Люди на обочине. Пока капает капельница

Начало. Люди на обочине. Пока капает капельница

Отступление: люди, которые стали страницами

В потоке семейной саги — с её корнями, переплетениями судеб, тайнами и традициями — порой хочется сделать паузу.

Оглянуться. Прислушаться.

Потому что помимо рода, помимо «нас», есть ещё и «они»: люди, мимо которых я проходила, с которыми случайно сталкивалась, кого слушала затаив дыхание.

Каждый из них — как отдельная глава. Не в семейной летописи, а в книге жизни. Не связанные кровно, но оставившие след: словом, взглядом, поступком, тихим признанием или внезапным откровением.

Я всегда любила слушать. Не расспрашивать, не допытываться — просто быть рядом, когда человек вдруг решает выпустить наружу то, что долго хранил внутри. И чем тише голос, тем громче эхо.

За эти годы накопилось столько историй, что они уже не умещаются на страницах семейной хроники. Они требуют своего пространства, своей обложки, своего названия.

Я думаю назвать этот сборник «Люди на обочине» — не в смысле «второстепенные», а в смысле «те, кто оказался рядом в нужный момент, когда дорога делала поворот».

Вот, например, женщина в поезде, которая рассказала мне о том, как простила того, кого не должна была прощать.

Эти истории — не о великих подвигах. Они о мгновениях, в которых видно целое небо. О словах, которые ложатся на душу, как тёплый камень. О взглядах, в которых читается то, для чего нет слов.

Я не знаю, сколько глав будет в этом сборнике. Возможно, он никогда не закончится — ведь люди продолжают встречаться, а я продолжаю слушать. Но каждая из этих страниц — как окно в чужой мир, который на мгновение становится твоим.

И может быть, кто‑то, читая эти строки, узнает в них себя. Или вспомнит того, кто когда‑то сказал ему что‑то важное. Или просто остановится на миг и прислушается — к тому, кто рядом.

Когда женщины откровенны

Есть особые моменты — едва уловимые промежутки времени, когда душа распахивается, словно дверь на сквозняке. Не по плану, не по расписанию. Просто вдруг. И тогда слова льются сами, без оглядки, без привычной примерки: «а стоит ли говорить?», «а поймут ли?».

Когда это случается?

Знаете, есть такие мгновения — неуловимые, как утренний туман, — когда внутри накапливается столько слов, что они уже буквально просятся наружу. Хочется не просто поговорить, а выговориться по‑настоящему: до самого дна души, до той правды, которую обычно прячешь даже от себя.

Конечно, многие находят выход в тёплых посиделках с подругами на кухне. Свечи, вино, знакомые лица — и вот уже слова льются рекой. Такие вечера действительно порой работают лучше сеансов у психолога: выплёскиваешь всё, что накипело, и на какое‑то время становится легче.

Но утром… утром остаётся это неприятное послевкусие: смутное чувство неловкости, обрывки фраз, которые, кажется, лучше было не произносить, и лёгкая горечь от мысли: «А стоило ли это говорить?»

А я верю в другие моменты — тихие, незапланированные, когда откровенность рождается не из опьянения, а из внезапного доверия.

В больничной палате. Вот где границы между «своей» и «чужой» стираются мгновенно. Две койки, два диагноза, два страха — и вот уже нет ни статусов, ни масок, ни «как надо». Есть только тепло соседского дыхания, шёпот в темноте и эти бесценные «я тоже», «мне знакомо», «держись». Потом — выписки, разные дороги, но где‑то в сердце остаётся тёплый след: «та девушка с соседней койки, которая поняла без слов».

Почему так? Почему с незнакомками мы порой говорим откровеннее, чем с близкими?

Потому что нет последствий. Не нужно потом «держать лицо», оправдываться, бояться осуждения или неловкости. Потому что эта встреча — как капля дождя на стекле: прочертила путь и исчезла.

Потому что есть анонимность. Ты — не «жена», не «мать», не «начальница». Ты — просто женщина, которой нужно выговориться.

Потому что время ограничено. Часы тикают, поезд прибывает, врач вызывает, самолёт садится — и это создаёт странный, почти ритуальный контекст: «сейчас или никогда».

И потом, спустя годы, ты вдруг улыбаешься, вспоминая ту незнакомку — девушку с соседней койки, попутчицу в ночном поезде, соседку в очереди. Ты не знаешь её имени, её судьбы, но в твоей памяти живёт её голос, её слова, её тепло. И это тоже — часть твоей истории. Часть того сборника, который пишется сам, страница за страницей, в случайных встречах и искренних разговорах.

Когда‑то я думала, что беременность — это что‑то из разряда космических полётов: сложно, страшно, непонятно, как всё устроено. В голове царил хаос из обрывочных знаний, почерпнутых из кричащих заголовков и тревожных разговоров.

Презерватив? Для меня это был какой‑то непостижимый ритуал — словно собрать космический аппарат по инструкции на иностранном языке.

Спираль? В воображении рисовалась жуткая металлическая конструкция, будто деталь из фильма про Терминатора, готовая устроить бунт внутри тела.

Гормональные таблетки? О них ходили легенды: мол, превратят тебя в бесформенный шар весом под центнер, а заодно подарят букет нервных срывов и гормональных бурь.

Я знала много «страшилок» — но почти ничего о том, как всё бывает на самом деле.

И вот — неожиданность, от которой перехватило дыхание. Одна‑единственная беременность. Та самая, которую так долго ждали.

Сейчас, вспоминая всё это, я ловлю себя на улыбке. Да, было непросто. Но были и мгновения, ради которых стоило пройти через всё. Первые шевеления! Это было похоже на лёгкое прикосновение крыльев бабочки где‑то глубоко внутри. Я ловила себя на том, что замираю, прислушиваюсь, улыбаюсь — и снова жду этого нежного «привет».

Моя единственная беременность — не ошибка, не случайность. Это история, которая навсегда останется со мной. История, полная красок, тепла и чуда. История, которая научила меня верить в то, что иногда самое неожиданное становится самым дорогим.

Но в книге не обо мне. Она начнётся с тихого признания:

— знайте: у каждого своя история. И ваша, возможно, окажется ещё удивительнее.

Сколько ещё историй ждёт своего часа? Сколько женщин хранят в сердце подобные рассказы — тихие, трепетные, полные любви и сомнений?

Может быть, именно ваша история станет следующей главой.

А пока — закройте глаза, вдохните аромат страниц и позвольте себе поверить: всё будет хорошо.

Ведь каждая история — это ещё и надежда.

Глава 1. Огурцы, свекровь и когда врачи не торопятся

Я всегда гордилась тем, как легко протекает моя беременность. Пятый месяц — а ни намёка на живот! Фигура словно и не изменилась: те же платья, тот же лёгкий шаг. Иногда даже казалось, будто это просто игра воображения — ну какая тут беременность?

— Ишь, кисейные барышни! Раньше в поле рожали — и сразу обратно на уборку.Мама, конечно, не упускала случая напомнить:

Эти истории прочно засели в голове. И вот однажды, приехав в гости к свекрови, я увидела ряды изумрудных огурцов. Их было много — настоящий зелёный океан на грядках.

— Конечно! — бодро ответила я, вспоминая мамины рассказы о неутомимых труженицах.— Поможешь собрать? — спросила свекровь, протягивая ведро.

Первое ведро далось легко. Второе — чуть тяжелее, но я упрямо шла вдоль грядок, аккуратно снимая упругие плоды. Третье… тут уже спина начала тихонько напоминать о себе. Но гордость не позволяла остановиться: «Раньше в поле рожали!»

— В такую погоду я бы точно не стала работать.В этот момент из‑за дома появилась старшая невестка. Она окинула взглядом нашу работу, улыбнулась и небрежно бросила:

И прошла в дом, оставив нас с мужем наедине с грядками. Я невольно задержала взгляд на её лёгкой походке, на том, как непринуждённо она исчезла за дверью. Внимательно осмотрела родственников: все, похоже, сочли, что «всё нормально» — беременная женщина вполне может собирать огурцы. Только муж остался рядом, молча беря на себя самую тяжёлую часть работы. Он не говорил громких слов, не читал нотаций — просто был рядом, переносил наполненные ведра, поддерживал, когда я чуть замедлялась.

Возвращение в Москву обернулось неожиданной новостью: опущение плода. Врачи без лишних слов направили меня на сохранение. В груди сжался ледяной комок — я всегда боялась больниц, их стерильного запаха, строгого распорядка, чужих взглядов. Но страх за ребёнка оказался сильнее.

Заплакала сразу. Не от боли — от страха. Больница… Это слово звучало как приговор. Палаты, белые халаты, непонятные процедуры — всё пугало до дрожи. Но где‑то внутри, за этой волной паники, билась одна мысль: «Ребёнок. Надо держаться ради него».

И вот я в палате. Шесть коек — шесть судеб.

Кто знает наполняемость палаты? Она не случайна

Первые три койки — словно мотор этого маленького мира. Девушки бодрые, подвижные, с огоньком в глазах. Они и за собой успевают присмотреть, и другим помочь: то чай принесут, то одеяло поправят, то просто словом поддержат. Смотришь на них — и вроде легче становится.

Четвёртая койка — другая. Там лежит девушка, почти не двигаясь. Ноги подняты выше головы, лицо спокойное, но в глазах — усталость, какая‑то глубокая сосредоточенность. Она здесь по‑другому: не бегает, не суетится, а просто… держится.

А две последние… Они как вспышки. Приходят ненадолго, оставляют после себя шёпот, обрывки фраз, иногда — слёзы, иногда — резкий смех. От них я слышу самое разное: то горькое, то неожиданное, то такое, от чего сердце сжимается. Они не задерживаются надолго, но их слова оседают в памяти, как песчинки в часах.

Когда меня наконец отпустили домой, я оглянулась на эту палату с благодарностью. Здесь я не просто сохранила беременность — я научилась видеть людей.

А те девушки… Они остались там, каждая со своей историей. Но я знаю: где‑то в этом мире они тоже нашли свой свет. Потому что даже в самой тёмной палате всегда есть место для тепла.

Когда я только переступила порог палаты, моё внимание сразу привлекла девушка с огромным, величественным животом. Он словно светился изнутри — такой округлый, уверенный, настоящий символ материнства. А я… я стояла рядом, плоская, как доска, и в груди царапалась глупая, детская зависть.

«Неужели мой малыш совсем не заметен?» — думала я, украдкой поглядывая на соседку.

И тогда, оставшись одна в палате, я решилась на маленькую хитрость. Достала из халата пояс, аккуратно скрутила его, завязала бантиком на талии поверх штанов от пижамы. Накинула свободную пижамную кофту — и вот оно, чудо! Почти настоящий животик.

Я подошла к зеркалу. Отражение улыбнулось мне — не идеально, конечно, но уже что‑то. В груди затеплилось странное чувство: будто я наконец‑то стала «настоящей» беременной.

Раскладывание вещей закончилось. Я аккуратно пристроила сумку в тумбочку, огляделась. В палате уже царила своя атмосфера: шелест страниц, приглушённые разговоры, запах лекарств, смешанный с чем‑то домашним — то ли чаем, то ли тёплым хлебом из буфета.

Моя соседка с огромным, величественным животом периодически стонала — тихо, будто сдерживаясь. Мы, три двадцатилетние «свистушки», только переглядывались: что она из себя мнит? Мы тут тоже беременные, тоже переживаем.

Она вдруг резко поднялась.

— Пойду искать врача, — сказала она спокойно, но в голосе звучало беспокойство.

Через несколько минут она вернулась — не одна, а с медсестрой. Та, не скрывая укоризны, заговорила:

— Ну что ж вы, дорогая, врач вас смотрел, сказал лежать — извольте лежать. Не вносите нотки истерии в наш размеренный быт и время чаепития.

Медсестра говорила строго, но без злости — скорее как старшая сестра, которая устала повторять одно и то же. Соседка молча кивнула, опустилась на кровать, аккуратно поправила одеяло. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что‑то — не страх, а скорее усталость.

Мы, три двадцатилетние «свистушки», переглянулись — и тут же, словно по негласному соглашению, взялись за дело. Одна достала из тумбочки заварник, другая — пакетики чая. Кто‑то даже нашёл ромашку: «Это же успокаивает, да?»

— Может, чаю? — робко предложила я, подходя к кровати соседки. — С ромашкой. Говорят, помогает…

Она медленно повернулась. В её глазах не было раздражения — только глубокая, выматывающая усталость.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Но я правда не могу сейчас.

И снова отвернулась к стене.

Мы неловко потоптались, поставили чайник на тумбочку, разлили чай по стаканам. Пили молча. Ромашка пахла нежно, но в горле стоял ком.

Прошло всего минут пятнадцать — и вот она снова поднимается с кровати. Движения уже не такие уверенные, как утром. Мы с соседкой переглянулись: опять?.. Но на этот раз в её походке сквозило что‑то тревожное — она будто балансировала, цепляясь за воздух.

Она вышла в коридор. Тишина. Потом — шаги, глухие, замедленные. Снова тишина. И вдруг — резкий звук открывающейся двери, приглушённый голос:

— Здесь никого нет…

Второй заход. Третий. Мы сидели, затаив дыхание, прислушиваясь к каждому шороху. И вот — долгожданный голос медсестры:

— Да что вы в самом деле! Врачи на совещании, ради вас их никто не побеспокоит!

Мы услышали, как её буквально подводят к койке — не ведут, а почти несут.

Она вдруг резко выпрямилась, вскрикнула и начала ползать вокруг кровати — не ходить, а именно ползать, цепляясь руками за край матраса. Лицо исказилось от боли, голос дрожал, но слова звучали чётко:

— Девочки, найдите врача! Это третьи мои роды, я понимаю, что это! Пожалуйста, помогите!

В палате повисла мёртвая тишина. А потом — как по команде — мы вскочили. Я, и ещё две соседки рванули к посту. Кричали, стучали по стойке, перекрывали друг друга:

— Вы не можете просто оставить её!— Там женщина рожает! — Она кричит, ей плохо!

Кто‑то из нас схватил телефон, начал набирать «01» — не из угрозы, а от отчаяния. Медсестра, наконец, побледнела, схватила рацию:

— Срочно врача в палату шесть! Повторюсь: срочно!

Следующие минуты тянулись, как резина. Мы стояли у дверей, боясь зайти внутрь, боясь не успеть. Потом — топот ног, голоса, резкие команды. В палату вбежали врач и две медсестры.

Когда врачи наконец пришли, всё завертелось с невероятной скоростью. Девушка кричала, её лицо было искажено болью и напряжением. Врачи, едва переступив порог, разом заговорили чёткими, короткими фразами:

— Кто‑нибудь, держите её за руку. Говорите с ней!— Так, головка уже видна. Быстро в родовую.

Мы, ещё минуту назад растерянные «свистушки», вдруг оказались в эпицентре события, которое перевернуло всё наше представление о беременности, родах.

Одна из медсестёр метнулась к шкафу, другая — к раковине. Врач, не теряя ни секунды, склонился над Ольгой:

— Дыши, Ольга. Глубоко, ровно. Ты слышишь меня? Сейчас будет тяжело, но ты справишься.

Мы поняли, что за эти несколько часов повзрослели. Пережили что‑то, что нельзя забыть.

Через несколько дней я увидела Ольгу в коридоре. Она шла, держа на руках свою малышку, и улыбалась. Когда она заметила меня, остановилась:

— Привет. Испугала я вас?

Я только кивнула. А вечером, лёжа в своей кровати, я впервые осознанно положила руку на живот. Там, внутри, рос мой малыш. И теперь я знала: я сделаю всё, чтобы он родился здоровым. Даже если придётся кричать громче всех.

Глава 2. Краски в сером мире: история Оксаны

Утро в больнице — оно особенное. Такое же, как везде, но с каким‑то своим, особенным привкусом. Будильник ещё не прозвенел, а медсестра уже тут как тут:

— Встаём, красавицы! Время обхода!

Мы, сонные и недовольные, начали бурчать:

— Да ну, дайте поспать!

— Сон — это важно!

— Мы же беременные, нам можно!

Медсестра только улыбалась в ответ:

— Идите, погуляйте. Движение — тоже полезно!

И вот он — момент истины. Заходит врач. Молодой, симпатичный, с такой лёгкой улыбкой, от которой сразу становилось спокойнее.

А напротив меня — настоящая батарейка. Девушка, которая, казалось, могла говорить без остановки. Вот только была одна проблема: лежала она с ногами вверх. И это её, активную и энергичную, просто изводило.

— Ну что, доктор, — начала она, едва он подошёл к её койке, — может, можно как‑то по-другому? А то я тут вся изведусь!

Врач только улыбнулся:

— Терпение, терпение. Всё для вашего блага.

А она продолжала:

— Да я же с ума сойду! Может, хоть чуть-чуть можно опустить?

А я? Я просто наблюдала за всем этим, потихоньку привыкая к мысли, что здесь — мой дом на ближайшее время. И, знаете, даже находила в этом какую‑то особенную прелесть.

Наша бойкая соседка с ногами вверх оказалась не просто говорливой девушкой — она была настоящим источником позитива и юмора палаты. Оксана — так её звали. Забавные кудряшки, которые никак не хотели лежать ровно, огромные выразительные глаза и заразительная улыбка создавали в палате особую, весёлую атмосферу.

Каждое её появление в коридоре, даже в больничном халате и тапочках, напоминало маленькое представление. Она умудрялась рассказывать истории так живо и красочно, что мы все замирали, слушая её приключения.

Её история была действительно необычной. Родом из маленького городка, она умудрилась покорить сердца всех соседок по палате своим оптимизмом и жизнелюбием. Но был в её рассказе момент, который заставил нас всех тайком переглядываться.

Когда речь зашла о детях, о том, кто станет их отцом… тут-то и выяснилось то, что оставило нас в полном шоке. Её выбор спутника жизни был настолько неожиданным, настолько противоречивым всем нашим представлениям о «правильном» партнёре, что мы буквально потеряли дар речи.

За спиной мы шептались, переглядывались, не понимая, как можно было принять такое решение. Но в лицо… в лицо мы могли только выдавить:

— Ну что ж, это твой выбор.

И правда, кто мы такие, чтобы судить? Может, именно в этом выборе и заключалась её особенная история, её личный путь к счастью. А мы… мы просто наблюдали, слушали и учились принимать чужие решения, какими бы неожиданными они ни были.

В нашей палате каждый день приносил что-то новое. И история Оксаны стала ещё одной мозаикой в общей картине нашей больничной жизни — такой разной, такой настоящей, такой живой.

Девяностые подходили к концу, на дворе стоял 1999 год. Время перемен, время, когда старые устои сталкивались с новыми веяниями. И в нашей палате это столкновение было особенно заметно.

Рождение детей без мужа тогда ещё считалось чем-то из ряда вон выходящим. Такие истории можно было встретить разве что в скандальных глянцевых журналах, да и то в разделе «жёлтых новостей». А тут — живая девушка, наша соседка по палате, спокойно рассказывающая о своём выборе.

Весёлый отец её будущего ребёнка оказался личностью не менее колоритной, чем сама Оксана. По её словам, они просто решили внести немного красок в этот «серый мир» — и выбрали самый радикальный способ: размножение.

Наш недоумённый вопрос о регистрации брака вызвал у неё искреннее удивление:

— Девочки, вы что? С кем там жить?

Две недели нашего совместного пребывания пролетели как один миг. За это время мы так и не увидели таинственного отца будущего малыша. Оксана рассказывала, что он где-то там, в мире, несёт радость и позитив — только отдельно от неё.

Её философия жизни была проста и в то же время непонятна большинству: зачем следовать традициям, если сердце говорит иначе? Зачем искать одобрения, если ты уверен в своём выборе?

В нашей палате эти две недели были наполнены её заразительным смехом, яркими историями и непривычными взглядами на жизнь. Оксана стала живым примером того, как можно идти против течения и при этом оставаться собой.

Время шло, и мы, хоть и не понимали до конца её выбор, учились принимать его. Ведь в конце концов, каждый из нас пишет свою историю жизни — и право на эту историю есть у каждого.

Родилась Оксана в самой обычной рабочей семье. Папа трудился на заводе, мама работала техничкой в школе — была тогда в школах такая «должность», хоть сейчас о ней и мало кто помнит.

После девятого класса Оксана решила, что хватит с неё строгих отцовских нотаций. Собрала вещи и подалась учиться на кондитера. Общежитие, свобода, новая жизнь — всё это манило её, как магнит.

В общежитии жизнь била ключом. Дискотеки, музыка, новые знакомства. Оксана словно открыла для себя другую планету — яркую, шумную, полную возможностей. И именно там, среди мигающих огней и громкой музыки, она встретила его.

Глаза Оксаны до сих пор загораются, когда она вспоминает ту встречу. Артём… Как же он танцевал! Словно бог дискотек, он притягивал к себе взгляды всех девчонок. И в один прекрасный вечер он заговорил с ней.

— Представляете, — смеётся Оксана, — моё сердце тогда было где-то в этих дурацких розовых сапожках! Самые модные, между прочим, в то время были!

И закрутилось…

С того вечера их жизнь изменилась. Танцы до утра, прогулки под звёздами, первые чувства — всё смешалось в яркий калейдоскоп воспоминаний. Оксана рассказывала об этом с такой теплотой, что даже мы, слушавшие её историю, начинали улыбаться.

Когда Оксана появилась перед родителями с большим животом, в их доме словно грянул гром среди ясного неба. Все попытки «решить вопрос» — через знакомства, через взятки — оказались тщетными. Позор, как его называли в те времена, было не скрыть.

И вот он — главный герой этой истории: сын Оксаны. Я не удержалась и спросила:

— То есть он стал отцом твоего ребёнка только потому, что классно танцевал под «Кар-Мэн»?

Оксана посмотрела на меня с искренним удивлением:

— Да, а что не так?

Как только живот начал расти, Артём словно растворился в свете софитов. Пропал, испарился, будто его и не было. Оксана плакала, потом столкнулась с домашним арестом — видимо, не всё в её жизни было весело. И вот она уже с пелёнками на руках.

Примерно через полгода Оксана приняла решение, которое многим могло показаться странным: оставила сына родителям.

— Им всё равно делать нечего, — объяснила она. — А мне нужно жить дальше.

И она ушла — в мир дискотек, танцев, ярких огней. Та самая свобода, которую она так ценила, снова звала её. Только теперь за спиной оставалась маленькая жизнь — жизнь её сына, которого она доверила бабушкам и дедушкам.

Эта история оставила в моей душе странный осадок. История о выборе, о свободе, о праве на счастье — пусть даже это счастье выглядит не так, как его представляют другие.

Вечера во дворе общежития становились всё приятнее. На лавочке собирались соседки, велись душевные разговоры, и тут появился он — Серёжа.

Ох, как же он умел откидывать чёлку! А эти бархатные ресницы — у Оксаны аж дыхание перехватило. Серёжа был из тех парней, от которых невозможно отвести взгляд.

Постепенно их встречи становились всё чаще. Оксана и Серёжа сидели рядом, шутили друг над другом, поддразнивали, смотрели на этот мир с высоты своих чувств. И никто не замечал, как быстро летит время…

Время шло, и вот уже шестой месяц беременности. Живот заметно округлился, а родители в отчаянии пытались повлиять на ситуацию. Материнские слёзы, отцовский гнев — ничто не могло изменить положение дел.

А Серёжа… Серёжа не спешил звать Оксану замуж. Казалось бы, всё так хорошо начиналось, но жизнь, как всегда, внесла свои коррективы.

Оксана и Сергей ждали появления на свет красавицы-девочки. Представляли её с такими же бархатными ресницами, как у Серёжи, с его чертами лица.

Но я пребывала в недоумении …

—Вы уверены? — смеялась я, глядя на эти ожидания. — Девочка, скорее всего, будет темненькой и кучерявой, в маму!

Но мои слова оставались неуслышанными. Каждый видел то, что хотел видеть.

А сейчас вернёмся к утреннему осмотру, где бойкая Оксана продолжала флиртовать с врачом. Но всё пошло не по плану.

После прослушивания врач огорошил Оксану:

— Сегодня операция.

Операция оказалась весьма специфической — чтобы плод не выпал раньше срока, Оксане предстояло зашить «всё что внизу» и отправиться домой на сохранение.

Оксана переваривала информацию секунд пять, а потом выдала:

— А секс?

Врач опешил:

— Оксана, какой секс? Вы в каком состоянии находитесь?

— Я в отличном! — парировала она.

Дальше доктор выслушал всё, что думает пациентка о его компетентности и личной жизни. Особенно её возмутило предложение прожить ещё полтора месяца без интима.

— Я же бетон начну есть! — кричала Оксана, возмущённая до глубины души.

Следующие два дня палата слушала её стенания о тяжкой доле и переживания о том, что Серёжа её бросит.

В итоге Оксану выписали в «зашитом» виде. Что стало с её отношениями с Серёжей — история умалчивает.