- -
- 100%
- +
© Елена Мичурина, 2026
ISBN 978-5-0069-9776-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
МАМОЧКА
В белую ночь сирени листву
Ветер качает, то робкий, то смелый
Ах, как я люблю эту песню! Ведь это песня про меня! Мне семнадцать лет, я молода, красива и влюблена! Как я влюблена в этого проказника — веселого, легкого, взбалмошного Ветра. Он обнимает мой девичий стан, шепчет слова любви, а затем, хохоча, взмывает вверх, к самим облакам, купается в них, неистово плескаясь, и падает чистым и благоухающим в мои объятья.
Кто-то подумает, ничего не обычного в этом нет, ну, шелестит ветер в листве сирени, что ж такого. Сколько их таких сиреней по всему миру… Ах, как он ошибется! Я не простая сирень. Во мне человеческая душа. Да, да, самая настоящая человеческая душа. Она поселилась во мне тогда, когда корешки мои проникли вглубь, на метр и там обнаружили зарытую девочку, обвили косточки, и ее душа вошла в мою древесину. Что я тогда почувствовала? Нет, больно не было, но почему-то я заплакала, хотя кто-то скажет, это обычная роса. Девочка эта прожила в теле женщины шесть месяцев. Она преждевременно покинула тело женщины, и не могла еще дышать, ей не чем было дышать, она была мертва. Женщина, ее, то есть моя мамочка зарыла тогда холодненький и синенький трупик под молоденьким кустиком, даже не кустиком, а так, всего лишь тоненькой веточкой, купленной в тот день, когда в теле мамочки поселилась живая душа.
Я хорошо помню тот день, себя — тонкую веточку, стоящую среди таких же в пучке, прислоненном к бортам открытой грузовой машины, рядом с пучками яблок, слив, груш, малины и невесть еще чего. Мужчина, морщинистый, с загорелым, обветренным лицом вытащил меня, слегка оцарапав своими шершавыми как наждачка, натруженными руками и протянул женщине, голубоглазой блондинке, впрочем, может мамочка и не блондинка была на самом деле, а на голове имелось лишь чудо парикмахерского искусства. Она протянула ему смятую двести рублевую купюру, а он сказал:
— Не пожалеете. Красавица Москвы. Отличная сирень.
Так сказал тогда этот грубый на вид колхозник, разъехавшимся по сторонам ртом, заморщинившись от этого еще сильнее и ставший похожим на добродушного шарпея. Так что я Красавица, хотя живу и не в Москве. У меня белые, с оттенками нежно-розового цвета махровые соцветия, я подобна невинной невесте, чуть смущенной, оттого с розовым румянцем, пробивающимся через белоснежную фарфоровую кожу щек.
Мамочка ухаживала за мной, поливала, обрезала отцветшие соцветия, а когда какой-то грубиян мужик полоснул по мне леской, обкашивая рядом траву, и с под надорванной коры потек ручейком бесцветный сок, на который сползли муравьи, мамочка, выругав его на чем свет стоит, помазала мою рану зеленкой, как человеческому ребенку. Ранка на ветру затянулась, и муравьи перестали меня донимать. Остался лишь небольшой шрамик. Когда я зацветаю, мамочка любуется мною, погружает в пену моих цветов лицо, целует, вдыхает мой аромат и с восторгом и нежностью повторяет:
— Действительно красавица… Какая красавица!
И тогда я чувствую себя самой счастливой девочкой на свете.
А еще человеческие души умеют общаться с себе подобными, они как ветер могут преодолевать расстояния, и само время не властно над ними. Так, я могу навещать своих братьев и сестер.
Три мои братика существуют, как и я, без человеческих тел, от их тел, как и от моего давно остались, лишь белоснежные, отполированные временем косточки. Двое находятся рядом со мной, в этом же саду. Две туи, стройные как кипарисы, плотно набитые плюшевой хвоей необычного изумрудного цвета, с таким же необычным названием смарагд, тоже, как и я одушевлены. Одному из братиков не повезло, он родился живой, и оттого познал, что такое смерть тела, когда душа не хочет, не хочет покидать тело. Хорошо есть мамочка, готовая всегда помочь. Рассказывает нам, что жить в собственном человеческом теле необыкновенно, необыкновенно хорошо. Мы с другим братом помним только жизнь в мамочке, из нее мы уже вышли мертвыми, нам трудно его понять.
Втроем, в саду нам спокойно. Мне кажется, что нам повезло куда больше тех, которые родились в срок, в больнице, куда мамочка отправлялась рожать, когда таблетки не выгоняли из нее детей прежде времени.
Ведь никто из людей не сделал нам никакого зла, а люди могут делать зло. Это я услышала от других моих братиков и сестричек, тех, которые не в саду.
Третий мой братик, похоронен на настоящем человеческом кладбище, в деревянном маленьком гробике. У него есть настоящее человеческое имя. Написанное черной краской на белой металлической табличке. Данил. Я часто прилетаю к нему и усевшись на перекладине креста, точно птичка на проводе, развлекаю его.
Он рассказывал, что в человеческом теле прожил всего три года. В грязной комнате, куда к мамочке приходили какие-то люди и что-то пили. От этого они становились сумасшедшими — кривлялись, смеялись, занимались разными странностями. Ему часто хотелось есть, а это очень страшное чувство, когда хочешь есть, а есть не дают. Или дают что-то, от чего у тебя потом болит живот. Как оказывается от человеческого тела много боли. И у него все время болел живот. А в тот вечер какой-то мужчина принес шоколадку и сказал мамочке: «Можно я ему шоколадку под подушку положу, а он проснется и съест?» Мамочка разрешила. Мужчина подошел положить шоколадку, тронул Данила и сказал: «Да он холодный совсем» Данил умер. А теперь жалел, что не попробовал ту шоколадку. Он ведь так хотел попробовать. Тело подвело.
Данилу не с чем срастаться, деревьев рядом с его могилкой нет, и я стараюсь навещать его как можно чаще, чтобы ему не было скучно, ведь кроме меня к нему никто не приходит. Могилка поросла высокой травой, и в ней играет мой Ветер, дожидаясь, когда мы с братиком наговоримся.
Среди нас есть самые несчастные — живые. Да, да, живые души, в живых телах, наш брат и две сестры.
Коля и Света совсем немного прожили в грязной комнате, их забрали какие-то люди, женщина в голубой рубашке с погонами и холщовой прямой юбке со стальным безразличным взглядом и мужчина, отличающийся от нее только брюками и фуражкой на голове, сдвинутой набекрень. Они плохо помнят и житье в каком-то доме, наполненном другими детьми, и чужими тетками. Зато они хорошо помнят тех людей, которые забрали их из этого дома. И я их хорошо помню, потому что из-за них я впервые пожалела, что у меня нет тела. Тело, оказывается не только боль. Это возможность в человеческом мире помочь другим людям. Ах, как я жалела, что у меня нет рук, чтобы открыть тот чертов подвал, в котором плакали Коля и Света, когда их наказывала новая мамочка, а из рук так называемого папочки вырвать ремень с металлической бляшкой… Они много работали на огороде и в доме, в жару, и холод. Впрочем, по человеческим меркам это все было давно. И те люди, что стали их семьей, уже лежат совсем неподалеку от Данилы. Только у них ухоженные могилки. Коля ухаживает. Он говорил Свете, что благодарен им, за то, что не остался жить в том доме, с другими детьми. А Света к ним не ходит. С Колей и Светой я общаться не могу, они даже не знают о нас, живущих в саду. Мы можем общаться только с такими же как мы, лишенными человеческих тел душами. Но я могу наблюдать за ними. Они уже взрослые, у них уже есть свои дети, так что я благодаря им тетя, хоть мне всего семнадцать.
Самая несчастная из нас — самая счастливая. Маша. Мамочка не забрала ее из больницы, она просто ушла оттуда и Машу переместили в специальную палату, палату номер два. Там лежали дети, которых называли неприятным словом «отказники». И для совсем еще маленькой Маши нашлись родители, которые очень давно ее хотели, совершенно не зная какая она. Они увезли ее за океан, в далекую Америку. На новую Родину. Дали ей новое имя — Мэри. Самая любимая моя сестра, уже взрослая, ей двадцать два года.
Мэри мечтает стать врачом. У нее в морозилке замороженные крысы, которых она размораживает, а затем режет острым как бритва ножом. И говорит при этом по-английски:
— Так, так, так, посмотрим, что у тебя…
Она много читает толстых книг и учит что-то из них наизусть. Я плохо понимаю, что именно она учит, но в общих чертах улавливаю, что для того, чтобы телу помочь иногда его нужно разрезать, что-то сделать внутри и обратно зашить. Это делают особые врачи — хирурги. Мэри хочет стать именно этим врачом. Она спасатель.
Пока она работает медсестрой в больнице, куда привозят побитых, обожжённых, почти утонувших, чем-то отравленных детей. И перед ее глазами проходят такие же истории, какие происходили с ее родными братиками и сестричками. Она их спасает. И мечтает найти нашу мамочку и папочку и всех нас. Чтобы тоже всех спасти.
И еще она мечтает увидеть Россию, Москву и cобор Василия Блаженного.
Я легко могу видеть будущее, потому что тут его нет, как и прошлого с настоящим.
Мэри станет хирургом, и будет резать людей, так как сейчас режет крыс.
Она увидит Москву и cобор, мамочку, Колю и двух его детей, своих племянников. Света не захочет встретиться, по телефону она скажет, что не видит в этом смысла. Услышит про умершего Данила, и о том, что кто ее отец не знает даже сама мамочка…
Мамочка не хотела никаких детей. Она просто любила водку, а в компании с ней пили водку другие люди, и среди них были мужчины. А после мужчин — последствия. Мы, ее дети, рожденные или нет всего лишь последствия, которые ей были не нужны.
От чего спасать мамочку? Мэри думает, что от водки. От водки ведь можно спастись, и все медики об этом знают.
Нет, что не говорите, а нам живущим в саду, здесь гораздо, гораздо лучше, чем им, оставшимся жить в человеческих телах. Нам не надо, чтобы нас спасали, и не надо никого спасать.
Вот только Лорд, да Ксюха донимают. Лорд лощенный, иссиня-черный лабрадор — мамочкин любимый пес, метит туи несмотря на то, что мамочка вокруг сплошь натыкала ватные палочки, пропитанные маслом мандарина, запах которого якобы неприятен для животных. И у мальчиков от этих меток всегда обожжённые ножки, которые мамочка заботливо моет водой из шланга, в надежде смыть метки, и то, что Лорд забудет к ним дорогу. Но Лорд все равно помнит. Поэтому сверху туи изумрудные, плюшевые, набитые, а внизу местами коричневые с залысинами. А Ксюха, — кошка, обычная беспородная, c браслетом от блох на шее, точит о мой стволик когти несмотря на то, что мамочка купила ей специальную точилку для когтей и поставила рядом со мной. Мамочка их очень любит. Тратит пол пенсии им на еду из пакетов, прививки по графику и ветеринаров, если кто-то из них заболеет. И нам, грех на мамочку жаловаться, нас она тоже очень любит.
А теперь меня еще и ветер полюбил. Наш сад наполнен любовью, разве это не прекрасно?
РОЗОВЫЙ ВЕЧЕР
Костя с трудом дождался конца уроков. Он был в очень хорошем расположении духа. Намечалась вечеринка у Таньки, куда она позвала всю поселковую детвору. И Алиса должна прийти, во всяком случае, Танька сказала, что она ее тоже звала.
Костя с Алисой были совершенно разные, и видимо именно это обстоятельство Костю и притягивало.
Так, Алиса любила книги, а Костя их терпеть не мог. Нет, ну если книжка нужная полезная, например, такая как «Телевидение — это просто!», почитал и телек починил, это Костя понимал. Он не понимал другое. Например, зачем читать про природу? Когда Костя и так может пойти на речку, с ее камешками и чистой прозрачной водой, поваляться на зеленой траве, вдохнуть аромат полевых цветов, вгрызться зубами в только что сорванное восковое яблоко, небрежно вытертое о штанину. Зачем читать, когда можно увидеть, вдохнуть, вкусить? Ну, может, у кого-то всего этого нет, не всем же так повезло как ему, тогда пусть хоть почитают. А ему-то зачем? Еще менее были понятны Кости всякие душевные переживания литературных героев на пустом месте.
Уроки по литературе были для Кости самыми ненавистными, после политзанятий с вожатой Мариной Николаевной. Дело в том, что учитель литературы Анна Сергеевна, все время заставляла писать сочинения, и настоятельно рекомендовала излагать в них свои мысли. А мысль у Кости, после с трудом прочитанного произведения, по сути, была одна — «Дураки какие-то». Написать это он, конечно, не мог.
Неделю назад он, изрядно промучившись, попросил Алису написать за него заданное на дом сочинение. Алиса написала. Костя переписал в свою тетрадь и сдал на проверку. Получив тетрадь после проверки с заветной пятеркой, он возрадовался. Но радость была недолгой, Анна Сергеевна попросила остаться его после уроков, что уже само по себе ничего хорошего не предвещало. Его опасения подтвердились. Анна Сергеевна усадила его за парту и попросила написать сочинение по тому же произведению, но на другую тему. Произведение он, по ее словам, хорошо понял, и труда у него написать еще одно сочинение не составит. И сделать это Костя должен был в ее присутствии. Анна Сергеевна уселась за свой стол и стала проверять тетрадки, периодически с любопытством поглядывая на Костю. Костя тщетно пытался, что-то из себя выжать, но так и не смог. И ему пришлось признаться, что сочинение, за которое он получил пятерку, написал не он. Анна Сергеевна прочла ему мораль на тему «врать нехорошо» и поставила в дневник кол. Но на этом Анна Сергеевна не успокоилась и провела беседу с Алисой тоже. Откуда она узнала, что сочинение написала Алиса, Костя так и не понял. Алиса же была уверена, что он ее сдал, и потому обиделась. И не разговаривала с ним неделю, несмотря на неоднократные попытки с его стороны помириться. Просто отворачивалась и уходила.
Теперь Костя планировал помириться с ней на вечеринке, так как лучшего способа и придумать было трудно.
***
— Костя, посмотри, какая красотища! — Алиса настолько была поражена чудесным садом, что даже забыла, о том, что они с Костей в ссоре. — Посмотри, сколько их. И они все разные. И как они пахнут…
Костя не сильно разделял восторги Алисы по поводу роз, но он обрадовался, что Алиса больше на него не сердится.
— Да, красиво, — поддакнул он.
— Ну, что вы там стоите, — крикнула с порога дома Танька, — идите в дом, надо включить быстрее музыку.
Таньке не терпелось начать танцы.
Они вошли в дом. Через небольшой коридорчик прошли в гостиную. У ближней стены к входу стоял большой диван на изогнутых ножках. Напротив, располагался искусственный электрический камин. Танька тут же продемонстрировала его работу, нажав на кнопку. Горел камин очень реалистично, искусственным огнем облизывая бревнышки. Посреди комнаты стоял круглый столик, с изящной резьбой. В комнате также были два кресла с такими же изогнутыми ножками как у дивана, телевизор, стереосистема с двумя большими колонками, старинное пианино, на стенах висели картины, кругом стояли вазы, светильники, статуэтки.
Правая от входа стена была заставлена шкафами со стеклянными дверцами, за которыми благородно мерцали темные корешки книг. Книги, по сути, занимали целую стену немаленькой гостиной с пола до потолка.
Алиса, увидев это богатство, обомлела:
— Это же полные собрания сочинений! — воскликнула она
— Еще бы мой папа неполные выписывал, — возмутилась Танька
«Ну, все, — подумал Костя, неприязненно глядя на книги, — сейчас засядет»
И действительно, Алиса взяла с полки какую-то книгу и уселась с ней в кресло.
— Костя, давай колонки в окно выставим и музон включим, — нетерпеливо ныла Танька.
Костя завозился со стереосистемой. К восторгу находящейся под окнами подростков загремели «Белые розы». Началась дискотека.
Костя вышел на улицу. Посмотрел, как под музыку ритмично дергается толпа, центом которой являлась Танька. Она подпрыгивала выше всех.
Костя танцевать не любил. Не видел смысла в этой бестолковой дерготне. Однако пригласить Алису на медленный танец он планировал. Вообще-то, если уж так совсем на чистоту, Косте просто хотелось обнять свою подружку. А это был формальный повод.
Тут как раз сменив «Белые розы», зазвучала медленная плавная композиция. Вокалистка приятным глубоким сопрано вопрошала «где я» и сетовала на то, что она скучает от одиночества.
Костя решил, что настал его звездный час и вернулся в дом. Здесь музыка не так грохотала. Алиса сидела в кресле и читала книгу, и даже вздрогнула, когда он к ней обратился:
— Алиса, давай, потанцуем.
Алисе видимо не хотелось уходить далеко от своего кресла и книги, но и обижать Костю отказом ей тоже не хотелось.
Поэтому она предложила:
— Давай, тут.
Костя обрадовался, еще лучше, они будут вдвоем. Алиса встала с кресла и подошла к Косте. Он осторожно положил руки ей на талию, и они стали медленно, в такт музыки, передвигаться по кругу.
В комнату вбежала Танька.
— О-ля-ля! Да у вас тут романтик!
Алиса чуть отпряла от Кости, но он сжал руки, не отпуская, и шепнул ей на ухо: «Не обращай внимания»
— Сейчас я вам обстановочку создам, — не унималась Танька.
Она включила светильник, стоящий на столике и выключила горевшую люстру. Комната наполнилась мягким, приглушенным светом. Что-то в светильнике начало медленно вращаться, по потолку и стенам побежали разноцветные зайчики.
Танька побежала на улицу, заодно выталкивая из комнаты, пытающегося проникнуть к стереосистеме, Женьку.
В полумраке комнаты Костя позволил себе чуть больше положенного, он обнял Алису. Она не сопротивлялась. Ее руки тоже обхватили его чуть теснее.
Женька все-таки прорвал оборону, и сменил музыкальную композицию. Толпа за окном заорала в унисон с Юрой Шатуновым «Я не знаю, что сказать тебе при встрече».
Косте не хотелось, чтобы Алиса опять засела в кресло с книжкой, и он предложил ей:
— Пойдем еще на розы посмотрим
Алиса согласилась. Они ходили по розарию, Алиса рассматривала цветы, наклонялась, вдыхала аромат. Костя потихонечку направлял ее в дальний угол сада, где он заметил лавочку, над которой на опорах плелся куст необыкновенно ярко красных роз. Розы свисали такими огромными шапками, что из-за цветов практически не были видны листья. Они сели на эту лавочку, вдыхая опьяняющий аромат роз.
Как из-под земли вынырнула Танька.
— Костя, пойди, нарви черешни, вон там — она показала куда-то вглубь сада — и Алису угости. Там стремянка есть. С верхушки рви, самую сладкую и крупную.
Танька вручила ему небольшой бидон.
Костя пошел за черешней, вернулся минут через двадцать и они с Алисой стали есть черешню, прямо с бидона, немытую, выплевывая на землю косточки.
Когда вечеринка закончилась, и им настала пора возвращаться домой, Алиса попросила у Таньки книгу почитать.
Танька разрешила:
— Авось, отец не заметит, ты только верни через неделю.
— Хорошо, а можно еще Косте взять?
Костя досадливо поморщился, еще этого не хватало. Танька разрешила. Алиса окинула Костю взглядом с ног до головы, словно оценивая его, подумала и взяла томик Беляева.
***
Костя собирался ложиться спать и наткнулся взглядом на книгу, которую надлежало скоро отдавать. А Костя ее не удосужился еще открыть. Он подумал, что Алиса может начать расспрашивать его по поводу прочитанного, и, поняв, что он не читал, обидеться. И опять придется с ней мириться. Он вздохнул и открыл книгу. К его удивлению, он отложил книгу, когда прочел ее всю. Посмотрел на часы, было три ночи. Книга ему неожиданно понравилась.
Алиса через неделю вернула, как и обещала Таньке книги. И на следующий день подошла к Сергею Петровичу.
Немного стесняясь, она обратилась к нему:
— У вас замечательная коллекция книг. Любая библиотека могла бы вам позавидовать.
Сергей Петрович несказанно обрадовался. Хоть кто-то в селе, оценил по достоинству его коллекцию книг.
Конечно, он разрешил Алисе брать книги, и впоследствии все сокрушался: «Ах, если бы моя Танька так же любила книги»
Алиса брала для себя, и для Кости. На Костю обрушился Жюль Верн, Джек Лондон, Стивенсон, Дефо. И Костя потихонечку втянулся.
Ему нравилось, что он теперь иногда стал видеть мир глазами Алисы. Проявлялось это иной раз весьма причудливым образом. Например, раньше, когда они лежали на траве, запрокинув головы с травинками во рту, разглядывая облака, Костя видел в облаке очертания совы, Алиса — кошки. Теперь же, Костя не перестал видеть свою сову. Но он также стал видеть и Алисину кошку.
НАПИТКИ ПОКРЕПЧЕ
Есть восточная пословица «Сколько не говори „халва“ — во рту слаще не станет». Это не так. Когда любишь женщину, ее имя становится слаще халвы. И, произнося это имя, чувствуешь сладость. Юля, Юлька, Юлия, Юлечка, Юленька, Юляша, Юлёчек… Сладость, тепло, блаженство…
Я назвал дочку ее именем. Чтобы иметь возможность пожизненно произносить это имя. Сдуру рассказывал жене о своей первой любви. Она ревновала. А когда я заявил, что хочу назвать Юлей нашу первую дочь, вознегодовала. Спорила, проклинала меня, плакала. Но я был непреклонной сволочью. Юля, и все. И точка. Моя дочь совсем не похожа на мою первую любовь. Но произнося это имя, я чувствую ту самую сладость, которую ощущал, когда обращался к той далекой и любимой девушке. И еще дочь отвечает мне взаимностью. Она любит меня безусловной любовью, в отличие от той Юли, которая относилась ко мне равнодушно точно так же, как она относилась ко всем остальным парням, которых не любила.
Я бы полжизни отдал за то, чтобы она меня любила хотя бы один день, но любовь нельзя выменять, выпросить, купить, потребовать. Странная штука любовь. Ты можешь разбиться в лепешку, а в ответ получить равнодушие, отторжение, раздражение. Можешь ничего не делать, быть безразличным и холодным, а женщина будет умирать от любви к тебе. Принимать таким как есть, все прощать, на все закрывать глаза. Первых обычно любят, о вторых вытирают ноги. И бросают. Обычно эти вторые потом говорят: «Я отдала тебе лучшие годы жизни», или «Конечно, она ведь молодая», даже если «молодая» — это моложе на полгода. Хотя… Физически можно и оставаться рядом. Надевать выглаженные рубашки, есть борщ, заниматься раз в неделю сексом, рожать и воспитывать детей. Можно казаться примерным мужем. Казаться, но не быть. Потому что без любви все только кажется.
История первая
Собака на сене
Я проходил службу в одной из воинских частей Буйнакска, небольшом городке Дагестана. Но эта история не о моей службе, и даже не о Юле. Эта история о Валере.
Спустя год, после моих проводов в армию, которые были отмечены в общежитии колледжа грандиозной пьянкой, получив вожделенный отпуск, я поднимался по знакомой лестнице на третий этаж общежития. Направлялся я к Юле, девушке, которая отвечала мне на мои письма из армии. Она просто отвечала на мои письма, а я просто ее любил. Одет я был в форму пограничника. Почему-то решил, что это произведет на нее впечатление.
— Привет! А я тебя знаю. Ты — Сергей. Служишь в части №… г. Буйнакска, — улыбаясь во весь рот, и светясь от счастья, воскликнул спускающийся по лестнице светловолосый голубоглазый парень.
— Откуда ты меня знаешь? — спросил я
— Я видел твои письма у Юли. Еще тогда удивился. На конверте номер части… Дело в том, что это та же самая часть, в которой я служил. Всего год назад. Ты представляешь?
Пришла пора удивиться мне.
— Пойдем, пойдем, — он потащил меня вверх по ступенькам, на следующий, четвертый этаж, где проживали парни, — нам есть о чем поговорить.
По знакомому коридору он провел меня в свою комнату. Достал бутылку водки, нарезал сала, хлеба, открыл банку с кабачковой икрой. Представился Валерой.
— Ну, рассказывай, — сказал нетерпеливо, разливая по стопкам водку, — как там?
Нам действительно было о чем поговорить. К нашему разговору присоединились еще ребята, те, с которыми я был знаком, и которые провожали меня в армию год назад. Комната быстро заполнялась парнями, на столе появлялись новые бутылки, какая-то закуска.
Санек, мой приятель, живший в прошлом году в комнате по соседству со мной, сказал, обратившись к Валере: