов по городу — как у дурака махорки, и рожа вечно приблатненная. Ты уж мне поверь, Поля, просто так он около Серафимина дома тереться не станет. Искал чего-то, высматривал. Так что запрись ты от греха подальше.

Полина почувствовала, как по коже пробежал легкий холодок, несмотря на сильную жару. Образ вора в кожаной куртке, роющийся в её вещах, который привиделся ей в поезде, внезапно обрел реальные черты.

— Спасибо, баба Надя. Я буду осторожна, — серьезно ответила она.

— Вот и умница. Ну, бывай, хозяйка! — старушка наконец повернулась и быстрой, утиной походкой скрылась за своим штакетником.

Полина осталась одна на крыльце. Она посмотрела на тяжелую дубовую дверь, на заросший сад, где в мареве зноя лениво жужжали шмели, и на далекую, сверкающую реку. Ей вдруг показалось, что её идеальный, расписанный по минутам московский мир остался где-то на другой планете. А здесь, в этом раскаленном от солнца городке, пахнущем липой и речной водой, действовали совершенно другие законы. Законы, с которыми ей только предстояло познакомиться.

Она решительно шагнула через порог и закрыла за собой дверь, тщательно повернув старинный ключ ровно на два оборота. Вопреки совету бабы Нади, засов она задвигать не стала — посчитала это излишней провинциальной паранойей. Как выяснилось всего через несколько часов, это была её первая, и самая главная ошибка.

Глава 2

Дом внутри оказался огромным, гулким и совершенно нежилым. Когда за Полиной захлопнулась тяжелая дубовая дверь, отрезав звуки сонной купеческой улицы, её сразу окружила глубокая, почти осязаемая тишина. Она стояла в прихожей, и ей казалось, что она нарушила покой какого-то древнего, спящего существа.

Летний зной, который на улице казался невыносимым, сюда пробивался неохотно. Толстые стены первого каменного этажа надежно удерживали прохладу, но вместе с ней — и тяжелый, застоявшийся запах старого жилья. Это был сложный, многослойный аромат, состоящий из ноток высушенного пучками бессмертника, старой бумаги, нафталина, восковых свечей и того особого, едва уловимого духа вековой пыли, который невозможно перепутать ни с чем другим.

Полина вздохнула, аккуратно поставила свой элегантный чемодан на потемневшие от времени половицы и посмотрела на себя в огромное зеркало. Сквозь толстый слой серого налета на неё глядела бледная, уставшая женщина в измятом льняном костюме. Волосы слегка выбились из строгого узла, под глазами залегли тени от бессонной ночи в поезде.

— Ну что, Полина Андреевна, — негромко произнесла она вслух, и её голос прозвучал на удивление робко в этих огромных сенях. — Пора брать судьбу и тряпку в свои руки.

Первым делом она решила переодеться. Процесс разоблачения из брони столичного нотариуса в обычного человека стал для нее почти ритуальным. В одной из комнат первого этажа, которая когда-то служила тёте Серафиме спальней, она нашла старый, но крепкий диван, покрытый выцветшим гобеленовым покрывалом с изображением оленей у ручья. Полина решительно сбросила дорогие лодочки, стянула брюки и блузку, бережно повесив их на плечики, и достала из чемодана те самые джинсы и простую белую хлопковую футболку. Затянув волосы в тугой рабочий хвост, она почувствовала себя гораздо увереннее.

Теперь предстояла битва с пылью. Полина, привыкшая к идеальной чистоте своей квартиры, где дважды в неделю трудилась молчаливая и исполнительная женщина из клининговой компании, понятия не имела, с какого конца берутся за генеральную уборку такого масштаба. Но отступать было не в её правилах.

В кухне, где у стены высилась огромная, чисто выбеленная русская печь (явно не использовавшаяся по назначению последние лет тридцать), она обнаружила старое оцинкованное ведро и несколько чистых, хотя и жестких холщовых тряпок, аккуратно сложенных в ящике буфета. Вода из крана пошла не сразу: сначала трубы утробно зарычали, выплюнули струю ржавой, пахнущей железом жижи, но затем выровнялись, и потекла ледяная, прозрачная ключевая вода.