Город Убийц

Предыстория.

Город не сразу становится врагом. Сначала он просто равнодушен. Он не замечает тебя, не смотрит в глаза, не запоминает твоё имя. Для него ты — ещё одна тень среди тысяч других, ещё один шаг по щербатому асфальту, который впитывает осеннюю грязь, но никогда не просыхает до конца. Ещё одна история, которую он сплёвывает вместе с мокротой под ноги прохожим. Именно таким был этот город для Данила Викторовича в его двадцать пять лет — не жестоким, а глухим, как старый пень, поросший мхом безразличия.

Данила вырос на северной окраине, в районе, который даже в официальных бумагах сухо называли «зоной нестабильной застройки». Дома здесь стояли косо, будто устали держать спину прямо после десятилетий борьбы с болотистой почвой. Фасады шелушились серой краской, обнажая рыжие подтёки ржавчины, а в подъездах пахло сыростью и обречённостью. Его отец работал на старом заводе металлоконструкций, который ещё в девяностые начал медленно умирать, скрипя перекрытиями, а к нулевым превратился в скелет из ржавых балок и пустых, продуваемых всеми ветрами цехов. Мать преподавала литературу в вечерней школе и каждый день возвращалась домой с лицом, на котором усталость лежала тяжёлым, почти видимым слоем, оседая глубокими тенями вокруг глаз.

Данила рано понял: чтобы выжить в этом месте, нужно либо стать невидимым — научиться смотреть в пол, когда пьяные соседи орут в подъезде; не поднимать глаз, когда патруль прочёсывает дворы; не дышать слишком громко, чтобы не привлекать внимания, — либо научиться диктовать условия. Он помнил тот день, когда сделал выбор. Ему было четырнадцать. Отец вернулся с завода с разбитым лицом — кто-то из начальства решил, что он слишком много знает о махинациях с металлом. Мать плакала на кухне, зажимая рот ладонью, чтобы не разбудить соседей. А Данила стоял в коридоре и смотрел на них. И в тот момент он поклялся себе: он никогда не будет тем, кто плачет на кухне. Никогда не будет тем, кто ждёт, пока кто-то другой решит его судьбу. Он будет тем, кто решает. Даже если для этого придётся стать тем, кого боятся. Уже в пятнадцать лет он знал, где можно достать всё, что угодно: от редких подшипников для сломанного велосипеда до контрабандных сигарет, которые потом перепродавали старшеклассники во дворе заброшенного ДК. У него была чуйка на людей: он видел микроскопические изменения в мимике, слышал фальшь в тембре голоса, чувствовал кожей, кто боится, кто врёт, а кто готов рискнуть ради лишнего рубля. К восемнадцати он собрал вокруг себя небольшую группу ребят, которым было так же нечего терять, как и ему. Они не называли себя бандой — это слово звучало слишком пафосно, напоминая дешёвые боевики на затёртых видеокассетах. Они были просто «теми, кто решает вопросы».

Среди них особенно выделялся Костя — парень с нервным, лающим смехом и удивительной способностью находить общий язык с кем угодно, от заплывшего жиром завскладом до патрульного сержанта. Он мог уговорить охранника пропустить их через закрытый шлагбаум, просто поделившись с ним горячим пирожком, а продавца на рынке — отдать товар без предоплаты, посмотрев тому в глаза так доверчиво, что рука сама тянулась отбить чек. Данила ценил эту лёгкость, сам ею не обладая. Его сила была в деталях: он запоминал, когда у патруля пересменка и последние полчаса смены самые опасные, потому что люди хотят спать; он знал, где камеры слепнут в тени козырьков ровно на семнадцать секунд; он понимал, как ветер гонит шум мусоровоза по дворам и заглушает шаги. Он превратил район в свою личную карту, где каждая выбоина, лужа и каждый глухой, вонючий переулок между гаражами были частью стратегии.

К двадцати пяти Данила уже был тем, кого в районе знали все. Его называли «чёрным кардиналом» — не потому, что он был злым садистом, а потому, что умел делать так, чтобы нужные вещи происходили в нужном месте и в нужное время без единого его слова. Он не любил насилие ради насилия — кровь плохо отстирывается и привлекает лишнее внимание, — но знал, когда кулак — единственный язык, который понимают зарвавшиеся конкуренты. Его сила была не в мускулах, а в информации: он знал маршруты патрулей, имена тех, кто берёт взятки в отделе нравов, и где лежат слабые места в любой системе, будь то логистическая компания или районный суд.

В тот год город начал меняться. Старые заводы закрывались один за другим, издав прощальный вздох гудками, а на их месте появлялись склады, таможенные терминалы и логистические узлы. Северная окраина вдруг стала стратегически важной точкой: через неё шли грузы, через неё проходили чёрные деньги, через неё можно было контролировать целые потоки импорта. И именно тогда на Данила начали смотреть не как на мелкого дельца районного масштаба, а как на препятствие. Как на занозу, которая мешает большим людям строить империю.

Его главной аферой стала переправка крупной партии контрабанды — электроники, спрятанной в бочках с химическими отходами, — через заброшенный склад отца. План был безупречен: он учёл всё — от расписания смен вечно пьяных сторожей до направления ветра, который должен был заглушить лязг металла. Он чувствовал себя почти непобедимым: город лежал у его ног, как старая карта, на которой он сам расставил все метки флажками. Но он не учёл одного: в городе уже тогда работала сеть информаторов службы экономической безопасности, о которой он не знал. Кто-то, кто умел видеть дальше и глубже, чем уличный хищник, уже давно следил за каждым его шагом.

Костя был первым, кто почувствовал неладное. За день до операции он подошёл к Даниле с бледным, осунувшимся лицом и сказал: «Тут что-то не так. В переулках слишком тихо. Даже крысы не бегают, забились под фундамент». Данила тогда отмахнулся, раздражённо швырнув окурок в лужу: «Ты просто перенервничал. Выспись». Он не хотел верить, что его идеальная карта могла устареть. И эта минута сомнения, этот отказ прислушаться к тому, кто видел мир иначе, стал его главной ошибкой.

Когда он вышел из склада с последним ящиком, прижимая к груди опечатанный контейнер, его уже ждали. Спецназ, полиция, вспышки камер — всё слилось в один ослепительный, холодный кошмар. Его взяли без единого выстрела, но с такой хирургической точностью, что он понял: кто-то знал о каждом его вдохе. В ту секунду, когда на его запястьях щёлкнули холодные наручники, мир рухнул. Не от боли, не от страха перед тюрьмой, а от осознания абсолютного провала. Его собственная сила — его чуйка, его знание города — обернулась против него, став идеальным путеводителем для ловушки.

Суд был быстрым и показательно безжалостным. Судья, седой мужчина с лицом, будто высеченным из камня порывами северного ветра, смотрел на него без тени сочувствия и чеканил каждое слово:

— Учитывая тяжесть преступления, наличие отягчающих обстоятельств и полное отсутствие раскаяния, суд постановляет: признать Данила Викторовича виновным и назначить наказание в виде пяти лет лишения свободы с отбыванием в колонии строгого режима. — Зал взорвался возбуждённым шёпотом, защёлкали фотоаппаратуры прессы, а Данила стоял, чувствуя, как мир вокруг него рушится, кирпичик за кирпичиком, погребая под собой того парня, которым он был.

Пять лет. Целая вечность, упакованная в серые стены, железные решётки и запах хлорки, смешанной с кислятиной. Там он научился молчать неделями, научился слушать тишину, научился видеть то, что скрыто от глаз других — страх в надзирателе, гниль в авторитете. Он наблюдал за людьми: за тем, как они ломаются на третьем году, превращаясь в овощи, как держатся на зубах, сплевывая кровь, как пытаются сохранить хоть что-то человеческое, читая потрёпанные письма. Он понял, что истинная сила — это не контроль над другими, а умение отпускать. Отпускать злость, обиду и прошлое. И ещё он понял одну простую вещь: прошлое не исчезает — оно просто ждёт своего часа в тёмной комнате, чтобы щелчком пальцев включить свет и напомнить о себе.

Однажды к нему в швейный цех подошёл старый преступник, бывший прораб с того самого завода, где когда-то работал отец Данила. Мужик потерял три пальца на левой руке, говорил сквозь выбитые зубы и пах табаком. «Ты думаешь, ты тут самый умный? — хрипло спросил он, присев рядом на лавку во время перекура. — Ум тут не спасает. Спасает привычка. Привычка держаться ровно, когда всё валится тебе на голову». Данила запомнил эти слова. Они не давали утешения, но давали опору: не пытаться победить систему лбом, а научиться в ней выживать, не теряя стержня.

Когда Данила вышел на свободу, город встретил его не как героя и не как жертву, а как пустое место, которое нужно было заново заполнить бетоном. Он не хотел возвращаться к старому — запаха тюрьмы хватало, чтобы вызывать тошноту, — но и не знал, куда идти. Первое время он перебивался случайными заработками, разгружая те самые фуры на новых терминалах, пока однажды не наткнулся на объявление о продаже старого завода по переработке мусора. Завод был в ужасном состоянии: территория заросла двухметровым борщевиком, цеха стояли пустыми, а оборудование напоминало скелеты древних машин, умерших от старости. Но Данила увидел в этом не руины, а возможность. Мусор — это единственное, чего в Хаосбурге всегда будет в избытке.

Он вложил в завод всё, что у него было: последние деньги, снятые со старых заначек, силы, остатки веры в то, что завтрашний день может быть лучше вчерашнего. Он работал по шестнадцать часов в сутки, спал прямо в каптёрке на продавленном диване, пропахшем мазутом, договаривался с поставщиками, нанимал местных маргиналов, готовых работать за еду и койку, учился новому — читал ГОСТы, изучал химию полимеров. Он понял, что переработка мусора — это не просто бизнес, а способ вернуть городу хоть немного порядка. Каждый килограмм отсортированного пластика, каждая тонна переплавленного металла становились для него маленькими победами над хаосом, который он когда-то сам помогал создавать.

Завод начал приносить прибыль, сначала скромную, а затем неприлично большую, а Данила — репутацию. Он не пытался стереть своё прошлое, понимая бессмысленность этой затеи, но старался сделать так, чтобы оно больше не определяло его будущее. Он жертвовал миллионы на благотворительность, помогая местным школам чинить крыши, участвовал в городских проектах по озеленению. Он хотел доказать себе и другим, что человек может измениться, если дать ему точку опоры. Но при этом он никогда не говорил о своём прошлом. Для него это была закрытая стальная дверь с кодовым замком, которую он не собирался открывать. Со временем завод превратился в крупное предприятие, одно из немногих чистых пятен на карте промышленности региона, а Данила — в уважаемого бизнесмена. Его называли миллионером, меценатом, человеком, который сделал себя сам с нуля. Журналисты писали восторженные статьи о self-made man. Но в глубине души он знал: стоит кому-то потянуть за нужную ниточку, заглянуть в архивы суда или найти обиженного им в юности барыгу, и вся эта новая жизнь рассыплется, обнажив старые шрамы. Он старался не думать об этом, старался жить настоящим, глядя в финансовые отчёты. Но город, как и прежде, ничего не забывал. Иногда по вечерам, когда завод затихал, оставляя лишь низкое трансформаторное гудение, Данила включал городские сводки новостей и слушал сухие фразы дикторов о новых происшествиях. Он давно не интересовался криминальными хрониками ради любопытства — они были для него чем-то вроде зеркала заднего вида. И когда в новостях впервые прозвучало прозвище «Королева хаоса», он едва заметно вздрогнул, пролив остывший чай на график отгрузок. Её стиль — дерзкий, театральный, но выверенный до секунды — был пугающе похож на то, как он сам работал в молодости. Только теперь вместо мелких сделок она бросала вызов всей системе. Это не восхищало его — это тревожило ледяным спазмом в животе. Он слишком хорошо знал, как легко такой огонь выходит из-под контроля и сжигает не только врага, но и того, кто его разжёг. Именно поэтому, когда Иосиф Константинович вошёл в его кабинет и попросил помочь в поимке Королевы Хаоса, Данила сначала взорвался. Это было не просто раздражение уставшего человека — это была паника зверя, попавшего в капкан. Паника человека, который столько лет строил новую жизнь и боялся, что её разрушат одним словом, одной справкой из архива МВД. Он не хотел вспоминать о своём прошлом, не хотел снова становиться тем, кем был когда-то, чувствовать на шее дыхание конвоя. Но в то же время он понимал: если Королева Хаоса продолжит своё дело, город погрузится в анархию, и тогда пострадают те, кто ни в чём не виноват — обычные работяги, дети, старики. А этого он допустить не мог. Не после того, как сам похоронил часть своей души в той грязи. И вот он снова стоит у панорамного окна своего кабинета, смотрит на пустырь, на дорогу, освещённую фонарями, на завод, который когда-то стал для него спасением, и понимает: прошлое всё-таки дождалось своего часа. Оно пришло не с обвинениями, а с просьбой о помощи. Он берёт старую папку с документами, открывает её и видит фотографию молодого себя — с дерзким взглядом и улыбкой, которая обещала, что этот город будет принадлежать ему. На мгновение ему кажется, что тот парень смотрит на него с упрёком: «Ты думал, что сможешь убежать? Ты думал, что сможешь забыть?» Но Данила лишь тихо закрывает папку и убирает её обратно в сейф.

— Ладно, — шепчет он в темноту кабинета. — Посмотрим, что можно сделать.

Глава 1. Её ночь.

Ночь накрыла Хаосбург тяжёлым, плотным покрывалом, сотканным из смога и сырости. Высоко в небе виднелись редкие, колючие звёзды — они будто насмехались над тем, что творилось внизу: холодный свет равнодушно заливал улицы, выбеливая трещины в асфальте, похожие на морщины, ржавые козырьки подъездов и облупившуюся краску на фасадах цвета детской неожиданности. В этом свете даже самые привычные очертания становились чужими, зловещими — словно город на время сбрасывал маску обыденности и обнажал свою истинную суть: гниющий каркас. Везде стояла кромешная, ватная тишина — та самая, которая бывает только в местах, где люди научились бояться собственных шагов и дышать вполсилы. Изредка слышно было, как ветер воет в подворотнях и в арках домов, выдувая из узких проулков остатки дневного тепла и унося с собой обрывки старых газет и стойкий запах гари с мусоросжигательного завода на юге. Этот вой звучал как предупреждение, написанное на языке костей: «Не выходи. Не смотри. Не вмешивайся. Сиди дома и считай свои долги».

Но вот в этот момент над городом пронеслось пять теней. Они двигались с огромной скоростью прямо по крышам панельных девятиэтажек, перепрыгивая с одного здания на другое с пугающей лёгкостью акробатов. Их силуэты мелькали на фоне звёзд, то полностью сливаясь с антрацитовой темнотой, то на мгновение проявляясь, когда лунный свет касался острых углов их экипировки. Это были Духи — отряд Элеонор, её тень, её голос, её сжатый кулак. Они не оставляли следов на рубероиде, не попадали в объективы камер наблюдения и появлялись там, где их меньше всего ждали — в мёртвых зонах городской безопасности. А внизу, по узким улочкам частного сектора, задыхаясь и спотыкаясь о выбоины в асфальте, бежал человек. Он падал в грязную жижу, поднимался, поскальзываясь на мокрой листве, снова бежал, оставляя на тёмном асфальте тёмные, быстро расплывающиеся капли крови. Его дорогое пальто развевалось, как крылья подбитой птицы. Его дыхание вырывалось хриплыми, свистящими звуками пробитого лёгкого, которые почти тонули в вое ветра. Он пытался улизнуть от преследователей, ныряя в лабиринт гаражей, но от Духов так просто не уйти: они знали каждый переулок, каждый открытый люк теплотрассы, каждый чёрный ход в этом городе. И сейчас они загнали его в тупик — в узкий двор-колодец между двумя обшарпанными панельными домами, где даже звёзды казались далёкими, тусклыми и абсолютно бесполезными. Духи окружили его плотным полукольцом, не приближаясь вплотную, но и не давая ни малейшего шанса на побег. Их лица скрывали балаклавы с причудливыми рисунками черепов, а позы были расслабленными, почти ленивыми — будто они могли стоять так хоть всю ночь, дожидаясь, пока жертва сама упадёт от усталости и разрыва сердца. И в этот момент во дворе разлился резкий, холодный свет фар. Щёлкнула тяжелая дверца. Из машины вышла она — Королева Хаоса. Элеонор ступала уверенно, без лишней спешки, цокая каблуками по разбитому асфальту, будто весь этот грязный, промозглый город принадлежал ей по праву рождения. Её взгляд был обжигающе ледяным, способным заморозить воду в лужах. На голове был низко надвинут капюшон плотной парки, а в тени капюшона на губах виднелась та самая хитрая, чуть асимметричная улыбка — она будто съедала людей изнутри, лишая их воли к сопротивлению ещё до первого удара. Она подошла ближе. Духи тут же отошли на шаг, синхронно, как единый механизм, освобождая ей пространство — пространство для решения чужой судьбы. Человек был явно напуган до животного состояния: он был невысокого роста, плотный, в белом испачканном кровью костюме, который когда-то, наверное, стоил годовую зарплату рабочего, а теперь казался нелепым в этом грязном дворе. На голове у него была огромная белая шляпа, съехавшая набок, которая закрывала лицо, но не могла скрыть дрожи в пухлых руках. В них он сжимал небольшой сундук, весь покрытый золотом и поддельными драгоценными камнями, — прижимал к себе, будто это был его единственный шанс купить билет на тот свет.

— Не стыдно брать чужое, явно не принадлежащее тебе? — спросила Элеонор, остановившись в двух шагах от него. Её голос звучал спокойно, почти буднично, с лёгкой хрипотцой курильщика, от чего становилось ещё страшнее, чем от криков. Человек рухнул на колени прямо в лужу, дорогая ткань брюк мгновенно пропиталась водой и мазутом. Он начал мелко, суетливо кланяться, всхлипывая:

— Не велите казнить, прошу! Госпожа, ваше величество! Но это мой сундучок!

— Да? И что же там лежит, раз он твой? Золотые слитки? Расписки мафии? — спросила Королева Хаоса, чуть наклонив голову набок с деланым интересом.

— Там то, что осталось мне по наследству от моей прабабки! Семейные реликвии! Память! — сказал мужчина сквозь слёзы, подняв на неё полные мольбы глаза. И тут он совершил последнюю ошибку в своей жизни: он увидел то, что не оставило ему ни малейшего шанса остаться в живых ни при каких обстоятельствах. Свет фар упал на её лицо. Он увидел эти голубые, совершенно неестественного, химического оттенка глаза, эту улыбку, которая обещала не прощение, а конец.

— Но раз ты меня уже увидел... — проговорила Элеонор, медленно доставая из-под полы заряженный арбалет. Она не колебалась ни секунды, взводя тетиву плавным движением кисти. — ...то мне не остаётся других вариантов, кроме как сделать это. Щёлкнула сталь. Стрела с коротким, мерзким свистом влетела точно в переносицу, пригвоздив тело к земле. Звук падения тяжёлого тела показался оглушительным. Она опустила оружие, подошла к упавшему телу, брезгливо переступив через растекающуюся лужу крови. Забрала сундук и коротко бросила через плечо командиру Духов:

— Вы знаете, что с ним делать. После этого села в машину, хлопнув дверью так, что сработала сигнализация соседней развалюхи, и уехала прочь, оставив за спиной тихий двор, в котором теперь было на одного человека меньше — и на одного духа, возможно, больше. Работа сделана, пора сдавать смену. По приезду на свою базу — заброшенный элеватор на самой окраине, где кирпичные стены хранили больше секретов, чем любой архив города, — Элеонор открыла сундук в одиночестве. Внутри, среди россыпи пожелтевших листов из бухгалтерских книг и обломков старых карандашей, лежали маленькие золотые часы на цепочке — старинные, с потускневшим циферблатом и тонкой гравировкой на крышке. Она достала их, провела пальцем по гравировке, сдувая пыль, будто проверяя, не стёрлось ли время её давнего обещания, и, подойдя к пробковой доске, густо усеянной вырезками, фотографиями, распечатками маршрутов и записками, повесила часы на канцелярскую кнопку. Рядом висели десятки других мелких трофеев: полицейский жетон, связка ключей, пуговица с мундира прокурора. Каждый имел свою историю. В этот момент в комнату вошёл Савватий — один из немногих, кто мог позволить себе задавать вопросы, не рискуя получить стрелу в горло. Он был старше Элеонор лет на десять, с густой сединой на висках и взглядом человека, который слишком много видел, чтобы чему-то удивляться, но достаточно долго служил ей, чтобы продолжать бояться.

— Зачем так было напрягаться ради каких-то часов? Ради побрякушки ценой в пару сотен баксов? — спросил он, скрестив руки на груди и прислонившись к косяку.

— Ну, как минимум потому, что они мои, — ответила Элеонор, не оборачиваясь. Она аккуратно прикрепила крышку доски, пряча трофей.

— А как максимум? — настаивал Савватий, подходя ближе. От него пахло дешевым кофе и оружейным маслом.

— Тебе знать необязательно, — буркнула Элеонор, но в её голосе не было злости — скорее свинцовая усталость командира после ночной смены.

Савватий вздохнул и шагнул ближе, нависая над столом:

— Слушай, честно, это не моё дело, я тебе подчиняюсь, а не советую, но ты сегодня прикончила чиновника. Не барыгу, не сутенёра. Чиновника из мэрии. Ты уверена, что тебе за это ничего не будет? Что крыша сверху не протечёт? Вот ты этим со скольки лет занимаешься?

— Ну, где-то с двенадцати лет, — ответила Элеонор, скрестив руки на груди и наконец повернувшись к нему. Но прежде чем голос стал жёстким, как наждак, она на секунду коснулась цепочки на запястье — той самой, что осталась от часов. Провела пальцем по металлу, будто проверяя, не стёрлось ли обещание, данное самой себе в детстве, и тут же спрятала руку за спину, будто стыдясь этой слабости.

— Ну вот, и за это время тебя ни разу не поймали. Но я уверен, что так будет не всегда. Закон больших чисел, Элеонор. Они найдут способ тебя поймать. Поставят капкан на живца. И, да, ты же уже не молодая. Тебе не двенадцать лет, а уже тридцать два года. Всё-таки, как ни крути, но реакция замедляется, суставы начинают ныть на погоду. Навыки некоторые уходят.

Элеонор села за стол, закинула ноги в тяжёлых берцах на столешницу, откинувшись на спинку старого офисного кресла, которое жалобно скрипнуло:

— Ты сюда пришёл, чтобы мне морали читать, ветеран? Или как? Ты думаешь, я этого не знаю? Что зеркало в ванной показывает мне новые морщины? Увы, но ты прав только в одном: мне действительно уже не двенадцать, и я прекрасно понимаю, что я творю и что я делаю. А эти важные шишки думали, что я их трогать точно не буду. Что я побоюсь кусать руку, которая кормит. Ха-ха! Они прям как маленькие дети, верящие в Деда Мороза.

— Так что, мы это действительно делаем? — уточнил Савватий, не сводя с неё внимательного взгляда. — Переходим черту? Начинаем войну с государством?

— Естественно. Ты знаешь, я приказы не обсуждаю и не меняю. Особенно свои собственные.

Савватий кивнул, будто принимая этот ответ как должное, развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой тяжёлую металлическую дверь. Элеонор откинулась на кресле, закрыла глаза и начала прокручивать в голове дальнейшие действия, выстраивая схему завтрашнего дня. Мысли сплетались в тугой узел: каждый шаг теперь отзывался не только угрозой для города, но и риском для тех, кто ей доверял, кто пошёл за ней в этот ад. Сама того не ожидая, она уснула — на несколько минут, сидя прямо в кресле, но этого хватило, чтобы мир вокруг на мгновение перестал быть полем битвы и стал просто тихим помещением с пробковой доской и старыми часами, мерно отмеряющими время до рассвета. Когда она открыла глаза, ночь уже сдавала позиции: небо на востоке серело, приобретая цвет грязной стали, и город, ещё не зная, что его ждёт, начинал просыпаться.

Утро обрушилось на город серым, тяжёлым небом, которое казалось готовым рухнуть на крыши домов и раздавить их своей массой. Оно было полностью затянуто тучами цвета мокрого пепла, и воздух пах дождём, который никак не мог пролиться, гарью с мусоросжигательного завода и пылью — привычным запахом Хаосбурга. Казалось, вот-вот польёт ледяной ливень, но людям было всё равно на погоду. Они вставали, собирались, торопились: кто-то на работу к станкам, кто-то в школу, кто-то просто по своим важным и нужным делам, пытаясь успеть до того, как улицы окончательно встанут в пробках. Их движения были быстрыми, дёргаными, почти нервными, как у зверей, которые чувствуют приближение лесного пожара, но вынуждены бежать через чащу вперёд.

Хаосбург никогда не был дружелюбным местом, но сегодня он казался особенно неприветливым. Старые кирпичные дома, выстроившиеся вдоль улиц, будто съёжились под тяжестью неба, а их облупившиеся фасады выглядели как незаживающие шрамы на лице старого бойца. Витрины магазинов прятались за глухими металлическими ставнями, даже если внутри уже горел свет: привычка держать круговую оборону въелась в этот город глубже, чем ржавчина в арматуру или канализация под мостовыми. На углах домов темнели свежие граффити, сделанные явно ночью, пока полиция оцепляла площадь: кто-то вывел жирными, капающими буквами из баллончика «Королева следит», кто-то — более сдержанно, но не менее тревожно: «Не задерживайся после заката». Эти надписи не были чьей-то шуткой или актом вандализма — это были дорожные знаки, по которым горожане читали текущую температуру страха в городе.