Юнитри. Третья Вселенная

Глава 9. Эва

Тишина после ухода отца была густой и звенящей. Она давила на барабанные перепонки, на кожу, заполняла лёгкие. Эва сидела за столом, уставившись в пустоту перед собой, но видела не сияющие стены гостиной, а искажённое паникой лицо матери и холодные, оценивающие глаза отца. В ушах стоял не её сбивчивый шёпот, а его голос, отчеканивший: «Диссонансы устраняются».

Она не стала ждать, пока это молчание разорвётся новыми, ещё более леденящими душу словами. Не стала дожидаться их возвращения, чтобы продолжить этот абсурдный спектакль идеальной семьи. Резко, почти опрокидывая своё парящее кресло, она встала. Ноги были ватными, но она заставила их двигаться — твёрдо, быстро, по направлению к выходу.

Её движение нарушило застывшую картину. Ева-бионик, всё так же безучастно наблюдавшая за происходящим, повернула голову.

— Эва? Процедура ужина ещё не завершена. Рекомендован...

Эва прошла мимо, не удостоив её взглядом. Она не видела больше ни идеальной улыбки, ни аккуратного живота. Она видела инструмент. Часть системы, которая пыталась стереть её и сделать удобной и предсказуемой. Дверь бесшумно сдвинулась перед ней, и она вышла в коридор, не оглядываясь. Её шаги отдавались в пустом пространстве — ритмичные, собранные, будто отбивающие такт нового, только что принятого решения.

Уже у себя в лифте, когда капсула из матового металла поглотила её и двери закрылись, отсекая последнюю связь с тем миром, только тут она позволила себе прислониться к прохладной стене и закрыть глаза. Сердце колотилось где-то в горле, выстукивая один-единственный вопрос: «Почему?»

И тогда, в этой стерильной, временной ловушке, родился приказ, который она отдала нейроимпланту, связанному с её Алисой. Мысль, острая и ясная, как лезвие.

«Алиса. Полный доступ к архивам. Ключевые слова: естественное рождение, протокол «Чистота вида», 2040-2045 годы. Исключи цензуру. Приоритет — критический.»

— Эва, это нарушает...

— ВЫПОЛНИ! — крикнула она, и эхо её голоса отозвалось в стенах.

Это был ее первый осознанный вызов системе, которая вырастила её, слепую и глухую. Она больше не хотела быть пациентом, которому лечат «симптомы».

Её капсула встретила её привычной, убаюкивающей тишиной. Воздух, очищенный от малейших примесей, пах ничем. Обычно это успокаивало. Сейчас — раздражало. Она сбросила платье на пол, игнорируя мягкий голос Алисы, который настоятельно предлагал программу релаксации вместо выполнения задания.

— Алиса, — её голос прозвучал громко в пустом пространстве, нарушая все протоколы тишины. — Загрузи аномалию №1 из изолированного буфера. Пароль 28120. И отключи все протоколы безопасности нейросети. Полный отказ от цензуры.

— Эва, это опять противоречит базовым настройкам безопа...— ВЫПОЛНИТЬ! — крикнула она, и в её голосе прорвалась вся накопленная за вечер ярость, боль и отчаяние.

Стена напротив ожила. И снова, как тогда, в центре сияющего цифрового полотна Нексус-Сити, материализовался он. Простой деревянный дом под тёплым, почти осязаемым солнцем. Трава у порога, чуть поникшая, будто только что прошедшим дождём.

Но на сей раз Эва смотрела на него иначе. Тоска, которая вновь внезапно её окутала, никуда не девалась. Она подошла ближе, почти вплотную к голограмме, вглядываясь в каждую щепку, в каждую тень от ставни.

— Чей ты сон? — прошептала она, и в её голосе звучала не тоска, а жадное, требовательное любопытство.

Алиса мягко включилась, её голос прозвучал с лёгким удивлением, запрограммированным, но всё же заметным.

— Эва, фиксирую изменение ваших биометрических показателей. Уровень окситоцина повысился на 18%. Температура кожи в области лица и груди увеличилась на 0.7 градуса. Наблюдаю микросокращения пиломоторных мышц — так называемый эффект «мурашек». Судя по паттерну, это соответствует нейрофизиологическому отклику, который в архивных базах данных классифицируется как... тёплая ностальгия. Связано ли это с текущей визуализацией?

Эва медленно повторила за Алисой, впервые ощущая вкус этого слова на языке:— Ностальгия...

Она пристальнее вгляделась в голограмму дома, в каждый изгиб травинки у порога, в игру света на ставнях.

— Чей это кластер? Чья это память? — потребовала она, чувствуя, как мурашки пробегают по коже.

— Установить источник невозможно, — нейтрально ответила Алиса. — Все персональные эмоциональные кластеры в «Сфере» проходят процедуру анонимизации. Это гарантирует психологическую безопасность и сохраняет индивидуальность переживаний. Данные очищены от идентифицирующих маркеров.

Эва сжала кулаки, но не от ярости, а от внезапного, жгучего любопытства.

— Точно… очищены от маркеров... — тихо повторила она, вглядываясь в голограмму с новой интенсивностью. — Значит, где-то есть кто-то, кому этот дом является в мыслях так же ярко, как и мне сейчас. Кто-то, чьи эмоции оказались достаточно сильны, чтобы оставить такой четкий след.

Она медленно обошла проекцию, изучая её под новым углом.

— Алиса, а что можно узнать? Если не источник, то... контекст. Эмоциональный паттерн. Это воспоминание? Мечта? Тоска по чему-то утраченному?

— Анализ эмоционального ядра кластера указывает на сложный аффективный комплекс, — голос Алисы стал чуть более механическим, переходя в аналитический режим. — Доминирующая эмоция — тоска. Но не пассивная, а активная, направленная. Второстепенные маркеры указывают на чувство безопасности, принадлежности и... незавершённости. Наиболее вероятная интерпретация: это не воспоминание о реальном месте, а проекция идеализированного убежища. Мечта о доме, который никогда не существовал, но должен был быть осуществлен. Но скорее всего… не успели.

Эва замерла, ощущая, как эти слова резонируют с чем-то глубоко внутри. Убежище. Дом, который должен был быть.

— Не успели? Почему? А чья это мечта? — настаивала она, не отрывая взгляда от голограммы. — Мужчины? Женщины? Молодого? Старого?

— Биометрический отпечаток, сопутствующий кластеру, стёрт. Однако частотный анализ эмоциональных волн позволяет сделать предположение, что источник обладает высокой нейропластичностью, характерной для молодого мозга. Пол установить невозможно.

Молодой мозг. Не какой-то древний архивный сон, а чья-то живая, текущая тоска.

Внезапно Алиса снова нарушила тишину, на этот раз другим, более формальным тоном.

— Эва, по вашему предыдущему запросу. Доступ к архивам по теме «естественное рождение» предоставлен. Предупреждаю, часть материалов имеет маркировку «Идеологически нестабильный контент» и может вызвать когнитивный диссонанс.

Эва медленно отвела взгляд от дома и посмотрела на появившееся в воздухе меню с файлами. Она чувствовала странное разделение внутри себя. С одной стороны — загадка чужой мечты, обещавшая необъяснимое, но почему-то необходимое утешение. С другой — сухая, официальная история, которая, как она подозревала, скрывала нечто, способное объяснить сегодняшний вечер. Объяснить панику матери. Объяснить, почему сама мысль о «естественном» вызывала в её идеальном мире такую бурю.

Она сделала глубокий вдох. Её палец повис в воздухе над первым файлом с пометкой «ДОЗВОЛЕНО».— Покажи, — приказала она.

Она была готова. Готова узнать, что такого ужасного скрывалось за процессом, от которого её безупречная мать сбежала, словно от проказы.

Эва провела пальцем по голографическому интерфейсу, отсеивая данные. Голос виртуального архивариуса, звучащий прямо в сознании через нейроимплант, был бесстрастным.

«Отчёт о репродуктивной оптимизации. Период до Запрета (2025-2045 гг.). Показатель материнской смертности: 8% на 1000 рождений. Показатель младенческой смертности: 21% на 1000. Уровень генетических аномалий: 4.3%. Эмоциональная травматизация: 98%. Историческая справка: практика признана эволюционным тупиком и запрещена Единым Протоколом в 2045 году.»

Эва мысленно отбросила файл. Официальная история была гладкой, как отполированный кристалл, и такой же холодной. Её интересовали не цифры, а причина того животного страха в глазах матери.

— Алиса, игнорируй санкционированные источники. Ищи всё, что уцелело после Великой Цифровой Санации 2180-го. Личные записи. Дневники.

Интерфейс мигнул, выводя файлы с маркировкой «Частный архив. Источник: Воронов, А. К. (2308-2332)». Она активировала текстовый блок. Это была оцифрованная запись из чужого дневника, датированная 2138 годом, с пометкой: «Образец эмоционального паттерна „Материнское узнавание“. Сравнить с клиническими данными.»

«...и когда я впервые почувствовала его движение, это было очень странно. Будто из ниоткуда, изнутри. Как будто из самых глубин вселенной до меня дотронулась другая жизнь, выбравшая именно меня. И я поняла, что ни один бионик, ни один сим-утробус не сможет воспроизвести этот разговор двух душ, который начинается в священной тишине собственного тела...»

Эва перечитала строки. «Сим-утробус» было современным техническим термином для того, что вынашивало её будущего брата или сестру. А «разговор двух душ»... это звучало как квантовая поэзия, но примитивная, необработанная, и оттого — шокирующе настоящая.

Она открыла следующую запись, другого автора, 2141 год с пометкой: «Квинтэссенция биологического преодоления. Опровергает теорию о пассивности процесса.».

«...все твердят о боли. Да, было невыносимо. Но эта боль была... моей. Она была следствием. А в конце этого пути был не просто «акт получения репродуктивной единицы». Был крик. Мой крик. И его крик. И этот дуэт значил только одно: мы прорвались сквозь боль к жизни. Мы — живы...»

«Мы прорвались». Эва почувствовала, как по её биоимплантированному датчику на коже пробежала рябь, симулирующая мурашки. Эти женщины из далёкого, почти мифического прошлого говорили не о эффективности, а о переживании. О подлинности, которую в Нексус-Сити 2341 года давно признали вредоносным вирусом и вырезали на генном уровне.

— Алиса, установи авторство. Кто они?

— Авторы анонимны. Большинство записей были изъяты и стёрты в ходе «Великой Цифровой Санации».

— А что известно об Воронове А.К.?

— Артём Воронов. Учёный-нейрофизиолог. Специализация — эмоциональные паттерны архаичных эпох. — Голос Алисы на долю секунды запнулся. — Объявлен диссидентом в 2332 году за распространение «идеологически нестабильных материалов». Квиетирован. Все личные архивы подлежали полному зареву.

— Покажи.

На экране возникло имя, выведенное шрифтом, имитирующим старый машинописный текст: Артём Воронов. А под ним — гриф: «Диссидент. Квиетирован. Наследие — под абсолютным заревом.»

И тут она увидела это. В углу экрана, в метаданных одного из дневников, мерцал крошечный, почти невидимый пиксельный артефакт — тот же самый паттерн, что она однажды видела в ядре «Сферы», когда та генерировала аномалию. Случайность в век тотального контроля? Она в это больше не верила.

Сердце Эвы учащённо забилось, имплант тут же предложил ей дозу стабилизатора. Она мысленно отклонила его. Она приблизила едва уловимый артефакт и обернулась к Сфера, которая до сих пор проецировала образ Дома-мечты в центре её комнаты.

— Алиса, есть ли связь между этим паттерном и аномалией №1? С домом?

— Прямой связи не установлено. Архитектура «Сферы» несовместима с архаичными форматами, — но тут Алиса снова сделала минимальную, запрограммированную паузу, — однако, частотный анализ эмоционального спектра в текстах Воронова и в анонимном кластере «Дом» имеет статистически значимое сходство. Вероятность совпадения: 82%.

Эва сглотнула. Возможно это и есть тот человек, который чувствовал то же, что и анонимный создатель сна. И, возможно, то, что начинала чувствовать она сама, ведь она реагировала на этот дом теми же эмоциями. А вдруг этот учёный не только собирал архивы и изучал эмоции, но и что-то создал, что сейчас смогла найти её «Сфера».

— Алиса, найди его личные записи. Всё, что осталось.

Скрытый за семью слоями шифрования, в заброшенном секторе архива, лежал файл. Имя владельца было стёрто. Но когда она запустила первую аудиозапись, её сердце остановилось. Голос был спокойным, тёплым, с лёгкой хрипотцой. Он звучал как... как дом. Тот самый дом из «Сферы». Как будто она слышала его когда-то очень давно, во сне или в забытом детском воспоминании.

«...они называют это хаосом. Но разве хаос — это запах дождя, впитывающийся в землю? Разве хаос — это смех ребёнка, который не запрограммирован, а рождён от спонтанной радости и любви? Они даже любовь не признают и расщепляют её на заменяющие эмоции, блокируют препаратами, симуляциями. Они боятся непредсказуемости. А я нахожу в ней единственную настоящую жизнь...»

Эва замерла посреди комнаты. Голос, который звучал тепло и уютно, внезапно озвучил то, к чему она ещё не пришла, но была на пути. Что-то защемило в груди. Она быстро погрузилась в записи. Незнакомец говорил об эмоциях не как о сбое, а как о силе. О том, что настоящая, несимулированная связь между людьми может создавать «эмоциональные резонансы», способные влиять на реальность.

И тогда она нашла это. Текстовую запись, датированную 2331 годом.

«...Л. боится. Но сегодня, когда мы сбежали в старый ботанический сектор, и она прикоснулась к настоящему дереву... она улыбнулась. По-настоящему. Не для соцрейтинга. В её глазах был тот самый огонь, ради которого стоит жить и бороться. Мы говорили о будущем. О ребёнке. Я рассказал ей о месте, которое я строю для нас. Простой дом. С деревянными стенами, которые хранят тепло. С садом, где всё растёт не по алгоритму, а потому что хочет жить. Я проецирую этот образ, чтобы однажды мы смогли найти его... или он найдёт нас...»

Эва сглотнула ком в горле. Она поняла. Тот дом в «Сфере»... это не случайный сбой. Это не аномалия. Это мысленный образ, созданный этим незнакомцем. Его кодовое послание. Его наследие для его семьи. Он вложил его в свои записи, и каким-то образом этот образ прорвался в нейросеть. Через сон и ее «Сферу».

И последняя запись. Голос незнакомца был уставшим, но твёрдым.

«...они близки. Я доказал, что импланты не стабилизируют, а калечат. Вырабатывают ингибитор эмпатии. Система Вершин на самом деле это не эволюция. Это концлагерь для души. Они не оставят меня в живых. Но если ты слышишь это, или ты, дитя, которого я никогда не увижу... ищите дом. Ищите друг друга. Ваша связь — это ключ. Ваша болезнь, которую они хотя нормализовать — это пробуждение… Нас много!»

На этом запись оборвалась.

Запись оборвалась. Эва сидела в оглушительной тишине. «Дитя, которого я никогда не увижу.. пробуждение… нас много.» Эти слова отзывались в ней странным эхом. Внезапно, до нее стало доходить, что её «симптомы» были не болезнью. Она ещё не до конца поняла, чем именно. Но точно не болезнью.

— Где его основные работы?

— Все файлы подвергнуты тотальному зареву. Однако... — Алиса вывела на экран схему — карту децентрализованных архивов «Теневого Сетива», легендарной сети, которую якобы построили диссиденты перед Санацией. — Существует апокрифическая легенда о «Капсуле Воронова». Говорят, он создал автономное меморическое хранилище, не связанное с Сетью. Защищённое не криптографией, а... эмоциональным ключом. Резонансом. Доступ к нему может получить только тот, чьё психоэмоциональное состояние совпадёт с состоянием автора в момент создания капсулы.

Эва перевела взгляд с архивных данных на голограмму дома, которая всё ещё парила в центре комнаты. Дом. Убежище. Тоска по чему-то настоящему.

И её осенило. «Капсула» Воронова — это не физический сервер. Это та самая аномалия в «Сфере». Его дневник, его наследие, было спрятано внутри этого образа. Оно было закодировано в самой эмоции, в этой «тёплой ностальгии».

Она подошла к голограмме, её рука снова потянулась к тёплому свету в окнах.

— Алиса, — прошептала она, отключая внутренние фильтры. — Синхронизируй мои текущие витальные и эмоциональные показатели с этим кластером. Полное доверие. Я хочу... я хочу не наблюдать. Я хочу войти в этот дом в его сне.

Повисла секундная пауза, но на этот раз в голосе Алисы не было привычной нейтральности. В нём прозвучала тревожная, предупреждающая нота.

— Эва, экстренное уведомление. За вашей дверью находится доктор Реймонд, специалист по нейро-биологической коррекции 4-го уровня. Он прибыл по экстренному вызову, инициированному Корнелием 4.7 минуты назад. Его ожидание превышает стандартный лимит.

Лёд пробежал по спине Эвы. Корректирующий врач. Здесь. Сейчас. Вызванный её отцом. Вероятно, сразу после её ухода. И код, который использовали только для критических системных сбоев в андроидах. «Диссонансы устраняются». Это была не метафора. Это был приказ на стерилизацию.

Её собственный имплант, обычно невидимый фон существования, внезапно отозвался внутренней вспышкой — срочное предупреждение о внешнем запросе на полный доступ к журналам эмоциональных паттернов за последний час. Она мысленно отклонила его, но запрос тут же повторился, на этот раз с приоритетом, перекрывающим её личные настройки безопасности. Система отца уже работала. В капсулах её дома не было глушилок, как в доме родителей, — её нейроконтуры были прозрачны для сертифицированных специалистов, особенно при коде экстренного доступа. Любое её отклонение было записано и уже лежало в открытом отчёте перед этим человеком.

— Рекомендую немедленно прекратить сеанс и активировать протокол маскировки «Вейв-шум», — продолжила Алиса, и её голос снова стал безжизненным и эффективным. — Он создаст статистический фон в ваших биометрических логах. Эффективность против поверхностного сканирования — 82%. Против глубокого аудита... 11%.

Мысленная команда была молниеносной. Голограмма дома дрогнула и рассыпалась на миллионы светящихся пикселей, которые погасли, не оставив и следа. Архивы Воронова исчезли с интерфейса. Воздух в капсуле снова стал стерильным и пустым.

Эва, действуя на чистом адреналине, схватила с пола платье. Пальцы онемели, будто чужие, и не слушались. Она с силой протёрла ладони о бёдра, пытаясь вернуть ощущение, но они оставались холодными и влажными. Ледяная игла страха вошла куда-то под диафрагму и застыла там, с каждым ударом сердца посылая новый спазм. Она натянула ткань, чувствуя, как материал прилипает к коже. Сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь выровнять дыхание, но в горле стоял тугой, болезненный ком, и воздух свистел, не наполняя лёгкие.

— Активируй протокол «Стабильность», полную дозу, — выдавила она, чувствуя, как под коленями предательски подрагивают мышцы. Протокол должен был искусственно выровнять сердечный ритм, подавить выброс кортизола, создать химический фасад спокойствия. Но он работал только с физиологией, не касаясь того живого ужаса, что сжимал её внутренности в ледяной ком. — И... открой дверь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

0

Хедж-фонд — инвестиционный фонд, управляющий капиталом крупных клиентов. В мире Вершин — один из символов финансовой элиты.

1

Хедж-фонд — инвестиционный фонд, управляющий капиталом крупных клиентов. В мире Вершин — один из символов финансовой элиты.

2

Эмоциональная лабильность — в мире Вершин диагноз, обозначающий неконтролируемую эмоциональность. Считается отклонением, угрожающим «чистоте» нейронных контуров.