Хроники госпитальных будней. Дневник волонтера медика

Глава 1

Здравствуй дорогой читатель!

В сентябре 2022 года война перестала быть для меня чем-то далеким из выпусков новостей. Она грубо и беспощадно вошла в наш дом — мобилизовали моего старшего сына. То, что он пережил и прожил там, на передовой, заслуживает отдельной, большой книги. Но именно эта личная родительская боль и тревога стали для меня импульсом к приятию очень серьезного решения. В январе 2024 года я приняла решение, изменившее мою жизнь: поехать волонтером в военный госпиталь.

Я профессиональный медик, вся моя жизнь отдана работе в травматологии, и я точно знала: там, среди раненых, мои руки и мой опыт будут по-настоящему нужны.

Тогда я даже представить не могла, что эти поездки затянутся на два с половиной года, а госпиталь станет частью моей судьбы. Всего поездок было шесть. О первой из них в этой книге нет записей — те два месяца остались в памяти как один сплошной, страшный, нереальный сон. Мне не верилось, что всё это происходит со мной наяву.

Но вернувшись домой в марте 2024 года, я не смогла просто жить прежней жизнью. Спустя полтора месяца я снова уехала туда, куда сердце звало.

Именно во вторую поездку родился этот дневник. Он был моей терапией, попыткой выговориться и не сойти с ума от увиденного. Я писала для себя, затем делилась записями с родными и близкими. Но случилось удивительное: эти искренние, строчки нашли отклик у сотен незнакомых людей. Дневник обрел собственные крылья. В мае 2026 года, вернувшись домой после очередной поездки, я приняла решение бережно собрать эти записи под одной обложкой.

В этой книге нет вымысла. В ней — пот, кровь, слезы, но главное — невероятная сила человеческого духа, которую я видела каждый день в госпитальных палатах. Переверни страницу и проживи этот путь вместе со мной.

Я начала вести этот дневник не для того, чтобы умножить боль, которой в мире и так с избытком. Я пишу его потому, что среди сотен покалеченных тел я увидела то, что способно исцелить этот мир — абсолютную, звенящую веру в жизнь. В глазах этих парней, прошедших через земной ад, нет сломлености. Там есть глубина, пред которой затихает любая земная философия.

Эти истории — не просто хроника медицинских будней. Это лекарство. Каждая страница этого дневника — это попытка смыть пыль с зеркала нашей души, напомнить себе и тем, кто остался в тихих городах, о том, что действительно важно. Жизнь священна. И пока бьется наше сердце, у нас есть шанс стать лучше.

Но эта книга и сами поездки никогда бы не состоялись без поддержки моих самых близких людей. Я хочу выразить бесконечную благодарность моей семье, которая приняла мой выбор. И моя самая глубокая, особенная материнская благодарность — моему старшему сыну. Он взял на себя финансовую сторону, несколько раз полностью спонсировав мои поездки в госпиталь. Спасибо вам, мои родные».

Я не обещаю вам легкого чтения. Эти страницы – зеркало, в котором отразится все: и грязь окопов, и свет надежды. Здесь нет места сантиментам, но есть место настоящим, выстраданным чувствам.

Переверни страницу дорогой читатель и проживи этот путь вместе со мной.

Читателю этой книги я желаю мира. Мира вашему дому, мира вашей душе и бесконечного мужества тем, кто сегодня ждет своих сыновей. Пусть любовь всегда будет сильнее страха.

Глава 1. Моя новая реальность

У ворот госпиталя много женщин в черных платках. Это первое, что я увидела. Это молодые, я бы даже сказала, юные девушки. Сердце сжалось, но я взяла себя в руки. Дальше было очень короткое знакомство с начальством, и уже через несколько минут я была в перевязочной.

Началась моя новая жизнь. Работая в городской больнице почти 30 лет, я многое повидала, но то, что мне пришлось увидеть здесь, невозможно даже поставить рядом. Первые дни работала на автомате: не было никаких чувств, даже не успевала запечатлеть в памяти бойцов. Текла река из боли, крови. Я не принадлежала себе. Потихоньку начала приходить в себя, общаться с бойцами. И уже через неделю я почувствовала, что справляюсь: видимо, какие-то защитные механизмы включились, и пошла работа.

Эти ребята… Они были невероятны. Даже после всего, что с ними случилось, они находили силы шутить, поддерживать друг друга.

С каждым днем я чувствовала, как меняюсь. Городская больница казалась теперь далеким прошлым. Здесь, среди пепла и страданий, я находила что-то настоящее, что-то, что давало силы жить дальше. Это была не просто работа, это была миссия. Миссия — сохранить жизнь, надежду, человечность.

Я перестала считать дни. Время здесь измерялось не часами, а количеством перевязок, литрами антисептиков и короткими, обрывочными фразами, которыми мы перекидывались с коллегами. Мы стали как одна семья, спаянная общим горем и общей целью. Мы научились понимать друг друга без слов: достаточно было одного взгляда, чтобы понять, кому нужна помощь, а кому — просто минута тишины.

Я видела, как меняются люди. Как вчерашние мальчишки, еще вчера мечтавшие о простых радостях, становились мудрыми, глубокими, почти святыми в своей стойкости. И я менялась вместе с ними. Я научилась ценить каждый вдох, каждый луч солнца.

Я обещала себе писать только о хорошем, но это оказалось сделать трудно. Как отделить свет от тени, когда они переплетены так тесно, что невозможно провести границу?

Я поняла: «хорошо» здесь — это не отсутствие боли. Это победа над ней. Это когда человек, потерявший всё, находит в себе силы улыбнуться. Это когда жизнь, вопреки всему, берет свое. Я пишу, потому что эти истории — не просто хроника госпиталя. Это свидетельство того, что даже в самом глубоком мраке человеческая душа способна светить так ярко, что этого света хватает на всех нас.

Глава 2. Имя для десятого сына

К нам поступил коллега — врач-реаниматолог, который до начала СВО руководил отделением реанимации в одном из крупных российских городов. Ему шестьдесят один год. У него благородное, мудрое лицо человека, который десятилетиями вырывал людей из лап смерти. Дома его ждут девять детей. Девять продолжений его души.

Его привезли с тяжелейшей ампутацией ноги и множественными осколочными ранениями. Осколки безжалостно прошлись по всему телу, задев в том числе и органы дето производства. Физическая боль, которую он испытывал, была запредельной, но его сознание оставалось поразительно чистым и сфокусированным, словно он всё еще руководил операцией, но уже над самим собой.

Пока мы, медики, обрабатывали его раны и готовили к дальнейшим манипуляциям, он, превозмогая болевой шок и последствия оглушения, тихим, но твердым голосом рассказывал, как всё произошло. Он ехал не убивать — он ехал спасать. Вытаскивал с поля боя раненого мальчишку-бойца и сам наступил на мину.

Дальше всё было как в тумане: оглушительный взрыв, темнота, фонтаны земли и свист снарядов. Из этого ада его, истекающего кровью, на себе вытащил другой солдат. Наш доктор толком даже не видел лица своего спасителя — мешали шок и копоть. Он успел лишь спросить его имя, прежде чем провалиться в беспамятство. Парня звали Евгений. Под шквальным огнем Женя вытащил двоих, подарив им второй день рождения.

И вот этот пожилой доктор, лежа на госпитальной кушетке, лишившись ноги, смотрит на нас глазами, полными невероятной, почти детской надежды, и говорит:

— Пожалуйста… Сохраните мне этот орган. Самый важный для мужчины. Я уже позвонил жене из машины эвакуации. Я сказал ей: «Родная, мы обязаны выжить. Мы обязаны родить с тобой еще одного парня. И назвать его Евгением».

В перевязочной на мгновение повисла тишина. Человек, чье тело только что было буквально разорвано металлом, думал не о своей инвалидности, не о потерянной ноге и не о несправедливости судьбы. Пройдя через адский взрыв, он думал о том, как материализовать свою благодарность спасшему его солдату через рождение новой жизни. Он хотел вернуть имя «Евгений» этому миру в виде своего десятого ребенка.

В этот момент я физически почувствовала, как в стенах нашего госпиталя забилась сама Жизнь. Это и есть великая философия — когда сердце не сжимается от ужаса, а расширяется до размеров Вселенной, вмещая в себя и боль, и бесконечную любовь. Холод войны разбился о волю этого отца и врача.

Мы бережно сжали его руку, успокоили его и уверенно сказали:

— Доктор, всё заживет. Мы сделаем всё возможное. И парень Женька обязательно родится!

И мы верим в это. Потому что пока в наших людях живет такая запредельная, святая жажда созидания и благодарности — смерть всегда будет проигрывать.

Глава 3. За секунду до рассвета

Мы перевязываем очередного бойца. Его спина — как сплошная, страшная карта войны, вся в глубоких осколочных дырах. Каждый раз, когда пинцет касается раны, я мысленно прошу у его тела прощения за эту необходимую боль.

Он лежит лицом вниз и тихим, уставшим голосом рассказывает то, что человеческий ум отказывается вмещать. Его подразделение попало под шквальный, плотный обстрел. Последнее, что зафиксировала его память из той секунды — это жуткий удар и звук того, как его тяжелый, казавшийся монолитным бронежилет с мясом разрывается на части. Металл и ткань разлетелись, обнажив живую плоть перед раскаленным свинцом.

Потом была темнота. Когда он пришел в сознание, вокруг стояла оглушительная, мертвая тишина. Он лежал среди своих погибших товарищей. Живых не было никого. Большая кровопотеря быстро забирала остатки физических сил, земля под ним становилась липкой и холодной.

Двенадцать часов. Двенадцать бесконечных, страшных часов он пролежал на этой земле, истекая кровью. В какой-то момент, когда солнце начало клониться к закату, к нему пришло ясное, леденящее понимание: эвакуации не будет. Никто не придет. По всем человеческим законам и расчетам, этот день на разбитой земле должен был стать последним днем его земной жизни.

И тогда он сделал то, чему учат только великие духовные трактаты: он принял ситуацию. Он перестал бороться с неизбежным, перестал звать на помощь и суетиться умом. Он смирился, отпустил контроль и стал ждать. Не спасения, а смерти. Это не было трусостью — это было тотальное, величественное доверие Океану судьбы, когда человеческое эго сдается перед лицом Вечности.

Сознание уходило и возвращалось, стирая границы между сном и реальностью. В очередной раз его веки тяжело приоткрылись, ум приготовился увидеть вечный покой, но вместо этого он почувствовал толчок. Его куда-то несли. Чужие, сильные руки крепко держали носилки, прорываясь сквозь дым и хаос.

И вот сейчас он лежит на госпитальной кушетке, под нашими руками. Живой. Дышащий. Спасенный вопреки всем законам логики и медицины.

Смотря на его израненную спину, я делаю для себя один фундаментальный вывод: нужно до самой последней секунды надеяться на чудо.

Глава 4. Музыка сквозь больничные стены

Сегодня пятница. Календарь на стене напоминает, что в мирных городах люди предвкушают выходные, строят планы на вечер и спешат по домам. Здесь, в госпитале, дней недели почти не существует — они сливаются в один бесконечный, пульсирующий поток. Но сегодня я дала себе твердое обещание: ни слова о ранах, операциях и боли. Сегодня в наших стенах звучит совсем другое лекарство.

К нам приехали артисты. На небольшой открытой площадке на территории госпиталя организовали импровизированный концерт. Сценой послужил асфальт, декорациями — старые больничные деревья, а аппаратурой — пара колонок.

Зрителей перед сценой собралось немного. Это те немногие, кто уже может передвигаться самостоятельно или на инвалидных колясках. Парни сидят на солнце, щурятся от яркого южного света, и на их строгих, привыкших к боли лицах впервые за долгое время появляются несмелые, почти забытые улыбки.

Но самое удивительное и трогательное происходит не здесь, у импровизированной сцены. Настоящий концерт разворачивается в палатах. Те, кто прикован к постелям, кто не может пошевелиться после тяжелых операций, кто лежит лицом к стене, борясь с собственными мыслями — все они сейчас слушают. Окна госпитальных корпусов открыты настежь, и звуки живых голосов, гитарных струн и знакомых с детства мелодий эхом разлетаются по длинным коридорам.

Музыка в госпитале — это не развлечение. Это мощнейшая терапия. Звук проникает сквозь кирпичные стены, сквозь бинты, сквозь броню страха и отчаяния, которую парни вынуждены носить, чтобы выжить.

Я иду по коридору отделения и вижу, как боец с ампутацией, который еще вчера смотрел в потолок тяжелым, невидящим взглядом, сейчас лежит с закрытыми глазами, а его пальцы рук едва заметно, в такт песне, постукивают по краю.

Артисты поют о доме, о любви, о верности. И в этих простых звуках для раненых солдат возвращаются краски жизни. Музыка напоминает им: мир жив, их ждут, они соединены с огромной землей невидимой пуповиной искусства.

Когда концерт заканчивается, над госпиталем повисает совсем другая тишина — не гнетущая и тяжелая, а наполненная, живая, исцеляющая. И я понимаю, что сегодня мы сделали одну из самых важных перевязок. Мы перевязали звуками их израненные души.

Глава 5. Не обезболенный

Реанимация — это место, где грань между жизнью и смертью истончается до предела. Здесь воздух пропитан концентрированным напряжением. Сегодня на кровати перед нами — тяжелораненый боец. Осколочные ранения, а в дополнение к ним — страшные термические ожоги, поразившие около сорока процентов тела. Лица у парня практически нет. Один глаз полностью уничтожен взрывом. В носу стоит медицинский зонд.

Мы начинаем перевязку. Это долгий, изнурительный и для пациента, и для медиков процесс, который затянется почти на два часа. Только первый час уходит на то, чтобы бережно, сантиметр за сантиметром, размачивать и снимать намертво присохшие к обожженной коже повязки. Любой, кто хоть раз сталкивался с ожогами, знает: эта боль невыносима, она способна свести с ума.

Но всю перевязку парень лежит абсолютно неподвижно. Ни одного стона, ни единого вздоха, ни малейшего движения пальцев. Глядя на эту каменную стойкость, я мысленно благодарю наших анестезиологов. «Слава Богу, — думаю я, — парни-реаниматологи отправили его в глубокий медикаментозный сон. Человек просто не способен выдержать такое в сознании».

Когда последний бинт уложен, я поворачиваюсь к дежурному врачу:

— Доктор, мы всё. Закончили.

И вдруг из этой кромешной, казавшейся необратимой тишины раздается хриплый, глухой, но совершенно отчетливый голос раненого:

— Не закончили. Херню из носа еще не вытащили, она мне дышать мешает.

Я ошарашенно смотрю на дежурного врача и тихо спрашиваю:

— Доктор, а какое обезболивающее вы ему вкололи перед нашей перевязкой?

Врач поднимает на меня усталые глаза и отвечает обыденным, страшным в своей простоте голосом:

— Никакого. Его только что привезли. Мы физически еще ничего не успели сделать. Не обезболивали его.

Два часа нечеловеческих медицинских манипуляций на сорока процентах сожженного тела. Без анестезии. Без капли анальгетиков. У него нет глаза, у него разрушено лицо, а всё, что его по-настоящему разозлило и заставило заговорить — это пластиковая трубка в носу, мешающая сделать полноценный вдох.

Его сознание в эти два часа поднялось так высоко над терзаемой плотью, что боль просто не смогла его догнать, Он не просто выжил — он сохранил способность иронизировать, ворчать и требовать комфорта там, где обычный человек сдался бы в первые минуты.

Этот воин сделал мой день. Он перевернул моё понимание о границах человеческих возможностей.

Глава 6. Рожденный в две тысячи пятом

Вчера мы перевязывали в реанимации тяжелораненого.

Вернее, то… что от него осталось.

Я разворачивала бинты, фиксировала остатки плоти и старалась не смотреть на табличку, весящую у изголовья. Но взгляд все равно скользнул по строчке с личными данными.

Он родился в две тысячи пятом году. Ему едва исполнилось двадцать лет.

На этом всё.

В палате не было громких слов, не было слез и долгих историй. Была только тяжелая, звенящая тишина, в которой отчетливо понимаешь: война не щадит никого. Есть вещи, которые нужно просто безмолвно прожить и зафиксировать в памяти, чтобы никогда не забыть цену нашей мирной жизни.

Глава 7. Двадцать дней в ледяной воде

В наше отделение поступил новый раненый. Обычный парень, каких здесь сотни, но за его плечами — история, которая заставляет замереть даже видавших виды врачей.

Он провел в траншее, заполненной ледяной водой, двадцать дней. Почти три недели в грязи и сырости, в самом эпицентре вражеского окружения. Вокруг был неприятель, и единственным способом выжить для него было притворяться мертвым. Лежать неподвижно часами, не издавая ни звука.

У него были тяжело ранены обе ноги. Истекая кровью, в темноте траншеи он сам наложил себе жгуты. Но жгут нельзя оставлять надолго — ткани погибнут. И этот парень, находясь на грани жизни и смерти, проявил невероятную, леденящую собранность: каждый час, в течение двадцати дней, он ослаблял жгуты, давая крови немного пройти, а затем затягивал их снова. И так — три недели. Сам. В воде. Без посторонней помощи.

Сейчас в нашем отделении колоссальный наплыв раненых. Мест катастрофически не хватает. Многих парней приходится размещать прямо на полу, в коридорах, на обычных медицинских носилках. Конечно, люди устали, им больно, и многие возмущаются — и я их прекрасно понимаю, человеческие силы не безграничны.

Но этот воин… Он лежал на полу, на этих жестких брезентовых носилках, и его лицо буквально светилось. Он был самым счастливым человеком в этом госпитале. Для него эти носилки на полу после двадцати дней в мокрой канаве казались королевским ложем, а госпитальный потолок — самым безопасным небом на свете.

На перевязках, когда мы обрабатывали его измученные, изъеденные водой и осколками ноги, он вел себя невероятно мужественно. Ни одного стона, ни единой жалобы. Только тихая, глубокая радость от того, что он дома, среди своих. Ноги увы были ампутированы

Знайте, друзья мои, какие люди живут рядом с нами! Какая монолитная, чистая сила скрыта в этих парнях. Перед лицом такой стойкости любые наши городские проблемы и капризы кажутся бесконечно мелкими и стыдными. Земной поклон тебе, Солдат.

Глава 8. Утренний двор

Каждое утро, приходя на смену в госпиталь, я вижу одну и ту же картину. Она застыла во времени и повторяется изо дня в день, словно тяжелый стоп-кадр.

Во дворе, на больничных дорожках, сидят раненые. Из каждых десяти человек семеро или девять — в инвалидных колясках. Почти все они — совсем молодые мальчишки с ампутированными конечностями. Они очень редко собираются компаниями, чтобы поговорить или покурить вместе. Чаще всего они сидят поодиночке. Замирают в своих креслах и смотрят куда-то сквозь деревья, в одну точку.

Смотреть этим мальчикам в глаза невыносимо тяжело. В их взгляде столько взрослой, застывшей тишины, что внутри всё переворачивается. Ты проходишь мимо них и этот утренний двор камнем ложится на душу.

Почему я пишу об этом именно сегодня? Вчера ко мне на стол попал раненый боец. У него были сильно повреждены обе ноги, но кости, к счастью, остались целы — врачам удалось их сохранить. Во время перевязки он кричал так, что закладывало уши. Он кричал от запредельной боли и в сердцах повторял, что ненавидит эти ноги, ненавидит всё, что с ним происходит.

В ту минуту, слушая его крики, мне больше всего на свете хотелось сказать ему: «Мальчик мой, подожди. Пожалуйста, не гневи судьбу. Давай завтра утром я приглашу тебя выйти во двор? Просто посмотришь на тех, кто сидит там в колясках. Посмотришь на парней, которые отдали бы всё на свете, чтобы их ноги сейчас просто болели, но были на месте».

Конечно, я смолчала. Я не стала этого говорить. Человек, которому больно прямо сейчас, не способен сострадать чужому горю, его собственный ад застилает ему глаза. Мы просто молча и бережно доделали свою работу.

Но этот контраст остался во мне. Насколько по-разному люди проходят через испытания. Кто-то теряет всё и молча смотрит в небо из инвалидного кресла, а кто-то кричит от боли, не понимая, какое огромное счастье ему даровано — просто уйти из этих стен на своих двоих.

Глава 9. Чтобы не огорчать родителей

На моем перевязочном столе — совсем молодой мальчишка-контрактник. Тяжёлая черепно-мозговая травма, множество рваных, глубоких ран по всему телу. Мы очищаем его повреждённую кожу, накладываем стерильные салфетки, а он плачет. Тихо, навзрыд, закрывая лицо руками — точно так, как плачут напуганные дети, когда им очень больно и страшно. По его поведению, по его реакциям видно, что он ни разу не воин. В нём нет этой жёсткой военной закалки, он абсолютно гражданский ребёнок, волею судьбы оказавшийся в этой страшной форме.

Пока мы меняем повязки, я тихо, чтобы отвлечь его от боли, спрашиваю, что же сподвигло его, такого домашнего и юного, подписать контракт и поехать сюда.

И он сквозь слезы рассказывает свою нехитрую, глупую историю. Набедокурил. Совершил какую-то мальчишескую глупость в чужом городе, где учился вдали от дома. Суд, следствие, перспектива получить год или полтора реального срока заключения. Родители обо всём этом даже не догадывались. Больше всего на свете этот парень боялся огорчить и подвести отца с матерью, разрушить их веру в него. И чтобы скрыть свой позор, чтобы они ничего не узнали, он выбрал единственный, как ему тогда казалось, выход — заключил контракт. Сейчас такая практика существует.

Он думал, что просто уезжает на службу, что как-нибудь перетерпит, решит проблему сам, по-мужски. Но реальность оказалась беспощадной. Он даже не успел толком повоевать, как в первом же бою их подразделение попало в огромную, страшную переделку. И вместо взрослой самостоятельности — тяжелейшие ранения, осколки в голове и палаты нейрохирургического отделения.

Я слушаю его сбивчивую речь, смотрю на его плачущие глаза и чувствую, как к горлу подступает тяжелый ком. Сколько таких мальчишек, совершивших одну нелепую ошибку, пытались сбежать от стыда, а попали на передовую? Он так хотел уберечь родителей от мимолетного огорчения, а теперь они могут получить его инвалидом. Или не получить вовсе.

В этих стенах ты понимаешь, насколько хрупка человеческая жизнь и какова цена простых семейных разговоров. Если бы он тогда не побоялся признаться маме, если бы не испугался этих полутора лет… Но история не знает сослагательного наклонения. Сейчас мы просто перевязываем его раны, гладим по плечу и надеемся, что его молодой мозг справится с этой травмой, и он всё-таки вернется домой — к тем самым родителям, ради которых он так страшно рискнул».

Эта история открывает ещё одну — щемящую и глубоко трагичную — изнанку реальности, о которой редко говорят. Мальчишка, который пытался по-детски скрыть свою глупую ошибку от мамы с папой, испугался их осуждения, а в итоге шагнул прямиком в пекло, к которому не был готов ни физически, ни ментально. Его плач — это плач ребёнка, который просто хочет проснуться дома, в своей постели, где нет войны, а есть мама и папа рядом.

Глава 10. Когда уходит свет

Когда я только принимала решение вести эти заметки, я дала себе твердое, нерушимое обещание: в каждой записи, несмотря ни на что, должно быть хотя бы немного позитива. Хоть капля света, хоть одна улыбка или надежда на чудо. Мне казалось, что это мой долг перед читателями и перед самой собой — искать жизнь там, где пахнет смертью

Но реальность оказалась сильнее моих обещаний. За последние дни, как бы отчаянно я ни искала, мне не удалось встретить этот позитив. Ни в коридорах, ни в глазах, ни в словах. Вокруг была только боль. Густая, концентрированная, нескончаемая боль, которая заполняет собой всё пространство, не оставляя места для утешения.