Юнитри. Третья Вселенная

Глава 1. Эва

Эва шагнула в зал. Свет пульсировал в такт музыке, в такт городу, в такт чему-то внутри неё, о чём она предпочитала не думать. Бас бил в грудь, отдавался в костях, в зубах, в самом центре дыхания. Толпа двигалась вокруг: мелькали лица, сверкали ткани, смех перебивал звон бокалов.

И при этом воздух был стерильным. Ни запаха пота, ни духов, ни человеческого тела. Только лёгкие ноты синтетического шампанского и жасмина — ровно столько, сколько нужно, чтобы создать иллюзию праздника.

Эва шла сквозь толпу, и взгляды провожали её. Платье из смарт-шелка переливалось от алого к звёздному серебру — ткань сама подстраивалась под свет, под движение и под настроение. Она чувствовала себя центром мира, отточенной и идеальной. Эва откинула волосы, активировав лёгкий аромат ночного цветка, и шагнула в самую гущу.

Здесь, в этом зале, собиралась элита Нексус-Сити. Не просто высший свет, а те, кто действительно управлял реальностью этого мира. Владельцы орбитальных станций, архитекторы нейросетей, советники Корпоративного Совета. Их лица мелькали в сводках новостей, их голоса определяли тренды, их нейроимпланты в головах стоили больше, чем годовая жизнь целого сектора.

Вечер был самим обычным. Просто среда. Просто время, когда работа заканчивается, а отдых начинается. В Вершинах умели и то, и другое с одинаковой эффективностью. Утром — сделки на миллиарды, вечером — коктейли в самом модном месте города. Никто не позволял себе такую слабость, как выпасть из ритма.

Эва была здесь своей, ведь она родилась в семье Корнелия Вора, члена Корпоративного Совета. Её место в этом круге было определено задолго до её рождения. Её платье, её жесты, её улыбка — всё было выверено под негласный кодекс «своих». Идеальная, ппредсказуемая и принадлежащая.

Именно в этот момент Алекс вынырнул из хаоса тел, его костюм из нанонитей сверкал, как жидкий металл.

— Эва! Я только что закрыл сделку с орбитальной станцией «Зенит». Полный контроль над их логистикой. Они даже не поняли, что отдали ключевой актив.

Он обнял её, касание было чётко выверенным по силе и продолжительности. Эва автоматически улыбнулась.

— Поздравляю, Алекс. Безупречный расчёт, как всегда.

— Это и есть жизнь, дорогая. Создавать реальность, а не подчиняться ей.

Эва знала Алекса с детства. Их семьи входили в один круг — Корнелий и отец Алекса вместе заседали в Корпоративном Совете. Алекс всегда был на шаг впереди: первый получил доступ к нейроимпланту нового поколения, первый открыл свой хедж-фонд[1], первый начал заключать сделки с орбитальными станциями. Он был из тех, кто не просто пользуется системой — кто её пишет. Эва всегда восхищалась этим.

София подплыла следом. Её платье струилось золотыми искрами, проецирующими сложные геометрические паттерны.

С Софией они познакомились в Академии, на курсе по квантовой эстетике. София была из другой элитной семьи — её мать владела крупнейшей сетью VR-терапии. Они быстро сблизились: обе любили спорить о технических новинках, разбирать спецификации камер, смеяться над неудачными аватарами.

— Эва, превосходно! Мой новый аватар только что прошёл стресс-тест в трёх симуляциях одновременно. Я могу присутствовать на всех важных встречах квартала, не двигаясь с места. А твой проект? Я слышала, у «Сферы» прорыв?

Они втроём прошли к стойке, за которой вместо живых барменов работали идеально откалиброванные бионики. Их движения были безупречны: ни лишнего жеста, ни заминки, ни случайного взгляда. Они подавали бокалы с той же точностью, с какой хирург держит скальпель — быстро, чисто, бездушно. Барная стойка из чёрного полированного камня мягко подсвечивалась снизу, а над ней в воздухе парили голографические меню, которые менялись в зависимости от предпочтений гостя.

Эва сделала глоток из бокала, который ей подал один из биоников.

— На стадии оптимизации. Нейросеть требует калибровки под новые паттерны сна. Иногда кажется, будто с ней что-то происходит.

Алекс поднял бокал, его голос прозвучал как ритуал.

— За нас! За тех, кто формирует реальность. За чистый разум!

— За чистый разум! — повторила София, и их бокалы коснулись с тихим звоном.

Эва присоединилась к тосту, но в висках вдруг слабо запульсировало. Странное ощущение. Она мысленно коснулась нейроимпланта — крошечного чипа, пульсирующего где-то за виском, вживлённого ещё в детстве. Он был её постоянным спутником: фильтровал эмоции, синхронизировал календарь, подсказывал оптимальные решения. Сейчас она проверила статус — все показатели в норме.

— Я на днях обновила пакет «Осознанность-Плюс», — делилась София, ловя восхищённый взгляд прохожего. — Теперь мои медитативные сессии длятся на 17% дольше без потери концентрации. Полное отрешение от хаоса. Никаких лишних вибраций.

— Вершина развития, — кивнул Алекс. — Вспомните тех, кто внизу. Эти Корни, или как они там общины. Слышал, они до сих пор едят пищу, выращенную в грунте, и верят, что живые эмоции важнее эффективности.

Он произнёс это с легкой насмешкой, как будто говорил о доисторических животных.

София фыркнула:

— Ужас. Представляешь, делиться едой? Жить в толпе? У них нет даже базовых нейрофильтров. Они, наверное, чувствуют весь этот эмоциональный смог.

И тут Эва почувствовала это снова. Тёплая волна поднялась откуда-то из груди, подкатила к горлу и сжала его. Мышцы напряглись сами собой, дыхание на секунду перехватило. Ощущение было одновременно чужим и пугающе знакомым — будто тело вспомнило то, что разум давно стёр.

«Что со мной? — мелькнула мысль. — Пропустила утренние витамины? Сбой иммунной системы?»

— Ты так притихла, Эва, — Алекс повернулся к ней, и его идеально выверенная улыбка вдруг показалась ей натянутой, как маска.

Каждая мышца на его лице двигалась с таким расчётливым совершенством, что сегодня у Эвы это вызывало странное раздражение. Ей вдруг показалось, что она видит не лицо, а дорогую, анимированную маску, и ей стало не по себе.

— Наш разговор о Корнях тебе неинтересен? Тогда забудь, их примитивный мир нам не грозит.

Его слова, обычно такие привычные, прозвучали резко и фальшиво. Внутри что-то ёкнуло, и Эва почувствовала, как пространство вокруг сжимается, становясь тесным.

— Нет, все в порядке, — она заставила себя улыбнуться, отводя взгляд. — Просто обдумываю новые параметры для «Сферы».

— О, «Сфера»! — София перехватила инициативу, в её глазах сверкнул азарт.

Её оживленная мимика, которую Эва всегда считала признаком энергии, теперь казалась суетливой и раздражающей. Каждое движение бровей, каждый изгиб губ — всё это выглядело неестественным и нарочитым.

— Знаешь, я просчитала твой последний протокол. Если заложить поправку на дельта-волны, эффективность возрастёт на

Эва перестала слушать. Голос Софии превратился в назойливый гул. Она смотрела на своих друзей и вдруг поймала себя на странной мысли: почему их лица, их слова начинают её раздражать?

Она испугалась этой мысли. Раздражение — это эмоция. Неоткалиброванная, спонтанная, опасная. В Вершинах такие вещи не чувствуют. Или чувствуют, но сразу идут на коррекцию.

Она попыталась отогнать это ощущение, но оно не уходило. Раньше она восхищалась их безупречностью. Теперь они казались ей слишком идеальными — как слаженная работа дорогих биоников. И Эве вдруг захотелось услышать в их голосах сбой, живой хрип, хоть что-то настоящее. Это желание испугало её ещё больше.

Внезапно её охватила легкая дрожь. Она попыталась это скрыть, сжав бокал так, что тонкий ободок впился в ладонь, а костяшки пальцев побелели.

Алекс заметил первым. Его насмешливый интерес сменился настороженным изучением.

— Эва, с тобой всё хорошо? Твой биоритм показывает легкую нестабильность.

София тут же отступила на полшага, её взгляд стал клинически-холодным.

— Действительно. У тебя микросудорога кисти. И расширение зрачков. Ты проводила сегодня дезинтоксикацию[1]? Принимала стабилизаторы?

— Незначительный спад энергетического тонуса, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ничего критичного.

Она видела, как их лица замыкаются. Никакого сочувствия, только стремительно нарастающая дистанция.

— Эмоциональная лабильность,[1] — констатировал Алекс, и в его тоне прозвучала легкая брезгливость. — Первичный симптом. Я читал. Это может быть заразно для нейронных контуров.

— Тебе немедленно нужно пройти диагностику, — сказала София.

Её рука, за секунду до этого готовая к привычному, отточенному жесту — короткому касанию, которым в их круге заменяли объятия, — застыла на полпути. Пальцы чуть растопырились, ладонь развернулась ребром. Не грубо, почти не заметно. Но это был барьер. Невидимая линия, которую она проводила между ними.

— И, пожалуйста, сохраняй дистанцию, — добавила она, и голос её стал ровным, как у диагноста. — До выяснения причин. Мы не можем рисковать своими профилями.

Они смотрели на неё не как на друга, попавшего в беду, а как на источник потенциальной инфекции. Болезни, которая вызывает эти странные, неуместные, дикие эмоции.

Эва почувствовала, как жар стыда и обиды ударил ей в лицо. Это было новое, огненное и живое чувство, такое яркое на фоне их стерильного безразличия.

— Да, конечно, — прошептала она. — Я я сейчас же уйду.

Её пальцы нашли невидимую кнопку браслета на запястье, спасительный выход.

Зал мигнул и растворился. Музыка, смех, сияющие, равнодушные лица — всё исчезло. Она стояла одна в своей капсуле, в гулкой тишине, нарушаемой лишь мягким гулом вентиляции. Стены из жидкого стекла пульсировали равнодушным светом.

Она опустилась на край гладкой, залитой мягким светом платформы, встроенной в стену. Это была не кровать в привычном смысле, а идеально эргономичная поверхность для отдыха, лишённая каких-либо выдающихся деталей или мягкости, словно её отлили из цельного куска тёплого, матового полимера. В горле всё еще стоял тот странный комок, а в ушах звенели их холодные голоса.

«Болезнь?» — промелькнула четкая мысль.

Протокол требовал действий. Эва сделала глубокий вдох, стабилизируя сердечный ритм.

— Алиса, — её голос прозвучал ровно, без дрожи.

Она ла это мысленно, но имя отозвалось лёгкой вибрацией где-то за виском. Алиса — её цифровая спутница, единственный голос, который звучал прямо в сознании с пяти лет. Невидимая, но всегда рядом. Она фильтровала эмоции, напоминала о встречах, подстраивала освещение в капсуле под настроение — и никогда, ни разу не задала лишнего вопроса.

— Слушаю, Эва, — голос Алисы был ровным, чуть низковатым, с той легкой ноткой скепсиса, которую Эва когда-то запрограммировала сама, сама не зная зачем.

— Зафиксируй симптом: спонтанная мышечная дрожь, тахикардия, нарушение когнитивных функций в социальном взаимодействии. — Эва говорила чётко, как диктует протокол. — Запиши меня на полную диагностику в ближайший медицинский хаб. Приоритет — высокий.

— Выполняю, — отозвалась Алиса.

Эва выдохнула. Холодная логика взяла верх. Всё имело объяснение. Сбой в биохимии. Дисбаланс нейромедиаторов. Всё поправимо. Всегда поправимо.

__________________________________________________

[1] Хедж-фонд — инвестиционный фонд, управляющий капиталом крупных клиентов. В мире Вершин — один из символов финансовой элиты.

[2] Дезинтоксикация — ежедневная процедура очищения организма в Вершинах. Её пропуск считается нарушением протокола здоровья.

[3] Эмоциональная лабильность — в мире Вершин диагноз, обозначающий неконтролируемую эмоциональность. Считается отклонением, угрожающим «чистоте» нейронных контуров.

Глава 2. Лука

Первый луч солнца, золотой и острый, как серп, пробился сквозь щель в ставне и упал Луке на веко. Он проснулся не сразу, а постепенно, как просыпается предгорье. Сначала — далекий крик петуха, потом — запах влажной земли, доносившийся с полей, и густой, сладковатый дымок от печки. Сквозь сон он услышал, как на кухне звякнул чугунок — Мила уже начала готовить. Лука тихо, почти по-кошачьи, соскользнул с кровати, стараясь не разбудить младшую сестренку Лию, сладко сопевшую в одеяле.

Ему нравился этот утренний ритуал — успеть сделать глоток свежести у ручья, пока сестра не засыпала его поручениями. На верёвке, натянутой у стены сеней, сушилось грубое льняное полотенце. Он сдернул его и, уже зная, что сделает дальше, быстрыми шагами направился по тропинке, спускавшейся к лесному ручью.

Вода в заводи под старой ольхой была ледяной, обжигающей. Он скинул рубаху и брюки на помятую траву и шагнул в воду, усилием воли заставляя себя не останавливаться. Мурашки побежали по коже, дыхание перехватило, но через мгновение тело привыкло, и его охватила бодрая, ясная свежесть. Он с наслаждением окунулся с головой, смывая остатки сна, и вышел на берег, торопливо вытираясь жестковатым полотном. Воздух обжигал легкие прохладой и пах остывшей за ночь полынью, мокрым камнем и дымом. Туман стелился по подножиям гор, чьи темные силуэты упирались в светлеющее небо. Лука глубоко вдохнул, чувствуя, как ранее утро наполняет его силой и спокойствием.

Вернувшись в дом, он провёл ладонью по мокрым волосам, сбивая ледяные капли. В тёплых, пахнущих дымом и сушёными травами сенях, он, не глядя, на ощупь нашёл веревку и перекинул через неё грубое льняное полотенце. оно должно было просохнуть к вечеру. И только потом, приоткрыв дубовую дверь, украшенную резным орнаментом, он заглянул в горницу.

Там уже Мила, повязав платок, ловко орудовала устьем печи, куда уже был поставлен горшок с будущей кашей. Её лицо, румяное от жара, было сосредоточено; губы беззвучно шевелились, повторяя заученные с детства слова — родовой заговор на добрый хлеб, который их мать когда-то научила её читать над горшком.

— А, соня, явился, — бросила она ему, не отрываясь от дела. — Догадался хоть дров подбросить, или опять бежать придется?

— Соня вон на моей кровати дрыхнет, — усмехнулся Лука, кивая в сторону приоткрытой двери в соседнее помещение. — Опять ночью прибежала, испугалась, видно, чего-то. Пришлось ей сказку рассказывать, пока обратно не уснула.

Мила на мгновение оторвалась от печи, и в её глазах мелькнуло привычное, слегка уставшее тепло.

— Значит, это ты там за стенкой ворчал, как медведь в берлоге? А я думала, кто из твоей комнаты бормочет. — Она снова повернулась к огню. — Только дрова теперь всё равно неси. И Лию разбуди, пора.

— Уже бегу, главная, — рассмеялся Лука, зная, что сестра никогда не сердится по-настоящему. Она была сердцем и руками их дома после того, как их мама умерла, родив Лию. Мила не просто приняла эту роль — она вжилась в неё, как корень в землю. Её мир был здесь, в этих стенах, в ритме общины, и её это совершенно устраивало.

— Спасибо, что ты у нас есть, — тихо сказал он, наливая воду в кружку.

Мила на мгновение оторвалась от печи и посмотрела на него с теплой укоризной.

— Мечтатель. Вместо пустых слов лучше зерна в кормушку курам насыпь. И проверь, не развязалась ли у козла Вениамина веревка. Помнишь, в прошлый раз чуть весь огород не вспахал своими рогами?

— Помню, — рассмеялся Лука. — Сейчас всё сделаю, командир!

***

Позже, на поле у подножия горы, он помогал отцу укреплять склон, чтобы талые воды не размывали грунт перед выходом в степь. Работа шла споро, в такт их движениям.

— Крепко тут надо, сынок, — говорил отец, вбивая колышек. — Основа — она всему голова. Дом без фундамента развалится. Как и человек без корней.

Лука кивал, его руки на мгновение опережали мысль, привычно повторяя отработанные движения. Но вдруг его лопата замерла на полпути, вонзившись в пласт дёрна.

— А что, если корни могут быть не только в земле, отец? — осторожно спросил Лука, переворачивая тяжелый пласт дерна.

— Это как?

— Вот в старых книгах пишут... что люди знаниями дорожили, как мы хлебом. Строили не дома, а целые... э-э... летающие города.

Отец нахмурился, вытирая пот со лба.

— Книги... Это от Седого?

Он имел в виду того мужчину, что жил на краю леса, у самого перевала, и тайком торговал «запрещенкой» — древними схемами, обломками механизмов и потрёпанными фолиантами. Старейшины знали, но не трогали его. Они давно считали его такой же частью здешних мест, как болотный огонёк или крик ночной птицы — странной, но неотъемлемой. Да и отцы их помнили старый долг перед его родом, альбиносов-хранителей. Стереть с лица земли последнего из них значило бы предать память предков и нарушить хрупкое равновесие, что держалось на немых клятвах.

— Осторожнее с этим, Лука. Не всякое знание — полезно. Летающие города... Может, они и летали, да только к добру ли? С неба упасть — больнее, чем с телеги. Мы держимся земли. Она нас и кормит, и защищает.

Лука кивнул, но мыслями был уже далеко.

***

Вечером, когда община собралась у костра, он сидел, обняв свою младшую сестрёнку Лию. В её спутанных от беготни волосах застряли травинки, а маленькая ладонь доверчиво сжимала край его рубахи. В полутьме он видел, как огонь костра отражается в широко раскрытых, заворожённых пламенем глазах сестры.

У них с ней был свой ритуал. Каждый раз, глядя на огонь, Лия находила в языках пламени диковинных зверей и сказочные замки, а Лука должен был угадать, на что она смотрит в этот миг.

— Вон там, видишь? — её сонный пальчик ткнул в сторону костра. — Птица... золотая…

— Птица-Феникс, — тут же отозвался Лука, следуя за полётом её фантазии. — Летит за тридевять земель.

— Угу, — довольно прошептала она, прижимаясь к нему ещё сильнее.

И в эти мгновения Луке нравилось быть старшим братом. Нравилось до спазма в горле. У него самого никогда не было такого брата — того, на кого можно равняться, чью спину чувствовать за своей. Он был первым и единственным после отца мужчиной в их доме. И эта мысль — что он опора, что его руки и его решения означают для Милы возможность вздохнуть, а для Лии — сладко спать, — была и тяжким грузом, и самой большой его гордостью. Сидя у огня с сестрой на коленях, он чувствовал вес этой ответственности на своих плечах. И этот вес был тёплым и живым.

Как только огни в окнах стали гаснуть, он, сделав вид, что пошел к колодцу, свернул за амбар и бесшумно растворился в вечерних сумерках.

Дорога к Седому была не из легких. Нужно было идти по краю перевала, где темнело быстрее, минуя дозорных у мельницы. Лука пригнулся, затаив дыхание, когда мимо прошёл кто-то из соседей с факелом. Сердце колотилось где-то в горле. Ему почудился шорох сзади, он обернулся, застыв в напряжении, но кроме шевелящихся веток кустарника ничего не увидел.

«Показалось», — облегченно выдохнул он и двинулся дальше.

Жилище Седого — низкая, вросшая в холм землянка — встретило его могильной тишиной. Дверь отворил сам хозяин, мужчина лет сорока, с молочно-белыми волосами, собранными в кожаный шнур, и бледными, почти прозрачными глазами.

— Тихо, путник, — его голос был глуховатым, без эмоций. — Проходи. Показывай.

Лука молча протянул узел с припасами. Седой бегло оценил содержимое и кивком указал на груду хлама в углу.

— Бери что договорились. И уходи.

В землянке Седого царил полумрак, пахло пылью, сушеными травами и металлом. Пока Лука перебирал груду хлама, он не мог удержаться от вопросов.

— А это что? — показал он на странный предмет с проводами.

— Генератор аурических полей. Сломан. Без блока питания — груда металлолома.

— А это?

— Нейросенсор для чтения мозговых импульсов. Тоже нерабочий. — Он покачал головой. — Интересно, конечно, парень. Ты ищешь что-то, но не понимаешь, что.

Лука наконец нашёл то, за чем пришёл — плоский прямоугольник.

— А это что? Расскажи подробнее. И я сразу уйду.

— Эхо-Фон, — Седой бросил на устройство беглый взгляд. — Средство связи. Из прошлых веков. Ещё до Великого Разлома люди хотели, чтобы расстояния не имели значения. В основе — редкий металл, открытый в те годы. Говорили, он может резонировать не с сетью, а с самой тканью пространства.

Он усмехнулся:.

— Сломан, конечно. Инструкции нет. Да они и не нужны — без изначальной сети-основы, которую уничтожили во время Великого Разлома, это просто кусок мёртвого металла и застывшего силиката.

— Зачем ты тогда хранишь его и вообще всё это? — не унимался Лука.

— Зачем? — Седой усмехнулся, и в его бледных глазах мелькнул азарт.

— Чтобы помнить. Чтобы знать, что мы не всегда жили в хижинах без света и не всегда боялись собственной тени. Мои предки были оттуда, из-за гор. Они служили Хранителями Знаний, когда мир рухнул. Мы, альбиносы, — последние из того поколения. Наша кожа не выносит нового солнца, а память — не выносит забвения. Мы передаём из поколения в поколение то, что осталось. Чтобы кто-то однажды смог всё это собрать воедино.

Лука посмотрел на него с надеждой.

— И даже не мечтай, — отрезал Седой, словно прочитав его мысли. — Тебе ещё далеко до подвигов.

Он внимательно посмотрел на Луку:

— Возможно, этот сломанный фонарь — всего лишь безделушка. А возможно — семя. Но семя прорастает только в подходящей почве. Подумай, парень, готова ли твоя душа стать почвой? Или ты, как все, просто боишься темноты, в которой он когда-то светил?

— Странные речи у тебя. Но все равно спасибо! — Лука, сжимая в кармане холодный, плоский предмет с потускневшим экраном — тот самый Эхо-Фон, — поспешно ретировался.

***

Радость находки переполняла его. Но едва он вышел на тропу, ведущую обратно к долине, из тени старой сосны вышел Торин. Он стоял, скрестив руки на груди. Его губы были плотно сжаты, а во взгляде, которым он окинул Луку, плескалась такая неприкрытая ненависть и презрение, что, казалось, воздух вокруг них стал ядовитым.

— Ну что, книгочей? Наносил визит этому белому ворону? — Торин плюнул под ноги. — Я так и знал. Ты таскаешь эту гниль в наш дом. В наш мир.

Лука сглотнул, чувствуя, как находка в кармане тяжелеет, будто наливается свинцом.

— Отвянь, Торин. Это не твоё дело.

— Не моё дело? — Торин шагнул вперёд, его широкое лицо, обычно спокойное, сейчас искажала злая усмешка. — Когда ты принесёшь в селение мор или наведёшь на нас гнев старейшин своим колдовством — это будет дело всех! Ты думаешь, я не вижу, как ты носишься со своими побрякушками? Настоящий мужчина кормит семью, а не гоняется за непонятным мусором. Ты — слабак. И я не позволю тебе тянуть нас всех на дно.

— А ты своей дурью нам всем здесь дышать не даёшь! — выпалил Лука, и давно копившаяся злость прорвалась наружу. Его бесила в Торине эта уверенность в своей абсолютной правоте, это стадное чувство, которое не оставляло места ни для малейшего сомнения. — Мир не вертится вокруг твоёго поля! Есть нечто большее!

— Большее? — Торин фыркнул. — Ну так покажи, что ты там принёс от этого белого чёрта. Покажи своё «большое» сокровище!

Он сделал резкий выпад, пытаясь выхватить сверток из рук Луки. Тот отпрянул, но Торин был сильнее и проворнее. Он схватил Луку за запястье и с силой сдавил.

— Дай сюда!

Завязалась молчаливая, яростная борьба. Они сцепились, сбивая с ног друг друга, пыль поднималась столбом. Лука, хоть и уступал в силе, отчаянно сопротивлялся, пытаясь прикрыть карман. Удар Торина пришёлся ему по ребру, вырвав из груди хриплый выдох. В ответ Лука, собрав все силы, толкнул его в грудь, заставив отступить.

Внезапно с тропы, ведущей к селению, донесся отдаленный, но четкий звук — металлический звон подвески на поясе и приглушённые голоса. Патруль.

Как по команде, Торин и Лука разом замолкли, их ссора мгновенно показалась им детской и нелепой. Гнев сменился леденящим страхом. Попасться на ночной потасовке — это не просто стыд, это вызов на совет старейшин, долгие разбирательства и суровое наказание для обоих.

Торин, забыв о своей ярости, резко дёрнул Луку за рукав, и они, пригнувшись, шмыгнули в густые заросли папоротника у края оврага. Земля была влажной и холодной. Они упали на колени, затаив дыхание. Сердца колотились так громко, что Луке казалось, их слышно за версту.