#Живая. Третья Вселенная

Глава 1. ЭВА

Эва шагнула в зал. Свет пульсировал в такт музыке, в такт городу, в такт чему-то внутри неё, о чём она предпочитала не думать. Бас бил в грудь, отдавался в костях, в зубах, в самом центре дыхания. Толпа двигалась вокруг: мелькали лица, сверкали ткани, смех перебивал звон бокалов.

Но воздух был стерильным. Ни запаха пота, ни духов, ни человеческого тела. Только лёгкие ноты синтетического шампанского и жасмина — ровно столько, сколько нужно, чтобы создать иллюзию праздника.

Эва шла сквозь толпу, и взгляды провожали её. Платье из смарт-шелка переливалось от алого к звёздному серебру — ткань сама подстраивалась под свет, под движение и под настроение. Она чувствовала себя центром мира, отточенной и идеальной. Эва откинула волосы, активировав лёгкий аромат ночного цветка, и шагнула в самую гущу.

Здесь, в этом зале, собиралась элита Нексус-Сити. Не просто высший свет, а те, кто действительно управлял реальностью. Владельцы орбитальных станций, архитекторы нейросетей, советники Корпоративного Совета. Их лица мелькали в сводках новостей, их голоса определяли тренды, их нейроимпланты в головах стоили больше, чем годовая жизнь целого сектора.

Вечер был самым обычным. Просто среда. Просто время, когда работа заканчивается, а отдых начинается. В Вершинах умели и то, и другое с одинаковой эффективностью. Утром — сделки на миллиарды, вечером — коктейли в самом модном месте города. Никто не позволял себе такую слабость, как выпасть из ритма.

Эва была здесь своей: ведь она родилась в семье Корнелия Вора, члена Корпоративного Совета. Её место в этом круге было определено задолго до её рождения. Её платье, её жесты, её улыбка — всё было выверено под негласный кодекс «своих». Идеальная, предсказуемая и принадлежащая. Иногда, на самом пределе слышимости, что-то в ней уже тогда глухо и редко отказывалось быть только этим списком качеств.

В этот момент Алекс вынырнул из хаоса тел, его костюм из нанонитей сверкал, как жидкий металл.

— Эва! Я только что закрыл сделку с орбитальной станцией «Зенит». Полный контроль над их логистикой. Они даже не поняли, что отдали ключевой актив.

Он обнял её — касание было чётко выверенным по силе и продолжительности. Эва автоматически улыбнулась.

— Поздравляю, Алекс. Безупречный расчёт, как всегда.

— Это и есть жизнь, дорогая. Создавать реальность, а не подчиняться ей.

Эва знала Алекса с детства. Их семьи входили в один круг — Корнелий и отец Алекса вместе заседали в Корпоративном Совете. Алекс всегда был на шаг впереди: первым получил доступ к нейроимпланту нового поколения, первым открыл свой хедж-фонд1[1], и почти сразу начал заключать сделки с орбитальными станциями. Он был из тех, кто не просто пользуется системой — кто её пишет. Эва всегда восхищалась этим.

София подплыла следом. Её платье струилось золотыми искрами, проецирующими сложные геометрические паттерны.

С Софией они познакомились в Академии, на курсе по квантовой эстетике. София была из другой элитной семьи — её мать владела крупнейшей сетью VR-терапии. Они быстро сблизились: обе любили спорить о технических новинках, разбирать спецификации камер, смеяться над неудачными аватарами.

— Эва, превосходно! Мой новый аватар только что прошёл стресс-тест в трёх симуляциях одновременно. Я могу присутствовать на всех важных встречах квартала, не двигаясь с места. А твой проект? Я слышала, у Сферы прорыв?

Они втроём прошли к стойке, за которой вместо живых барменов работали идеально откалиброванные бионики. Их движения были безупречны: ни лишнего жеста, ни заминки, ни случайного взгляда. Они подавали бокалы с той же точностью, с какой хирург держит скальпель — быстро, чисто, бездушно. Барная стойка из чёрного полированного камня мягко подсвечивалась снизу, а над ней парили голографические меню, менявшиеся в зависимости от предпочтений гостя.

Эва сделала глоток.

— На стадии оптимизации. Нейросеть требует калибровки под новые паттерны сна. Иногда кажется, будто с ней… что-то происходит.

Алекс поднял бокал, его голос прозвучал как ритуал.

— За нас! За тех, кто формирует реальность. За чистый разум!

— За чистый разум! — повторила София, и их бокалы коснулись с тихим звоном.

Эва присоединилась к тосту, но в висках вдруг слабо запульсировало. Странное ощущение. Она мысленно коснулась нейроимпланта — крошечного чипа, пульсирующего где-то за виском, вживлённого ещё в детстве. Он был её постоянным спутником: фильтровал эмоции, синхронизировал календарь, подсказывал оптимальные решения. Сейчас она проверила статус — все показатели в норме.

— Я на днях обновила пакет «Осознанность-Плюс», — делилась София, ловя восхищённый взгляд прохожего. — Теперь мои медитативные сессии длятся на 17% дольше без потери концентрации. Полное отрешение от хаоса. Никаких лишних вибраций.

— Вершина развития, — кивнул Алекс. — Вспомните тех, кто внизу. Эти Корни, или как они там… общины. Слышал, они до сих пор едят пищу, выращенную в грунте, и верят, что живые эмоции важнее эффективности.

Он произнёс это с легкой насмешкой, как будто говорил о доисторических животных.

София фыркнула:

— Ужас. Представляешь, делиться едой? Жить в толпе? У них нет даже базовых нейрофильтров. Они, наверное, чувствуют весь этот… эмоциональный смог.

И тут Эва почувствовала это снова. Тёплая волна поднялась откуда-то из груди, подкатила к горлу и сжала его. Мышцы напряглись сами собой, дыхание на секунду перехватило. Ощущение было одновременно чужим и пугающе знакомым — будто тело вспомнило то, что разум давно стёр.

«Что со мной? — мелькнула мысль. — Пропустила утренние витамины? Сбой иммунной системы?»

— Ты притихла, Эва, — Алекс повернулся к ней, и его идеально выверенная улыбка вдруг показалась ей натянутой, как маска.

Каждая мышца на его лице двигалась с таким расчётливым совершенством, что сегодня у Эвы это вызывало странное раздражение. Ей вдруг показалось, что она видит не лицо, а дорогую, анимированную маску, и стало не по себе.

— Наш разговор о Корнях тебе неинтересен? Тогда забудь, их примитивный мир нам не грозит.

Его слова, обычно такие привычные, прозвучали резко и фальшиво. Внутри что-то ёкнуло, и Эва почувствовала, как пространство вокруг сжимается, становясь тесным.

— Нет, все в порядке, — она заставила себя улыбнуться, отводя взгляд. — Просто… обдумываю новые параметры для Сферы.

— О, Сфера! — София перехватила инициативу, в её глазах сверкнул азарт.

Её оживленная мимика, которую Эва всегда считала признаком энергии, теперь казалась суетливой и раздражающей. Каждое движение бровей, каждый изгиб губ — всё это выглядело неестественным и нарочитым.

— Знаешь, я просчитала твой последний протокол. Если заложить поправку на дельта-волны, эффективность возрастёт на…

Эва перестала слушать. Голос Софии превратился в назойливый гул. Она смотрела на своих друзей и вдруг поймала себя на странной мысли: почему их лица, их слова… начинают её раздражать?

Она испугалась этой мысли. Раздражение — это эмоция. Неоткалиброванная, спонтанная, опасная. В Вершинах такие вещи не чувствуют. Или чувствуют, но сразу идут на коррекцию.

Она попыталась отогнать это ощущение, но оно не уходило. Раньше она восхищалась их безупречностью. Теперь они казались ей слишком идеальными — как слаженная работа дорогих биоников. И Эве вдруг захотелось услышать в их голосах сбой, живой хрип, хоть что-то настоящее. Это желание испугало её ещё больше.

Внезапно её охватила легкая дрожь. Она попыталась это скрыть, сжав бокал так, что тонкий ободок впился в ладонь, а костяшки пальцев побелели.

Алекс заметил первым. Его насмешливый интерес сменился настороженным изучением.

— Эва, с тобой всё хорошо? Твой биоритм показывает легкую… нестабильность.

София тут же отступила на полшага, её взгляд стал клинически холодным.

— Действительно. У тебя микросудорога кисти. И расширение зрачков. Ты проводила сегодня дезинтоксикацию? Принимала стабилизаторы?

— Незначительный спад энергетического тонуса, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ничего критичного.

Она видела, как их лица замыкаются. Никакого сочувствия, только стремительно нарастающая дистанция.

— Эмоциональная лабильность, — констатировал Алекс, и в его тоне прозвучала легкая брезгливость. — Первичный симптом. Я читал. Это может быть заразно для нейронных контуров.

— Тебе немедленно нужно пройти диагностику, — сказала София.

Её рука, за секунду до этого готовая к привычному, отточенному жесту — короткому касанию, которым в их круге заменяли объятия, — застыла на полпути. Пальцы чуть растопырились, ладонь развернулась ребром. Не грубо, почти не заметно. Но это был барьер. Невидимая линия, которую она проводила между ними.

— И, пожалуйста, сохраняй дистанцию, — добавила она, и голос её стал ровным, как у диагноста. — До выяснения причин. Мы не можем рисковать своими профилями.

Они смотрели на неё не как на друга, попавшего в беду, а как на источник потенциальной инфекции. Болезни, которая вызывает эти странные, неуместные, дикие эмоции.

Эва почувствовала, как жар стыда и обиды ударил ей в лицо — непривычно яркое чувство на фоне их стерильного безразличия.

— Да, конечно, — прошептала она. — Я… я сейчас же уйду.

Её пальцы нашли невидимую кнопку браслета на запястье — спасительный выход.

Зал мигнул и растворился. Музыка, смех, сияющие, равнодушные лица — всё исчезло. Она стояла одна в своей капсуле, в гулкой тишине, нарушаемой лишь мягким гулом вентиляции. Стены из жидкого стекла пульсировали равнодушным светом.

Она опустилась на край гладкой платформы, встроенной в стену. Это была не кровать в привычном смысле, а идеально эргономичная поверхность для отдыха, лишённая каких-либо выдающихся деталей или мягкости, словно её отлили из цельного куска тёплого, матового полимера. В горле всё еще стоял тот странный комок, а в ушах звенели их холодные голоса.

«Болезнь?» — промелькнула четкая мысль.

Протокол требовал действий. Эва сделала глубокий вдох, стабилизируя сердечный ритм.

— Алиса, — её голос прозвучал ровно, без дрожи.

Она прознесла это мысленно, но имя отозвалось лёгкой вибрацией где-то за виском. Алиса — её цифровая спутница, единственный голос, который звучал прямо в сознании с пяти лет. Невидимая, но всегда рядом. Она фильтровала эмоции, напоминала о встречах, подстраивала освещение в капсуле под настроение — и никогда, ни разу не задала лишнего вопроса.

— Слушаю, Эва, — голос Алисы был ровным, чуть низковатым, с той легкой ноткой скепсиса, которую Эва когда-то запрограммировала сама, сама не зная зачем.

— Зафиксируй симптомы: спонтанная мышечная дрожь, тахикардия, нарушение когнитивных функций в социальном взаимодействии. — Эва говорила чётко, как диктует протокол. — Запиши меня на полную диагностику в ближайший медицинский хаб. Приоритет — высокий.

— Выполняю, — отозвалась Алиса.

Эва выдохнула. Холодная логика взяла верх. Всё имело объяснение. Сбой в биохимии. Дисбаланс нейромедиаторов. Всё поправимо. Всегда поправимо.

Глава 2. ЛУКА

Первый луч солнца, золотой и острый, как серп, пробился сквозь щель в ставне и упал Луке на веко. Он проснулся не сразу, а постепенно, как просыпается предгорье. Сначала — далекий крик петуха, потом — запах влажной земли, доносившийся с полей, и густой, сладковатый дымок от печки. Сквозь сон он услышал, как на кухне звякнул чугунок — старшая, Мила, уже начала готовить. Лука тихо, почти по-кошачьи, соскользнул с кровати, стараясь не разбудить младшую сестрёнку Лию, сладко сопевшую в одеяле.

Ему нравился этот утренний ритуал — успеть сделать глоток свежести у ручья, пока сестра не засыпала его поручениями. На верёвке, натянутой у стены сеней, сушилось грубое льняное полотенце. Он стянул его и, уже зная, что сделает дальше, быстрыми шагами направился по тропинке к лесному ручью.

Вода в заводи под старой ольхой была ледяной, обжигающей. Он скинул рубаху и брюки на помятую траву и шагнул в воду, усилием воли заставляя себя не останавливаться. Мурашки побежали по коже, дыхание перехватило, но через мгновение тело привыкло, и его охватила бодрая, ясная свежесть. Он с наслаждением окунулся с головой, смыл остатки сна и вышел на берег, торопливо вытираясь грубым полотном. Воздух обжигал лёгкие прохладой и пах остывшей за ночь полынью, мокрым камнем и дымом. Туман стелился по подножиям гор, чьи темные силуэты упирались в светлеющее небо. Лука глубоко вдохнул, чувствуя, как раннее утро наполняет его силой и спокойствием.

Вернувшись в дом, он провёл ладонью по мокрым волосам, сбивая ледяные капли. В тёплых, пахнущих сушёными травами сенях, он на ощупь нашёл веревку и перекинул через неё грубое льняное полотенце. Оно должно было просохнуть к вечеру. И только потом, приоткрыв дубовую дверь, украшенную резным орнаментом, заглянул в горницу.

Там уже Мила, повязав платок на голову, ловко орудовала заслонкой печи, куда был поставлен горшок с будущей кашей. Её лицо, румяное от жара, было сосредоточено; губы беззвучно шевелились, повторяя заученные с детства слова — родовой заговор на добрый хлеб, читать который их мать когда-то научила её над горшком.

— А, соня, явился, — бросила она ему, не отрываясь от дела. — Догадался хоть дров подбросить, или опять бежать придётся?

— Соня вон на моей кровати дрыхнет, — усмехнулся Лука, кивая в сторону приоткрытой двери в соседнее помещение. — Опять ночью прибежала, испугалась, видно, чего-то. Пришлось ей сказку рассказывать, пока обратно не уснула.

Мила на мгновение оторвалась от печи, и в её глазах мелькнуло привычное, слегка уставшее тепло.

— Значит, это ты там за стенкой ворчал, как медведь в берлоге? А я думала, кто из твоей комнаты бормочет. — Она снова повернулась к огню. — Только дрова теперь всё равно неси. И Лию разбуди. Уже пора.

— Бегу-бегу, главная, — рассмеялся Лука, зная, что сестра никогда не сердится по-настоящему. Она была сердцем и руками их дома после того, как их мать умерла, родив Лию. Луке тогда шел пятнадцатый — самый ломаный, самый строптивый возраст, когда мир давит со всех сторон, а любая ласка кажется посягательством на свободу. Он огрызался, хлопал дверями, спорил из-за каждой мелочи, доказывая, что сам справится. И это длилось несколько лет, пока он не понял, кто он для своей семьи. А Мила… Мила не спорила. Ей было всего двадцать, но она просто взяла на себя всё — и печь, и скотину, и ту долю работы, что лежала на матери, и ту, от которой он отмахивался. В общине не принято, чтобы девка одна тянула дом, но она не жаловалась старейшинам и не плакалась отцу, который ходил чернее тучи. Она молча вжилась в эту роль, как корень в землю. Её мир был здесь, в этих стенах, в ритме дома, и её это совершенно устраивало.

— Спасибо, что ты у нас есть, — тихо сказал он, наливая воду в кружку.

Мила на мгновение оторвалась от печи и посмотрела на него с тёплой укоризной.

— Мечтатель. Вместо пустых слов лучше зерна в кормушку курам насыпь. И проверь, не развязалась ли у козла Вениамина верёвка. Помнишь, в прошлый раз чуть весь огород не вспахал своими рогами?

— Помню, — рассмеялся Лука. — Сейчас всё сделаю, сестрица!

Позже, на поле у подножия горы, он помогал отцу укреплять склон, чтобы талые воды не размывали грунт перед выходом в степь. Работа шла споро, в такт их движениям.

— Крепко тут надо, сынок, — говорил отец, вбивая колышек. — Основа — она всему голова. Дом без фундамента развалится. Как и человек без корней.

Лука кивал, его руки опережали мысль, привычно повторяя отработанные движения. Но вдруг его лопата замерла на полпути и вонзилась в пласт дёрна.

— А что, если корни могут быть не только в земле, отец? — осторожно спросил Лука, переворачивая тяжелый пласт.

— Это как?

— Вот в старых книгах пишут… что люди знаниями дорожили, как мы хлебом. Строили не дома, а целые… э-э… летающие города.

Отец нахмурился, вытирая пот со лба.

— Книги… Это от Седого?

Он имел в виду того мужчину, что жил на краю леса у самого перевала, который тайком торговал «запрещёнкой» — древними схемами, обломками механизмов и потрёпанными фолиантами. Старейшины знали об этом, но не трогали его. Они давно считали его такой же частью здешних мест, как болотный огонёк или крик ночной птицы — странной, но неотъемлемой. Да и отцы их помнили старый долг перед родом альбиносов-хранителей, к которому тот принадлежал. Стереть с лица земли последнего из них значило бы предать память предков и нарушить хрупкое равновесие, что держалось на немых клятвах.

— Осторожнее с этим, Лука. Не всякое знание полезно. Летающие города… Может, они и летали, да только к добру ли? С неба упасть больнее, чем с телеги. Мы держимся земли. Она нас и кормит, и защищает.

Лука кивнул, но мыслями был уже далеко.

Вечером, когда община собралась у костра, он сидел, обняв свою младшую сестрёнку Лию. В её спутанных от беготни волосах застряли травинки, а маленькая ладонь доверчиво сжимала край его рубахи. В полутьме он видел, как огонь костра отражается в широко раскрытых, заворожённых пламенем глазах сестры.

У него с ней был свой ритуал. Каждый раз, глядя на огонь, Лия находила в языках пламени диковинных зверей и сказочные замки, а Лука должен был угадать, на что она смотрит в этот миг.

— Вон там, видишь? — её сонный пальчик ткнул в сторону костра. — Птица… золотая…

— Птица-Феникс, — тут же отозвался Лука, следуя за полётом её фантазии. — Летит за тридевять земель.

— Угу, — довольно прошептала она, прижимаясь к нему ещё сильнее.

И в эти мгновения Луке нравилось быть старшим братом. Нравилось до спазма в горле. У него самого никогда не было такого брата — того, на кого можно равняться, чью спину чувствовать за своей. Он был первым и единственным после отца мужчиной в их доме. И эта мысль, что он опора, что его руки и его решения означают для Милы возможность вздохнуть, а для Лии — сладко спать, была и тяжким грузом, и самой большой его гордостью. Сидя у огня с сестрой на коленях, он чувствовал вес этой ответственности на своих плечах. И этот вес был тёплым и живым.

Как только огни в окнах стали гаснуть, он сделал вид, что пошёл к колодцу. Затем быстро свернул за амбар и бесшумно растворился в вечерних сумерках.

Дорога к Седому была не из легких. Нужно было идти по краю перевала, где темнело быстрее, миновать дозорных у мельницы. Лука пригнулся и затаил дыхание, когда мимо прошёл кто-то из соседей с факелом. Дыхание получалось короткими, злыми глотками — иначе унять дрожь в руках не выходило. Ему почудился шорох, он обернулся и застыл в напряжении, но кроме шевелящихся веток кустарника ничего не увидел.

«Показалось», — облегченно выдохнул он и двинулся дальше.

Жилище Седого представляло собой низкую, вросшую в холм землянку, которая встречала каждого могильной тишиной. Дверь отворил сам хозяин, мужчина лет сорока. Его молочно-белые волосы были собраны в кожаный шнур, а бледные глаза были почти прозрачными.

— Тихо, путник, — его голос был глуховатым, без эмоций. — Проходи. Показывай.

Лука молча протянул узел с припасами. Седой бегло оценил содержимое и кивком указал на груду хлама в углу.

— Бери, что договорились. И уходи.

В землянке Седого царил полумрак, пахло пылью, сушёными травами и металлом. Лука перебирал груду хлама и не мог удержаться от вопросов.

— А это что? — показал он на странный предмет с проводами.

— Генератор аурических полей. Сломан. Без блока питания — просто груда металлолома.

— А это?

— Нейросенсор для чтения мозговых импульсов. Тоже нерабочий. — Он покачал головой. — Интересный, конечно, ты парень. Ищешь что-то, но не понимаешь, что.

Лука наконец нашёл то, за чем пришёл — плоский прямоугольник.

— А это что? Расскажи подробнее. И я сразу уйду.

— Эхо-Фон, — Седой бросил на устройство беглый взгляд. — Средство связи. Из прошлых веков. Ещё до Великого Разлома люди хотели, чтобы расстояния не имели значения. В основе — редкий металл, открытый в те годы. Говорили, он может резонировать не с сетью, а с самой тканью пространства.

Он усмехнулся:

— Сломан, конечно. Инструкции нет. Да они и не нужны. Без изначальной сети-основы, которую уничтожили во время Великого Разлома, это просто кусок мёртвого металла и застывшего силиката.

— Зачем тогда хранишь его и вообще всё это? — не унимался Лука.

— Зачем? — Седой усмехнулся, и в его бледных глазах мелькнул азарт.

— Чтобы помнить. Чтобы знать, что мы не всегда жили в хижинах без света и не всегда боялись собственной тени. Мои предки были оттуда, из-за гор. Они служили Хранителями Знаний, когда мир рухнул. Мы, альбиносы, — последние из того поколения. Наша кожа не выносит нового солнца, а память — не выносит забвения. Мы передаём из поколения в поколение то, что осталось. Чтобы кто-то однажды смог всё это собрать воедино.

Лука посмотрел на него с надеждой.

— И даже не мечтай, — отрезал Седой, словно прочитав его мысли. — Тебе ещё далеко до подвигов.

Затем он внимательно посмотрел на Луку и сказал:

— Возможно, это всего лишь безделушка, и я что-то путаю.

Зрачки Седого, и без того бледные, вдруг сделались почти прозрачными. В них мелькнуло что-то острое, живое, настоящее — не для чужих ушей, не для дозора, что бродит где-то за лесом. Голос его, обычно глухой и безразличный, дрогнул на полтона, став ниже, будто он решался сказать то, что обычно держал при себе.

— А возможно — настоящее семя. Но семя прорастает только в подходящей почве. Подумай, парень, готова ли твоя душа стать почвой? Или ты, как все, просто боишься темноты, в которой оно когда-то светило?

Лука смотрел на него широко раскрытыми глазами. Седой никогда не говорил с ним так. На миг ему почудилось, что перед ним не одинокий торгаш с окраины, а кто-то, кто произносит эти слова не в первый раз в жизни, будто повторяет чужой, гораздо более старый урок. В груди что-то ёкнуло, перевернулось, но Лука заставил себя отвести взгляд, будто не расслышал, будто ничего особенного не произошло.

— Странные речи у тебя. Но всё равно спасибо! — бросил он через плечо, уже пятясь к выходу, сжимая в кармане холодный плоский предмет с потускневшим экраном — тот самый Эхо-Фон. Он поспешно ретировался, но до самых дверей чувствовал на затылке тяжесть бледных, прозрачных глаз, продолжавших смотреть сквозь него.

Радость находки переполняла Луку. Но едва он вышел на тропу, ведущую обратно к долине, из тени старой сосны вышел Торин. Он стоял, скрестив руки на груди. Его губы были плотно сжаты, а во взгляде, которым он окинул Луку, плескалась такая неприкрытая ненависть и презрение, что, казалось, воздух вокруг них стал ядовитым.

— Ну что, книгочей? Наносил визит этому белому ворону? — Торин плюнул под ноги. — Я так и знал. Ты таскаешь его заразу в наш дом. В наш мир.

Лука сглотнул, чувствуя, как находка в кармане тяжелеет, будто наливается свинцом.

— Отстань, Торин. Это не твоё дело.

— Не моё дело? — Торин шагнул вперёд, его широкое лицо, обычно спокойное, сейчас искажала злая усмешка. — Когда ты принесёшь в селение мор или наведёшь на нас гнев старейшин своим колдовством, это будет дело всех! Ты думаешь, я не вижу, как ты носишься со своими побрякушками? Настоящий мужчина кормит семью, а не гоняется за непонятным мусором. Ты слабак. И я не позволю тебе тянуть нас всех на дно.

— А ты своей дурью нам всем здесь дышать не даёшь! — выпалил Лука, и давно копившаяся злость прорвалась наружу.

Его бесила в Торине эта уверенность в своей абсолютной правоте, это стадное чувство, которое не оставляло места ни для малейшего сомнения.

— Мир не вертится вокруг твоего двора! Есть нечто большее!

— Большее? — Торин фыркнул. — Ну так покажи, что ты там принёс от этого белого чёрта. Покажи своё «большое» сокровище!