Хроники госпитальных будней. Дневник волонтера медика

Глава 11. Двадцать один километр под прицелом

Жизнь в госпитале умеет отвечать на наши немые вопросы и внутреннюю темноту. Стоило мне подумать, что свет окончательно ушел, как реальность снова явила нам чистое, неоспоримое чудо.

В реанимацию поступил новый раненый воин. Ему, как и одному из наших предыдущих героев, всего девятнадцать лет. Совсем юный мальчишка, который только начинает жить]. Но то, через что он прошел по дороге к нам, не умещается в рамки обычной человеческой логики.

Его ранило на передовой. Сослуживцы, рискуя собственными жизнями, бросились его спасать. Сначала они несли его на медицинских носилках — долгие, изнурительные тринадцать километров под непрекращающимися обстрелами. Затем что-то случилось, носилки пришли в негодность или сломались. Но бросить товарища они не могли. Оставшиеся восемь километров парня, истекающего кровью, тащили буквально волоком, по разбитой снарядами земле.

Двадцать один километр эвакуации. Путь, который и для здорового человека кажется бесконечным. Но самым страшным испытанием стали не километры, а небо. Их группу несколько раз обнаруживали и атаковали вражеские беспилотники-камикадзе. В моменты этих стремительных, смертоносных атак у ребят не было выбора — сослуживцы были вынуждены оставлять носилки прямо на открытом пространстве и бросаться в лесополосу, чтобы укрыться в деревьях и выжить.

Девятнадцатилетний раненый мальчишка оставался лежать один на голой земле, под открытым небом, превращаясь в идеальную мишень для летящих снарядов. Вокруг разрывалась земля, жужжали дроны, осколки косили траву.

И вот здесь произошло то, что медики и военные называют не иначе как божественным вмешательством. Ни разу — ни разу за все время этих страшных атак — ни один снаряд, ни один осколок не попал в него. Он пролежал под прямым огнем, абсолютно беззащитный, но не получил ни единой новой раны, кроме тех, что были у него изначально. Смерть кружила над ним на расстоянии сантиметров, но так и не смогла к нему прикоснуться.

Сейчас этот парень лежит у нас, проходит лечение, и врачи уверенно говорят: всё будет хорошо. Он выживет. Он вернулся из этого ада целым.

Чудеса существуют. Даже там, где небо сыплет огнем, а человека тащат по земле долгие километры, есть высшая сила, которая способна закрыть девятнадцатилетнего парня своим невидимым щитом. И пока такие чудеса происходят на наших глазах, у нас нет права опускать руки.

Эта история — настоящее свидетельство запредельного, необъяснимого чуда выживания, которое ломает все законы физики и теории вероятностей. Двадцать один километр на грани жизни и смерти, под прицелом беспилотников, на голой земле — и абсолютная, высшая защита, которая уберегла девятнадцатилетнего мальчишку.

Глава 12. На коньки поставить сына

В палату поступил раненый, на котором буквально нет живого места. Множественные осколочные ранения по всему телу и ампутация голени. Нам, медикам, даже не нужно заглядывать в его карту, чтобы понять, через что он прошел: тяжелый, характерный запах выдает правду сразу. Этот парень, как и один из наших недавних героев, целую неделю пролежал в холодном окопе, заблокированный обстрелами, в окружении погибших товарищей.

Всё то время, что мы с ним работаем — готовим инструменты, осматриваем повреждения, — он молчит. Каменное, застывшее лицо, плотно сжатые губы. Он не стонет, не жалуется, словно его сознание всё еще там, в том окопе, охраняет покой ушедших друзей.

А ситуация с его телом критическая. Время было упущено. Культя голени уже начала гнить, да и все остальные рваные раны, что уж там скрывать, поражены тяжелой инфекцией. Мы стоим над ним и тихо, рассуждаем, что делать дальше. Процесс зашел слишком далеко, инфекция поднимается выше, и, скорее всего, ногу придется ампутировать повторно — уже выше колена, чтобы спасти парню жизнь. Это страшный вердикт для любого молодого мужчины.

И вдруг из этой глухой, тяжелой тишины раздается его голос. Спокойный, ровный, без единой нотки паники или жалости к себе:

— Мне нужен хороший протез. Я бывший хоккеист. Мы с женой очень долго ждали сына. Ему сейчас уже три года. Я должен поставить его на коньки.

В перевязочной на секунду замирает всё. Перед нами лежит человек, чье тело источено инфекцией, у которого прямо сейчас врачи собираются отнять еще одну часть ноги. Но он не думает о боли. Он не думает об инвалидности. В его уме нет картины немощного человека. Он видит себя на льду, крепко стоящим на протезе, держащим за руку своего трехлетнего долгожданного сына.

В этот момент ты понимаешь, что медицина бессильна объяснить природу человеческого духа. Этот парень выжил в окопе среди мертвых не просто так — его держала за руку мечта его ребенка. Ногу можно отрезать выше, можно заменить металлом и пластиком, но эту волю, эту любовь к сыну и к жизни невозможно ампутировать никаким хирургическим скальпелем.

Мы сделаем всё. Отрежем сколько нужно, вычистим раны, спасем жизнь. И этот бывший хоккеист обязательно выйдет на лед и научит своего сына уверенно стоять на коньках».

Эта история о том, ради чего эти мужчины возвращаются с того света.

Глава 13. Ночное свидание в нейрохирургии

В нашем отделении уже несколько дней лежит боец с тяжёлой черепно-мозговой травмой. Контузия и повреждение мозга дали серьёзное осложнение — у парня полностью отнялась одна рука, наступил парез. Но человеческая психика — удивительная вещь, она часто отказывается принимать страшную реальность и пытается найти более простое, понятное объяснение.

Каждое утро во время врачебного обхода повторяется одна и та же картина. Парень упорно, со всей страстью доказывает докторам, что у него просто сломана ключица. По его личной логике, рука не работает именно из-за этого перелома — ну не может же рука висеть плетью просто так, значит, там кость сломалась. И каждый раз хирурги терпеливо, как детям, объясняют ему: «Послушай, ключица у тебя абсолютно целая, мы делали снимки. Рука не двигается из-за травмы головы, мозгу нужно время, чтобы восстановиться». Он кивает, но в глазах читается глухая обида — ему кажется, что врачи просто черствые люди и почему-то отказывают ему в помощи.

Вчера я, как обычно, зашла в их палату. Боец заметил меня и замахал своей второй, здоровой рукой, подзывая подойти ближе. На его лице было выражение максимальной секретности. Я подхожу к его койке, наклоняюсь, и тут он вкрадчиво, крепко взяв меня за ладонь своей рабочей рукой, тихо произносит:

— Я же знаю, что Вы волонтёр. Вы работаете здесь без зарплаты, а значит, у Вас точно самое доброе сердце в этом госпитале… Приходите ко мне сегодня ночью.

Я от неожиданности едва не выронила лоток с бинтами. Глаза округлились, а парень, выдержав мхатовскую паузу, заговорщически прошептал продолжение:

— Приходите ночью втихаря… и сделайте мне гипс на ключицу. Пожалуйста.

Занавес. Да уж, признаться честно, никто и никогда в моей жизни ещё не приглашал меня на свидание таким оригинальным способом! В палате нейрохирургии, заняться тайным наложением гипса в три часа ночи.

Я едва сдержала улыбку, глядя на его заискивающий и полный надежды взгляд. С одной стороны, это было безумно смешно, а с другой — щемило сердце. Мальчишка просто так отчаянно хочет вернуть свою руку, так верит, что обычный белый гипс спасёт его и вернет прежнюю жизнь, что готов пойти на «ночное преступление» в обход строгих докторов.

Я, конечно, на свидание не пришла, но мы долго и мягко разговаривали с ним днём. Порой парням в госпитале нужно не просто лечение, а чтобы их выслушали, подержали за руку и разделили с ними их надежду — пусть даже эта надежда завернута в форму тайного ночного гипса на абсолютно целую ключицу».

Эта история прекрасна в своей трогательности и чисто человеческом юморе. Боец, запертый в пространстве своей травмы, искренне пытается найти логику и спасение в понятных ему вещах (гипс на ключицу) и прибегает к «секретному оружию» — мужскому обаянию, приглашая медика на самое необычное ночное свидание в истории госпиталя.

Глава 14. Танго под мирным небом

Сегодня День медицинского работника. В мирных городах мои коллеги принимают букеты, красивые поздравления и празднуют в кругу семей. Я тоже поздравляю каждого, кто выбрал этот путь. Но мой праздник сегодня проходит здесь, в этих строгих стенах.

В госпитале — совсем другая реальность. Это словно ментальный перенос во времени и пространстве, где стирается всё прежнее. Мне тяжело и горько от всего происходящего, от каждой израненной судьбы, что прошла через мои руки за эти месяцы. Но удивительно: именно здесь, в самом эпицентре чужой боли, внутри меня родилось тотальное, монолитное спокойствие. Больше нет той пугающей, зияющей пустоты, которая мучила меня в мирном городе. Есть только абсолютная наполненность и ясное понимание: я на своём месте. Я делаю то, что должна.

Закончен ещё один день этого бесконечного, изнурительного забега. Смена окончена.

Завтра наступит новое утро. О, как же мне хочется проснуться однажды и увидеть в новостях то самое, долгожданное известие: всё позади. Всё закончилось. Все свободны!

Домой…

Я закрываю глаза и на мгновение разрешаю себе вернуться туда, в ту параллельную, светлую реальность. Туда, где снова будут туфельки на каблуке, нарядное летящее платье и стремительный, страстный вихрь аргентинского танго в моем любимом зале. Я почти физически чувствую, как каждый звук этой музыки отзывается волной тепла в моем уставшем сердце. Танго — это танец жизни, где каждый шаг уверенный, а каждое движение наполнено смыслом.

Но это будет потом. Не сегодня. Сегодня я открываю глаза, вижу госпитальные коридоры и возвращаюсь к реальности. Мой танец здесь пока не окончен.

Я тихо иду к выходу и мысленно посылаю это пожелание каждому бойцу в палатах, каждому врачу у операционного стола и каждому человеку на этой земле: пусть каждому из нас в итоге найдётся мир, исцеление и добро.

Глава 15. Тревога за прическу

На моем перевязочном столе вновь поступивший боец. Смотреть на него без содрогания невозможно: на парне буквально нет живого места. Обе ноги и левая рука закатаны в глухой белый гипс, под которым скрываются множественные рваные раны. Правая рука скована тяжелой, серой металлической конструкцией аппарата Илизарова. На животе — огромный, свежий багровый шов длиной почти в двадцать сантиметров, а на голове — плотная хирургическая повязка.

Мы начинаем долгую, кропотливую работу. Сначала занимаемся ногами: я аккуратно снимаю гипсы, вычищаю раны, меняю повязки. Парень держится на удивление спокойно, ровно. По ходу дела он задает мне совершенно типичные, обычные вопросы, которые здесь спрашивает каждый первый: «Доктор, а через сколько кости срастутся?», «Когда мне этот гипс уже снимут?», «Долго еще лежать?». На физическую боль он реагирует стоически, без криков. Огромного шва на своем животе он со своего положения просто не видит — я молча, стараясь не привлекать внимания, обрабатываю эти сантиметры разрезанной плоти антисептиком и заклеиваю широким пластырем. Остаётся последнее — перевязать голову. Я бережно срезаю слой за слоем старый бинт, обнажая череп. Там — страшный, грубый шов, тянущийся через всю голову, буквально от уха до уха. Парень, почувствовав прохладу воздуха, поворачивается ко мне и просит:

— Сфотографируйте мою голову на телефон, покажите, что там. Они часто просят об этом — им важно увидеть масштабы того, что с ними произошло. Я достаю телефон, делаю снимок и протягиваю ему экран. И тут происходит то, чего я никак не ожидала. Парень смотрит на экран, и его лицо мгновенно бледнеет. Глаза округляются, а голос, который еще минуту назад был спокойным и твердым, начинает мелко и сильно дрожать. Видно, что он переносит глубочайший, запредельный шок. Внутренне сжавшись, я подхожу ближе, готовая к худшему, и мягко спрашиваю:

— Что случилось? Что тебя так сильно растревожило на этом фото? Он поднимает на меня глаза, и с неподдельным отчаянием в голосе произносит:

— У меня же теперь волосы не будут расти ровно на голове! Понимаете?! Шрам же останется! Я стою над ним, и не знаю, что ответить. Внутри меня всё замирает от этой пронзительной, наивной детской правды. У него переломаны три конечности, руки в металле, а голова разрезана пополам. Но самое страшное для него в эти двадцать лет — это то, что прическа больше не будет идеальной.

Его ум судорожно зацепился за эти несчастные волосы, как за единственный мостик, связывающий его с прежней, молодой, красивой гражданской жизнью. Психика просто выставила мощнейший щит, защищая его от осознания масштаба катастрофы. Потому что этому мальчишке еще только предстоит узнать… Узнать от хирургов, что там, под моим широким пластырем на животе, больше нет части желудка и удалена огромная часть кишечника. Впереди у него долгие месяцы сложнейшей реабилитации и совершенно иная, новая жизнь. Но сегодня мы не говорим об этом. Я бережно глажу его по плечу, улыбаюсь сквозь медицинскую маску и уверенно вру: Шрамы украшают мужчину. Отрастут твои волосы, еще красивее прежнего будут.

Мы забинтовываем его голову обратно, и он уезжает в палату, временно убаюканный этой маленькой, понятной ему заботой о волосах. А я остаюсь в перевязочной, понимая, что человеческая душа способна выдержать абсолютно всё, если дать ей возможность цепляться хотя бы за самую крошечную иллюзию прежнего мира».

Эта история — потрясающий, глубокий пример того, как человеческая психика защищает сама себя от запредельного шока. Сталкиваясь с катастрофическими разрушениями тела, парень подсознательно цепляется за самую понятную, «бытовую» деталь — за прическу и волосы, потому что принять правду о шраме от уха до уха и потерянных органах его сознание прямо сейчас просто не готово.

Глава 16. Ребра на защите жизни

В отделение поступил боец с тяжелым ножевым ранением в область грудной клетки.

Позже, со слов его командира, мы узнали страшную правду: это не был вражеский осколок или удар в бою. Парень сам, сознательно, решил оборвать свою жизнь, вонзив нож прямо себе в сердце. Психика не выдержала, сломалась под непомерным грузом того ада, через который ему пришлось пройти на передовой.

Сам боец, когда мы обрабатывали его рану, хмуро и тихо повторил ту же мысль:

— Ребра… Ребра помешали мне это сделать. Нож просто уперся в кость.

Мы молча сделали свою медицинскую работу, остановили кровотечение, зашили рану и перевязали его грудь. Физически его жизнь была вне опасности, но его израненная, выжженная душа требовала совсем другого лечения. Прямо из нашей перевязочной парня увезли в психиатрическое отделение госпиталя.

Это бесконечно грустная, тяжелая история. В ней нет привычного военного героизма, но в ней есть глубокая и страшная изнанка человеческого страдания, когда самым опасным врагом для солдата становится его собственный уставший разум. Но даже в этой темноте я вижу чудо: само тело парня, его прочные, созданные природой кости встали живым щитом на защиту его сердца, когда сам он уже отказался бороться. Жизнь удержала его вопреки его собственной воле.

Это была последняя история в этой моей волонтерской поездке. Мой личный лимит прочности исчерпан. Больше бинты и стены реанимации не вмещают в себя человеческую боль. Я возвращаюсь домой.

Всем мира и добра.

Глава 17. Манифест Души. Роковые минуты мира.

Многие из нас знакомы с горьким восточным выражением: «Не дай вам Бог жить в эпоху перемен». Но есть и другие слова, принадлежащие нашему поэту и дипломату Фёдору Тютчеву. Он утверждал обратное: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые!».

Вот и мы с вами оказались свидетелями и участниками именно такого времени. Времени жесткого выбора, принятия решений и колоссальной ответственности за будущее — не только нашей страны, но и, пожалуй, всего мира. И вновь, в который раз за свою историю, Россия ложится грудью на эту амбразуру. Сложно, сидя дома на диване, по-настоящему понять, куда мы «ввязались». Но мне с первых дней было ясно, что произошло в феврале 2022 года. Это ужасно, это невыносимо больно. Я честно прошла через все этапы психологического принятия — от первого до пятого. И выбор был сделан: я остаюсь со своей страной — в горе и в радости. Так получилось, что вся моя профессиональная жизнь неразрывно связана с травматологией — я больше нигде и никогда не работала. Печально и символично, что именно мой многолетний опыт сейчас оказался так остро необходим там, где идет эта эпохальная битва. Да, я давно на пенсии, почти двенадцать лет. Но бывших медиков, как известно, не бывает. Клятва, данная однажды, врастает в кровь.

Моё место сейчас — там, рядом с нашими израненными бойцами. И если моё обычное человеческое «я» хочет просто остаться дома, жить в уюте, тепле и комфорте, то Душа моя буквально рвется туда, где тяжело, страшно и где отчаяние порой накрывает с головой. Но в самый критический момент откуда-то изнутри приходят силы, и ты снова становишься максимально собранной и трудоспособной.

Сейчас, вернувшись домой, я уже точно знаю: меня снова ждет госпиталь. Обязательно все сложится — и с дорогой, и с проживанием, и средства на поездку найдутся. Удивительно, ведь уезжая в этот раз, я была уверена, что уезжаю насовсем, что это была моя финальная точка. Но, как говорится: «Хочешь насмешить Бога — расскажи ему о своих планах». Теперь, встречая меня на улице, знакомые, не сговариваясь, задают один и тот же вопрос: «Надолго вернулась?». И я молчу в ответ, потому что сама не знаю точного срока.

Иногда меня спрашивают, приходилось ли мне оказывать помощь военным с той, другой стороны. Я честно отвечаю: не знаю, были они среди моих пациентов или нет. Я никогда этим не интересовалась, это просто не моя компетенция. Я медик. Моя святая задача — облегчить страдание и спасти жизнь, и совершенно неважно, кто именно лежит передо мной на столе.

И мне очень хочется верить, что медики с той стороны обладают такой же врачебной честью и не оставляют наших пленных ребят без помощи.

Ну а сейчас я дома. Я делаю отчаянные попытки снова втиснуться в привычную, спокойную, мирную жизнь. И пока… пока я эту битву проигрываю. Перед глазами утренний двор госпиталя, мальчишки в колясках и те самые стихи, которые сейчас так пронзительно резонируют со всем, что я проживаю внутри:

Гори, свеча, не затухай, непроходящей болью будь,

Пусть в пламени твоем встают, чьей оборвался путь.

Кто из спокойных мирных дней шагнул в наземный ад

И кто до гробовой черты нес звание — солдат,

Кто в восемнадцать с небольшим познал цену потерь,

Кто за Россию, жизнь отдав, открыл в бессмертье дверь.

Гори, свеча, не затухай, не дай нахлынуть тьме,

Не дай живым забыть всех тех, погибших на войне…»

18. Я снова в госпитале. Синдром выжившего

В наше отделение поступил раненый боец, назовем его Андреем. Обычные будни, привычная рутина перевязок. Но однажды к нему с самой передовой приехал сослуживец. Его отправил командир с важным и простым поручением — привезти Андрею оставшиеся на позициях личные вещи и документы. Этот мужчина — крепкий, немногословный, на вид ему было глубоко за пятьдесят, хотя война здесь накидывает возраст каждому без разбора. Он передал сверток, побыл в палате совсем недолго и в тот же день поспешил обратно, на передовую. К своим. На следующий день я оказалась невольным свидетелем телефонного разговора Андрея. Ему звонил тот самый пожилой сослуживец.

Когда мужчина добрался обратно до линии фронта, его встретила мертвая, выжженная пустота. Пока он ехал в госпиталь и обратно, налетела тяжелая артиллерия неприятеля. Снаряды перепахали землю, сравняв с ней и сами позиции, и блиндажи, и людей. Его взвода больше не существовало. Мужчина, уехавший по поручению командира, оказался единственным, кто остался в живых из всего подразделения.

Из телефонного динамика на всю палату разносился не просто голос — это был страшный, исступленный крик раненой души. Мужчина буквально кричал в трубку, захлебываясь от невыносимой боли и непонимания:

— Андрей, почему?! Почему я?! Зачем меня оставили?! У этих пацанов молодые жены, у кого-то только-только ребенок родился, у кого-то еще и детей-то не было, им жить и жить! А я? Я своих уже вырастил, мне шестой десяток! Почему они там полегли, а я живой?!

Я стояла у медицинского столика, и его боль пронзила меня насквозь, отозвавшись физическим спазмом в груди. Самое странное, что Андрей идет на поправку, с ним все хорошо, но я изо дня в день думаю не о нем. Я думаю о том немолодом бойце, которого видела лишь мельком. Как ему теперь нести этот страшный груз? Как возвращаться в мирную жизнь с этим вечным, бьющим в набат вопросом внутри? Наши мужчины — истинные воины. Они готовы закрывать собой товарищей, идти в ледяную воду и терпеть запредельную боль. Но они оказываются совершенно беззащитны перед этой великой и страшной несправедливостью судьбы. И знайте, родные наши воины: нам, женщинам, матерям и медикам, здесь, в тылу, точно так же больно, как и вам там, на передовой. Мы плачем и молимся за каждую вашу спасенную и каждую ушедшую душу.

Глава 19. Девять километров на коленях

Мы оказываем помощь новому бойцу. Совсем молодой мальчишка, который еще вчера сидел за школьной партой, сдавал экзамены и строил планы на юность — ему нет еще и девятнадцати лет. Он поразительно, по-взрослому терпелив. Молча переносит каждую манипуляцию, хотя на его теле множество самых разных, тяжелых ранений. Одно из самых опасных — серьезное повреждение легкого, из-за которого каждый вдох дается ему с колоссальным трудом.И вот, когда основная работа сделана, он вдруг застенчиво, совсем по-детски просит:

— Помажьте мне, пожалуйста, еще коленки зеленкой. Они очень болят.

Я удивляюсь этой простой просьбе, говорю ему приподнять больничные брюки и замираю. На коленях парня — огромные, страшные, содранные до мяса ссадины. Кожа буквально стерта, перемешана с землей и запекшейся кровью. Я осторожно беру тампон и спрашиваю его:

— Как же ты умудрился так сильно колени-то поранить? Где тебя так по земле протащило?

Он поднимает на меня свои чистые, юные глаза и отвечает обыденно, без тени хвастовства:

— Да я не ранил… Я девять километров полз к своим.

Девять километров. Девять километров по перепаханной, смертельно опасной земле, под прицелом чужих глаз, этот воин полз на одних коленях и локтях. Полз, истекая кровью, с пробитым, практически неработающим легким, задыхаясь от нехватки кислорода, когда каждый метр пути требовал нечеловеческих усилий.

Я бережно обрабатываю его истерзанные колени, а у самой руки дрожат. Медицинские учебники говорят, что с такими травмами легкого человек должен лежать неподвижно и задыхаться. Но этот мальчишка сломал все правила биологии. Его воля оказалась прочнее любого металла.Он лежит передо мной, забинтованный, с изумрудными от зеленки коленями, и тихо улыбается. Он спасся. И пока у нас есть такие мужчины, способные проползти девять километров ради жизни и свободы, наш народ невозможно сломить. Ты настоящий герой, сынок. Раны заживут, легкое задышит и твои колени мы обязательно заживут.