- -
- 100%
- +
© Микитас Е. А., 2025
© Издание, оформление. ООО «Издательство «Омега-Л», 2026
Мария
…Колокольный звон долго стоял в дрожащем прозрачно-чистом воздухе. Осень. Промозглая, тусклая, с низким оловянным небом и подмерзшей землей. Облетевшие золотые листья превратились в блеклый половик под ногами.
За обветшалыми монастырскими постройками шелестел унылыми темно-серыми ветками яблоневый сад.
На земле, покрытой тонкой коркой льда, лежали тронутые первыми осенними заморозками, сморщенные дикие яблочки.
Туман накрывал высокие церковные купола плотной сизой дымкой, как густой сметаной. В воздухе пахло ранним осенним снегом.
Субботняя всенощная закончилась. Мария неторопливо вышла из монастырских ворот. Даже в нынешние сорок пять правильные черты лица и тонкие брови напоминали, что в юности она была воплощением чистоты и нежности. Она обернулась к воротам. Перекрестилась. Потуже обернула дорогой бежевый палантин вокруг пальто и направилась к дому.
Мария шла по пустынным улочкам Серебрянска. Прохожих было мало. Непогода вынудила их сидеть дома. Из открытой двери единственной в городе кофейни доносились манящие ароматы ванили, корицы и шоколада. Мария не удержалась и зашла внутрь. Устроилась возле окна и заказала чашку капучино. Она всматривалась в уличную серость, но не могла толком разглядеть ничего из-за по-новогоднему ярких фонариков, разложенных на подоконнике. Время внезапно стало похоже на жевательную резинку – оно тянулось бесконечно долго и сладко до приторности.
Спустя пару часов все-таки вернувшись домой, Мария медленно поднималась к себе на третий этаж. Кошачий запах в подъезде перебил воспоминание об аромате кофе и запахе корицы. Морщась, она быстро открыла дверь квартиры, громко брякнув ключами. Дверь недовольно скрипнула. Казалось, ее квартира была неприветлива, ворчала, что ее разбудили, нарушили тишину воскресного утра.
Мария устало опустилась в кресло, положила ноги на пуфик. Щелкнула пультом телевизора. Показывали вечерние новости. Мария вздохнула, прикрыла глаза и, помимо воли, стала проваливаться в прошлое. Вздрогнув, она остановила этот поток бесконечно далеких огней – другой город, другая жизнь, другая она, – вспоминать Мария не любила. Для чего?
Утром она, как обычно, проснулась в 6.30. Поежилась от промозглого осеннего воздуха, наполнявшего комнату через открытое окно. Она всегда спала с открытым окном. Полезно. Но сегодня хотелось зарыться в тепло и мягкость одеяла, свить гнездо, укрыться с головой, спрятаться от осени, а потом взять книгу, что-нибудь старомодное вроде «Унесенных ветром», и весь день проваляться в кровати.
Но Мария не позволила себе роскоши неторопливого утра в мягкой постели. Быстро надела спортивный костюм. Стремительно закрыла дверь и вышла в холодную осеннюю мглу. Привычка не жалеть себя. Именно она помогала ей и в спорте, и в работе, и в жизни.
Мария бегала почти каждый день. В любую погоду. Говорят, привычка вырабатывается за двадцать один день, – ровно так и случилось с Марией. Через «не могу», через мышечную боль, через лень и нежелание выходить из «зоны комфорта».
Она заставила себя полюбить физические нагрузки. По профессии она была педиатром и, как врач, понимала: спорт не только держит в мышечном тонусе, но и восстанавливает разрушенные звенья нервной системы… Выскочив из дома, она надевала наушники и набегу слушала уроки немецкого или аудиокниги. Физический и интеллектуальный труд позволяли ей не возвращаться туда, куда не было возврата – в пряное лето с обильными дождями, ароматным разнотравьем в лугах, полуденным зноем, землей, рождающей первые цветы и первые плоды, жарким ароматным воздухом, который остывает только к вечеру. К зарницам до утра, далеким звукам грома, наброшенному на плечи мужскому пиджаку, костру у воды… Пахнущей дождем земле, глубокому летнему дыханию. Времени, когда осень кажется далекой. Когда жар солнца добирается до любого холода и освобождает страхи сомнения. Когда нет ничего, кроме тепла и неги, радости и света, а энергия жизни разлита в летнем воздухе – черпай – сколько душе угодно, бери – сколько унесешь!
А сейчас вокруг была осень. Облака, вытянутые по небу серыми густыми прядями, нудный мелкий дождик, лениво капающий из низких туч. Медленно, будто ступая в темноту, Мария постепенно привыкала слушать и слышать себя. Привыкать к тишине внутри, смотреть, как сдувается ветром, смывается дожем все чуждое ей.
Последние две ночи подмораживало. А сегодня с утра еще и был ветер: он стучал сухими ветками по крышам домов, срывал остатки запоздалых красных листьев, играл пожухшими плодами лета – сморщенными яблоками.
Мария не любила осень. Она предпочитала точность, ясность и определенность. А какая ясность в осени?
Сегодня она бегала привычным маршрутом, вдоль монастырской стены, наслаждаясь одиночеством, но внезапно тень промелькнула в ее периферическом пространстве, и Мария почувствовала, что кто-то смотрит на нее. Остановилась. Сняла наушники. В воздухе пахло сырой листвой и грибами, которых было довольно много этой осенью. Мария никогда не собирала грибы, но сейчас поймала себя на мысли, что отчетливо чувствует не только их запах, но и еще что-то далекое и забытое, чего она не могла вспомнить.
Вероятно, этот высокий темноволосый зеленоглазый мужчина обращался к ней уже не в первый раз, но она его не слышала. Он подошел плавно, не сделав ни одного лишнего движения. Мария заметила, что в нем намешано немало кровей: русская, греческая, итальянская. В нем было то неуловимое обаяние, которым обладают обычно дети из многонациональных семей. Да и вообще, он выглядел так, будто питался исключительно фруктами, орехами и овощами. На первый взгляд, ему можно было дать лет пятьдесят, он был поджар, строен и легко нес свое гибкое тело.
От него веяло спокойной уверенностью. И было в его глазах что-то манящее – какая-то глубина, а возможно и тайна.
Она спросила, что ему нужно.
– Богоматерь Холмская в этом храме? – голос мужчины был негромким, приятным и каким-то знакомым, будто Мария не раз слышала его, но не могла вспомнить, где именно.
– Да, в этом. Но сейчас еще закрыто для посетителей. Рано очень.
Мужчина мельком взглянул на часы.
– Действительно, рано. Ладно, извините, я в другой раз зайду, спасибо, – он поблагодарил, развернулся и пошел в сторону выхода из парка.
– Подождите, – Мария зачем-то пошла за ним, – подождите. Храм уже откроется через полчаса.
Мужчина остановился, обернулся:
– Ничего страшного, я позже приду. Мне просто было важно знать, что я в правильном месте. Еще раз – спасибо!
Мария посмотрела ему вслед, пытаясь понять обстоятельства, забросившие столичного красавца в эту тихую и далекую гавань, потом надела наушники, развернулась и побежала домой.
Сергей
Неделю назад
Сергей вышел из кабинета врача, и гул людских голосов поглотил его. Он быстро прошел сквозь длинный коридор кардиологического центра, где повсюду сидели, стояли, ходили туда-сюда и переговаривались какие-то люди. Сергею казалось, что он тонет в их невнятных словах, в нестройных звуках чужой ему речи. Вся эта какофония внезапно обрушилась на него, как океанский шторм обрушивается на рыбацкое суденышко. И никуда было не деться от всепоглощающей мощи и силы этой стихии, которая, как набатом, многоголосно вызванивала его диагноз.
За Сергеем быстро выбежал солидный, но еще молодящийся врач.
– Серега, стой, подожди! – он схватил Сергея за рукав, дернул его, но Сергей раздраженно отмахнулся и продолжил свой путь.
Доктор, будучи на две головы ниже, неловко семенил и лопотал рядом.
– Стой, давай договорим. Да что ж я за тобой бегаю! Да, профессор сказал тебе, чтобы ты привел свои дела в порядок, но это же еще ничего не значит. Аневризма аорты – да, очень серьезно, но тысячам больных делают успешные операции, и они живут потом и двадцать, и тридцать лет!
Сергей остановился и посмотрел доктору в глаза. Тот выдержал взгляд, но по испарине, появившейся на его лбу, было заметно, что он нервничает и сам не совсем верит в то, что говорит.
– Нужно еще дожить до операции… Ладно, Дим, я все понял. Спасибо за поддержку, но лучше перестраховаться, я понял…
Врач Дима, буквально на секунду, снова поверил в свой дар убеждения.
– Серега, да ты молодой еще, а это болезнь стариков. Среди них летальность высокая, а у тебя организм, еще не изношенный. Ты даже спортом занимаешься… Сейчас, кстати, надо бы спорт оставить… на время…
Сергей как-то резко сник и обессиленно опустился на железное скрипучее кресло больничного коридора.
– Дим, вот именно, что болезнь стариков! А мне всего пятьдесят пять, мне жить надо!
Он откинул голову, прикрыл глаза.
– Кто с Антошкой останется, если, не дай Бог, меня не станет?
К врачу быстро подошла молодая медсестра:
– Дим, ой… Дмитрий Евгеньевич, тут в стационаре…
Врач раздраженно прервал ее:
– Люсь, ну подожди, найди меня через пять, нет, десять минут!
Люся обиженно надула губы, откинула волосы и быстро ушла вглубь коридора. Дмитрий даже не проводил ее взглядом. Он вынул бумажный платок из кармана, вытер лоб, дотронулся до руки Сергея.
– Серег, ты вот спросил, откуда это. Как другу скажу тебе – да все оттуда… Вспомни, как ты бухал тогда, ну после того, как Зои не стало… Сейчас уже не пьешь, но весь ушел в работу, спишь мало и нерегулярно, командировки, стрессы, вот оно оттуда и есть… хотя, конечно, рановато тебе переходить в разряд сердечников…
Мужчины помолчали. Наконец Дмитрий вздохнул и, не глядя в глаза Сергею, произнес:
– Так, Серега. Выхода два. Либо здесь, по квоте министерства, но полгода очередь на операцию. Либо в Европе без очереди, но стоит дорого.
– А здесь можно дорого и без очереди? – поинтересовался Сергей.
– Здесь еще нужно поискать частника с таким опытом. Но надо понять, где именно. В Москве, в центре Иоселияни, не делают открытые операции по протезированию аорты, а вот в госпитале Бурденко есть отделение сердечно-сосудистой хирургии, и у них там есть профессор Сокольский – я ему позвоню
– Звони прямо сейчас!
– Он наверняка сейчас на операции, да и сходу не ответит, попросит посмотреть на снимки. Твоя сложность заключается в том, что у тебя аневризма восходящего отдела аорты. Это значит – операция сложная, открытая, нужно делать стернотомию.
– Что делать? – переспросил Сергей.
– Рассечение грудной клетки. К сожалению, миниинвазивной операцией здесь не обойтись. А это значит – обязательное использование аппарата искусственного кровообращения. А часто плюсом – стентирование коронарных сосудов. Такие операции единицы делают. Ювелирная работа.
Сергей встал, потянулся и как-то не к месту бодро ответил:
– Ладно, Димон, спасибо тебе. На связи.
Сергей пожал руку доктору и скрылся за входными дверями. Дмитрий долго смотрел ему вслед, потом вздохнул, достал из кармана телефон, набрал номер.
– Люсь, ну че ты опять обиделась? Да разговор у меня был важный, да. У друга беда. Сейчас приду, жди в ординаторской, – Дмитрий пригладил волосы и пошел вглубь здания.
Лиговский проспект полоскало осенним дождем, словно укрыло пеленой воды – городская жизнь будто тонула заживо, придавленная сверху серым низким питерским небом.
На остановке маневрировали несколько маршруток, пытавшиеся уместиться в заездном кармане. Еще одна подъехала и остановилась прямо на второй полосе движения. Двери открылись, и к ней устремились пассажиры, одновременно закрывающие зонты и расталкивающие друг друга.
Сергей притормозил позади этой маршрутки. Однако, бросив взгляд на часы, попытался объехать ее слева, но услышал отчаянную трель – в него сзади едва не врезался незамеченный им трамвай. Сергей остановился, опустил голову на руль. Замер.
Уже в сумерках он подъехал к своему многоэтажному дому, с пульта открыл ворота и въехал на подземную стоянку. Остановился. Из недр выполз охранник и подошел к его новенькому джипу – электричке.
– Сергей Юрьевич, я по камерам увидел: вы без света приехали.
Сергей, повернувшись на голос, вздрогнул и глухо ответил, растягивая слова:
– Какой свет?
– Фары. Габариты. Осенью темнеет рано…
Сергей вроде и ответил, но не узнал своего голоса – «33333», «дззз».
Сергей поднялся на свой этаж, вышел из лифта, долго копался в карманах:
– Да что ж за день такой!
Ключ нашелся, но сотрудничать с хозяином так и не хотел. Сергей чертыхался:
– Вообще не крутится… Так и сломать можно.
Наконец он справился с дверью и, стараясь не шуметь, вошел в квартиру. Не снимая обуви, прошел в гостиную, откупорил давно подаренный кем-то Реми Мартин и жадно сделал несколько глотков прямо из хрустальной головы коня.
Сергей немного постоял у окна, рассматривая причудливые узоры, оставляемые дождем, затем снял пиджак, разулся, вымыл руки и направился в детскую.
Там горел ночник. В кроватке-автомобиле спал мальчик лет шести. На диване сидела немолодая няня Елизавета Петровна, приходившаяся Сергею теткой, поэтому домашние называли ее просто Лизонькой.
Сергей беззвучно кивнул Лизоньке, опустился на колено перед кроваткой и задумчиво погладил по голове сына.
– Сережа, ужин в холодильнике, я могу тебе разогреть, – Лизонька уже стояла в дверях и внимательно смотрела на племянника. Не дождавшись ответа и заметив в Сергее какую – то слегка уловимую перемену, подошла к нему и потормошила за плечо:
– Сережа, у тебя что-то случилось? Ты что-то на себя сегодня не похож.
Сергей глухо ответил:
– Ничего, Лизонька. Просто много работы. Не надо ужин. Спасибо.
Убедившись, что Антошка заснул, Сергей прошел в хозяйскую спальню, и, не раздеваясь, упал на кровать. Взял с тумбочки фотографию в красивой кожаной рамке. С фотографии на него ласково смотрела цветущая молодая женщина в свадебном платье.
– Зоя, Зоинька, Заинька моя… Видишь, как все получается…
Сергея опять потянуло к окну. Капли дождя нудно барабанили по стеклу. Сергей всматривался в глубокую темноту по ту сторону стекла, и струи воды наконец приняли очертания чего-то очень знакомого и родного.
– Зоя… – прошептал Сергей в темноту. Из мрака показался абрис лица женщины с фотографии Сергея. Она нежно смотрела в глаза мужа и будто хотела согреть его своим взглядом.
– Зоя? – еще раз пробормотал Сергей и коснулся пальцами стекла. Будто маленькие иголки тонко впились в подушечки пальцев, и виденье растаяло.
Во сне к нему пришли страшные химеры. Их кровожадные оскалы приближались к его лицу, и Сергей кричал. Вернее, пытался кричать. Открывал рот, но вместо звуков издавал лишь мычание. Пытался убежать, но ноги были ватными и не слушались. Как в замедленной съемке, каждое движение было медленным и плавным. Тьма надвигалась со всех сторон. Сергей понимал, что это сон, но проснуться не мог. Он пытался звать на помощь, но сил не было. Ему снилось, что рядом спит его маленький сын Антошка. Сергей понимал, что надо защитить его от этой всепоглощающей тьмы, от страшных чудовищ, наступающих со всех сторон, но не знал как. Он не мог бороться, он был во власти липкого животного ужаса. И вдруг Сергей увидел Зою. Как-то явственно ощутил ее тепло и присутствие рядом. И появился свет. Неяркий, какой-то рассеянный, но очень теплый. И сумрак с населявшими его химерами стал отступать… Зоя поцеловала спящего Антона и обняла Сергея. Ее улыбка была грустной, но очень родной. Позади Зои ореолом едва проступало изображение какого-то храма.
– Не бойся. Тебе нужно помолиться перед иконой Холмской Божьей Матери. Ты у меня сильный. Ты справишься. А как придет твое время – я буду ждать тебя…
Ненавязчивый утренний свет наполнил спальню Сергея. Открыв глаза, он удивленно оглядел себя: он спал в одежде. Призрачное осеннее утро окончательно выдернуло его из власти химер, но он отчетливо помнил все, что ему сказала Зоя.
Сергей тяжело поднялся с кровати, разделся и скрылся в ванной. Он долго стоял перед зеркалом и с каким-то странным удивлением рассматривал себя. Потом взял зубную щетку, но именно в этот момент зазвонил телефон. На экране высветилась надпись «Димон».
Сергей нехотя ответил:
– Да, доктор, приветствую. Пациент скорее жив! Да. Вашими молитвами. Кстати, слушай, я тут сон видел… Да, случайно не знаешь, в каком храме находится икона Богородицы Холмской? Не знаешь? Ну у Таньки спроси!
Сергей поставил телефон на громкую и начал бриться. Жена Димона пребывала в смиренном неведении о служебных интрижках мужа, но про храмы и иконы знала все. Не прошло и минуты, как Димон радостно отрапортовал:
– Икона эта находится в Серебрянском Монастыре, говорят, очень древняя и чудотворная. Танька с Зоей туда даже вместе ездили, когда Зоя была беременная.
Сергей улыбнулся про себя – пазл с вечерним видением и сном начинал складываться. Окрыленный незримой поддержкой Зои, он напомнил себе о том, что жизнь продолжается. Уверенно посмотрел на себя в зеркало, оделся, и заглянул в детскую. Антон еще спал, раскинувшись по кроватке звездочкой. Рядом на раскладном диване спала Лизонька. Сергей тихо закрыл дверь, зашел на кухню, включил телевизор. Пощелкал каналы, остановился на новостях. Вставил капсулу в кофемашину, она затрещала, задергалась, выплевывая ароматный коричневый напиток. Сергей пригубил кофе, открыл холодильник, равнодушно осмотрел полки. Глотком допил, поморщился, обжег язык, поставил чашку в раковину.
Сел за компьютер. Набрал в поисковике «аневризма аорты». Внимательно посмотрел результаты поиска, что-то записал. Позвонил Димону:
– Дим, ну и что там профессор Сокольский? Звонил? Спасибо! Ну и что, что к нему очередь на год вперед?! Буду пробовать.
На следующий день Сергей сидел в кабинете перед убеленным сединами доктором, на халате которого висел бейдж с надписью «проф. Сокольский В.П.», а его правая рука была в гипсе. Сергей внимательно слушал врача.
– Судя по анализам, выпискам и результатам КТ, которые вы мне принесли, операцию нельзя откладывать. А я не так часто оперирую пациентов именно с аневризмой аорты. Мой основной профиль – коронарная хирургия.
– Но мне сказали, что вы лучше всех в России делаете такие операции…
– Сергей, я бы рад, ну вы же видите, – здоровой рукой доктор показал на гипс, а затем нажал кнопку селекторной связи. – Юля, позовите мне профессора Волгина и доктора Алпатова.
Врач снова обратился к Сергею:
– Сейчас придут мои коллеги, соберем импровизированный консилиум, а я вам так скажу. В моей практике не было ни одной неудачной операции по замене аорты, это факт, но, повторюсь, это не мой основной профиль. И ждать, когда мне снимут гипс, именно вам нельзя.
В кабинет вошли двое мужчин в белых халатах, Сокольский показал им снимки. Врачи внимательно рассмотрели их:
– Сложный случай. Аорта неудачно подвернута. И операцию нужно делать как можно быстрее.
Сергей, услышав это, заерзал на стуле:
– Доктор, я уже общался со специалистами. Да, я понимаю, что долго ждать нельзя. Но мне не хотелось бы уезжать из Питера, а ваш гипс рано или поздно снимут.
Сокольский посмотрел на Сергея поверх очков:
– Сергей, я же вам объяснял. Не возьмусь. Руку после гипса надо разрабатывать, это требует времени. И потом – у нас не так много стационаров, предназначенных для подобного вида медицинских манипуляций. Сама операция – крайне сложная. Грудину нужно рассекать полностью. Потом делать деаэрацию.
– Что? – переспросил Сергей.
– Деаэрацию. Путем активной аспирации через катетер, который вставят в восходящий отдел аорты, – Сокольский сыпал непонятными для Сергея терминами, – ну и потом, – восстановление сердечной деятельности путем внешней дефибрилляции.
– Н-да, – Сергей задумчиво крутил в руках ручку, которую зачем-то взял со стола Сокольского.
– Сначала температуру тела человека понижают до 34 градусов, подключают к аппарату ИВЛ, потом вскрывают грудную клетку, меняют собственно аорту… И на каждом этапе цена ошибки-смертельна.
– Сергей, я вот что вам посоветую. Я недавно на конференции в Ганновере общался с моим бывшим одногруппником Сергеем Чеботарем. Он сам из Белорусии, сейчас оперирует в Германии, но школа у него наша – советская. Он в этой клинике сейчас замдиректора по кардиохирургии и трансплантологии. Так вот, он давно в своей практике заменяет, грубо говоря, больную аорту на искусственную. Такая аорта создана из биоматериала, в частности из консервированных свиных аортальных клапанов, которые вмонтированы в проволочный каркас и обтянуты пришивным кольцом.
– Больше всего в этой истории удивляет словосочетание – свиные аортальные клапаны, – Сергей хмыкнул, – а у нас это не делают?
– Да-да, не удивляйтесь, такой материал гораздо лучше приживается и вообще, так сказать, адаптируется под человеческий организм.
– Простите, доктор, не хотел вас задеть, просто волнуюсь, – Сергей виновато опустил голову.
– Ничего, понимаю, – продолжал Сокольский, – У нас это тоже делают. Но не в частных клиниках. А у вас нет времени. Поэтому мой вам совет: поезжайте в Ганновер. К профессору Чеботарю. Я вам оставлю его координаты. Он ассистирует самому Алексу Хаверику. Тому, который, помните, участвовал в операции на сердце Ельцина?
Сокольский продиктовал Сергею номер телефона.
– Не затягивайте. Проконсультируйтесь у него. А я смогу вас здесь подготовить к операции, чтобы вы спокойно перенесли полет. Ну и, конечно, смогу следить за ходом операции по скайпу. Такая практика вполне применима в медицине.
Сергей неловко пожал протянутую левую руку, попрощался и вышел из кабинета.
С букетом белых роз в руках Сергей вышел из автомобиля у ворот кладбища. Он шел по аллеям, мимо оград, к которым прилипли разноцветные осенние листья. На кладбищах, как известно, растут самые красивые и пышные цветы, кусты и деревья. Рябина уже налилась ярко-красными гроздьями, будто ягоды вот-вот лопнут, шиповник раздался плодами – крупными, сочными, кричащими «Сними меня!». Под ногами Сергея лежал разноцветный ковер – красные, желтые, еще не пожухлые, а нарядные в своем осеннем разнообразии листья.
Он остановился возле памятника с фотографией молодой улыбающейся женщины. Надпись гласила: «Зоя Александровна Ливанова 26.05.1977– 7.08.2013».
Сергей задумчиво постоял возле надгробия, потом наклонился, протер рукой фотографию, запорошенную кленовыми семенами-самолетиками, положил цветы на надгробье и сел на скамеечку.
– Ну как ты там? – Сергей оторвал взгляд от фотографии и посмотрел в небо, где кружили одинокие вороны: они ждали, когда человек оставит на гравии что-то съестное, чтобы наперегонки подлететь и выхватить добычу.
– Ты прости меня, что так запустил себя два года назад. Может, за это и дана мне болезнь… Скучаю по тебе, любовь моя, но… Ты там попроси, чтобы отложили наше свидание. Ты там ближе к Богу, тебя, наверное, быстрей услышат. Ради Антошки попроси. Скупая мужская слеза покатилась по щеке Сергея.
Он смахнул ее, поднялся и медленно пошел к выходу с кладбища. Внезапный резкий звук телефона вернул его в действительность:
– Да, Толя, да, буду, опаздываю. Извинись за меня.
Сергей отключился.
Впереди сиял золотом купол часовни. В прозрачном воздухе разливался колокольный звон. Сергей остановился послушать. Рядом с ним неслышно остановился священник в сером монашеском одеянии. Оба стояли, внимая перезвону, пока Сергей не решился нарушить благоговейное молчание.
– Отче, здравствуйте!
Священник приветливо улыбнулся:
– Добрый день, можете называть меня просто батюшка, «отче» как-то уж слишком высокопарно.
Он прикоснулся к руке Сергея:
– Я несколько раз сегодня проходил мимо пятнадцатого участка и видел, как долго вы сидели у могилы молодой женщины. Кем она вам приходилась?
Сергей помолчал. Потом ответил:
– Она была моей женой.
Старый священник вздохнул и жестом предложил Сергею пройтись по аллее. После долгой паузы он наконец спросил:
– Детки остались?
– Сын. Маленький. Шесть лет.
Батюшка будто почувствовал, как Сергей волнуется, и произнес:
– Пойдемте в храм, там теплее, присядем, я чаю вам принесу.
Сергей перекрестился и зашел внутрь, расстегнул пальто. В храме было безлюдно. И очень спокойно. Будто не было ни времени, ни мира вокруг. Под образами горели свечи.
Старец предложил сесть на скамейку у окна. Принес Сергею чаю. Тот отхлебнул и внезапно для самого себя начал рассказывать:
– …мы были так счастливы… я уже в возрасте, это был второй брак, от первого детей не было, я и не надеялся уже стать отцом, потом встретил Зоиньку, ну жену мою покойную, и как-то сразу понял, что все у нас сложится. И верно, все складывалось, поженились, жили душа в душу, Антошку она мне родила практически на мое пятидесятилетие. Сын получился крепкий и здоровый. И счастье было, понимаете, простое житейское счастье…