- -
- 100%
- +
Глава 1
– Мам, тут тебе письмо! – выпалила я, переводя дыхание после забега на седьмой этаж.
Больше года наша семья жила в старой девятиэтажке, где лифт с маниакальным упорством раз в месяц "отдыхал", испытывая на прочность наши ноги. В свои шестнадцать, я, как и любой подросток, с легкостью преодолевала лестничные пролеты, порхая вверх и вниз по маминым поручениям и просьбам соседок.
Два подъезда, скрипучие качели и облупленная лавочка – вот и вся палитра красок нашего девятиэтажного "рая". Кроме школы податься было некуда, поэтому поход в магазин приравнивался к захватывающему приключению. Девятиэтажка на окраине города, или, как теперь модно выражаться, "в спальном районе", грустила на тоскливом пустыре.
– Мамаа! Письмоо!
Странный конверт цвета пожелтевшей оберточной бумаги совсем не походил на почтовый. Скорее, небрежная бандероль. Адрес был выведен витиеватым, каллиграфическим почерком, а имя получателя и вовсе утопало в вензелях.
– Та ни те Юсу по вой, – с трудом прочитала я, продираясь сквозь лес листиков и завитушек, – мам, да ты же Таня, а не Танита!
Мама преодолела расстояние от гостиной до кухни с немыслимой скоростью. Казалось, эту худенькую женщину с пшеничными волосами и печальными серыми глазами больше ничего не могло заинтересовать. Год назад, в день переезда, закрыли местный театр, где мама работала костюмером. Ни вдохновения, ни работы, ни поддержки от мужа, который прочно обосновался в царстве алкогольного забытья. Дочери она твердила о поисках работы, но на самом деле не делала ни единой попытки. Весь мир Татьяны съежился до размеров старого кресла и вязания, с которым она не расставалась ни на минуту.
– Мам, ты чего? Все хорошо?
– Письмо от бабушки, – ровным голосом произнесла она и, подойдя к окну, добавила, – Она приехала и ждет тебя в воскресенье в два часа дня.
Бабушку я никогда не видела. Пожелтевшая рамка с фотографией чопорной родственницы красовалась сначала на стене в гостиной, а затем прочно обосновалась на столе с кружевной скатертью, маскируя предательское пятно от коньяка, пролитого отцовским другом год назад. Пятно не поддавалось отстирыванию, а женщина с фотографии взирала на нас с таким леденящим высокомерием, что кондиционер в комнате казался излишним.
Мне всегда казалось, что родители специально водрузили это изображение, чтобы я не совершала необдуманных поступков. Да и вообще, ЭТА женщина никак не могла быть моей бабушкой, просто не могла. Я никогда не ощущала трагедии от отсутствия бабушек в моей жизни. Родители отца скончались еще до моего рождения, а единственная родственница по материнской линии отреклась от дочери семнадцать лет назад, когда совсем юная мама сбежала из дома с моим будущим отцом. Браком эта история не закончилась, и при рождении я осталась Юсуповой, как и мама.
– В воскресенье в два, – отчеканила мама.
– Да поняла уже, – проворчала я, решив, что забегу минут на десять, поздороваюсь из вежливости и с чувством выполненного долга отправлюсь в центральный парк с подружками.
– Вишневый тупик, дом тринадцать, – тихо, но отчетливо произнесла мама.
– Это же "графский особняк"! – воскликнула я, не на шутку испугавшись, – Я туда не пойду! Скажи ей, что я заболела!
– Ты не поняла, пригласили только тебя. Одну.
– Я так понимаю, выбора у меня нет, – констатировала я и направилась в свою комнату, с грохотом захлопнув дверь.
"Графский" особняк в нашем захолустном городке снискал дурную славу дома с привидениями. Огромный и мрачный, он возвышался в конце Вишневого тупика – уютного и старинного, в самом сердце города, наводя ужас на немногочисленных прохожих зияющими провалами окон днем и тусклыми огоньками в ночи. Тяжелый чугунный фонарь, стражем застывший напротив входа, скупо освещал его. Удивительно, но этот фонарь ни разу не подвергся вандализму. Никто никогда не видел, кто меняет в нем перегоревшие лампочки. Имя владельца особняка оставалось тайной, которую предпочитали обходить стороной, от греха подальше.
– Так. Стоп! – несмотря на охвативший меня страх, желание прикоснуться к этой мрачной легенде становилось все сильнее.
– Маам, – я вернулась на кухню и застала мать сидящей на шатком табурете у окна. Ее руки, словно одержимые, ловко орудовали крючком, вывязывая причудливые узоры – цепочки, листья, диковинные цветы… А глаза застилала пелена отрешенности. Так продолжалось до тех пор, пока я не коснулась клубка. – Мам, расскажи мне про бабушку.
– Не могу, дочь, потерпи до завтра, сама все узнаешь.
Подхватив корзинку с разноцветными клубками, мама растворилась в тиши своей комнаты, словно ускользнула в другой мир. А у меня ком застыл в горле, совсем не до еды. Столько вопросов роилось в голове, а спросить – не у кого. Разобрав пакеты, я поплелась в свою комнату.
Здесь меня встречала привычная обстановка: полированный письменный стол, помнивший лучших учениц, продавленный диван "Малютка", унаследованный от соседей, да двустворчатый шкаф. И зеркало – пожалуй, единственное украшение, старинное, в кружевной раме из темного дерева. Кружевной коврик и разноцветные подушечки, связанные моими руками в тщетной попытке вдохнуть хоть немного уюта, да мамин плед – вот и все мои сокровища.
За окном опускались густые сумерки, вуалью скрывая ржавые проплешины пустыря. Как всегда, глядя в окно, я ощутила себя заточенной принцессой в башне. Включив настольную лампу, прилегла на диван, размышляя о грядущем дне. Сон не спешил, и тогда я взяла отполированный до блеска вязальный крючок и шелковистый моток ниток. "Осень – самое время мечтать о лете и создавать летний гардероб", – так всегда говорила мама... пока не нырнула в свой собственный, такой далекий от реальности мир. В моих фантазиях маечка должна была получиться невесомой, как будто сотканной из солнечного света. Сложный узор из переплетенных листьев увлек меня в свой лабиринт, и я заснула лишь под утро, с крючком в руке и нитями, рассыпавшимися по подушке.
Сон был коротким и странным: старинный особняк с оглушительным скрипом хлопал ставнями, распахнутая дверь манила войти, а по ступеням, словно мячики, скакали клубки ниток. Приближаясь ко мне, они ластились, словно котята, нежно обвивая меня мягкими нитяными хвостиками.
За окном рождался промозглый ноябрьский день. Расчесав свои длинные светлые волосы, я заплела их в косу и натянула любимые джинсы и свитер, связанный еще летом.
– Нет, снимай, – на пороге стояла мама с лихорадочным блеском в глазах, – Наденешь вот это. В руках она держала платье. Серый шелк переливался призрачным светом, а белоснежный кружевной воротничок мерцал россыпью мелких камушков.
– Офигеть! – восхищенно уставилась я на это чудо, – Не мой стиль, конечно, но! Надо, так надо! – и, схватив платье, начала переодеваться. Родители редко баловали меня обновками, а уж платьями…
Застегнув последнюю пуговицу и поправив воротничок, я взглянула в зеркало. Оттуда на меня смотрела стройная, незнакомая девушка с бездонными синими глазами и пепельно-белыми волосами. Платье подчеркивало все изгибы фигуры, хрустальные пуговички спускались от воротничка до талии, а длинная и широкая юбка мягкими складками ниспадала на… мои стоптанные кроссовки.
– Какая ты стала красавица! – тихо проговорила мама, – Я и не заметила, как ты выросла.
Действительно! Целый год родители не обращали на меня никакого внимания. Не то чтобы меня это сильно напрягало, но становиться фактически главой семьи в пятнадцать лет мне совсем не улыбалось. Я пыталась расшевелить мать всевозможными способами – от плохих оценок до поздних возвращений домой, но все было бесполезно. Один пьет, вторая вяжет. Причем мамино непонятное творение из спутанных ниток разных цветов сложно было назвать изделием, но она просто не выпускала его из рук, словно не видя ничего вокруг.
Я приподняла край платья, намекая на необходимость другой обуви… но, видимо, маму, так резко вырвавшуюся из своего вязального транса, вполне все устраивало. Идти в таком царственном наряде через наш унылый пустырь было кощунством, поэтому вызвали такси.
– Постарайся ей понравиться, – тихо попросила мама, – И не бойся этого дома. Я там родилась, и годы, проведенные там, были лучшими в моей жизни.
Глава 2
– Дальше не поеду, – рубанул таксист, словно отрезал, припарковавшись в двух кварталах от Вишневого тупика. – Как в эту дыру заедешь, так машина в конвульсиях бьется, глохнет, и связь – тю-тю! На прошлой неделе один горемыка свою "ласточку" до соседней улицы на руках тащил! Гиблое место, проклятое. И фыркнув напоследок клубами презрительного выхлопа, такси унеслось прочь, в поисках менее сумасшедших пассажиров.
Мда… в своем наряде я явно тянула на фрика от кутюр – гремучая смесь Золушки, сбежавшей с бала, и альпиниста. Ирония судьбы, не иначе.
Перейдя дорогу, я пропала в узком горлышке улочки, где неказистые домишки жались друг к другу, будто старые сплетницы, подпираемые покосившимися заборами. Огромные липы щедро осыпали тротуар листьями, превратившимся от мороси в склизкий кисель. Я думала, что знаю город, но этот закоулок оказался для меня непрочитанной страницей.
Прыгая через лужи, точно лягушка, я отчаянно пыталась выудить из памяти хоть что-то о бабушке. Но память молчала, как партизан на допросе, не желая ничем унять нарастающую тревогу перед неминуемой встречей.
Мама как-то обронила, будто родилась и жила не в квартире, а в собственном доме, что казалось почти невозможным, ведь нашим прежним "родовым гнездом" служил лишь покосившийся домик, дышащий печным теплом, на самой окраине города. Летом там царила настоящая сказка: весенний сад утопал в цвету яблонь и вишен, а знойный полдень дарил кружевную тень и возможность возиться в собственном огородике.
Зимой же родители превращались в отчаянных полярников. Печь, словно огнедышащий дракон, извергала снопы искр, грозя испепелить наше жилище, а водопровод предавался ледяному сну даже при легком морозе. Тогда отец, закутавшись в цветастый халат, самоотверженно поливал заледеневшую сантехнику кипятком из чайника, бормоча ругательства, как древние заклинания, пытаясь оживить наши "удобства на минималках".
Дед Миша, сосед, наблюдая, как я то и дело ныряю в сарай за дровами, научил меня правильно растапливать печь. Так, к семи годам я более-менее приручила это адское пламя. Пока родители сражались за выживание на работе, я колдовала на кухне, осваивая кулинарные па над крошечной электрической печкой "Чудо".
Благодаря моим стараниям наш быт постепенно выбирался из ледникового периода. Но год назад отец, закончив многолетнюю тяжбу с родней, получил ключи от квартиры своих родителей. Так, продав наш домик, мы оказались в каменных джунглях.
Я брела вперед, постепенно выныривая из воспоминаний, словно Алиса, попавшая в Зазеркалье, а город заглатывал меня в пасть все более густого тумана. Легкая дымка постепенно превращалась в плотную, непроницаемую стену. "Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной…" – бормотала я, словно заклиная пространство. И вдруг… под ногами вместо привычного асфальта возникла живая история – настоящая брусчатка.
Ого! Отполированный до зеркального блеска камень, казалось, бросил вызов времени. Не по-осеннему зеленые кусты были идеально подстрижены и обрамляли тропинку. Туман отступил, словно испугавшись яркого света прожектора, и… Фонарь. Тот самый.
Высокий дом из серого гранита, словно выросший из самой земли, вроде бы и вписывался в этот пейзаж, но абсолютно не сочетался с архитектурой современного города. Стрельчатые окна, устремленные в небо, кружевные ставни и подоконники из темного дерева, напоминали распахнутые крылья, и чуточку смягчали его суровый, неприступный вид. Встреть я его прежде, без тени сомнения нарекла бы замком. Не меньше.
Крыльцо в три ступени с кружевными подступенками, словно сплетенными кружевницей, поддерживали изящные балясины, а массивная дверь была настоящим памятником деревянного зодчества.
Я коснулась кованого молоточка в центре двери, оттянула его и отпустила. В ответ послышался переливистый хрустальный перезвон множества колокольчиков… Неожиданно. Я почему-то ждала мрачный, утробный гул гонга. Дверь медленно отворилась…
– Здравствуй, бабушка!
Глава 3
– Здравствуй, бабушка! – прошептала я, вглядываясь во внимательно изучающую меня старушку, теплую и уютную, словно любимый халат. Облачко седых волос было собрано на макушке в скромный пучок, покоившийся под резным гребнем с кружевной вязью, а простое льняное платье нежно обнимала тонкая кружевная лента воротничка-стойки. В добрых, почти прозрачных глазах плескались любовь и забота. Неужели эта тихая гавань – та самая дама с фотографии, что живет у меня дома?
– Что ты, деточка! – встрепенулась старушка, всплеснув пухлыми ручками, – я Кайя. Экономка, повар и горничная в одном лице, – улыбнулась она, и в её глазах промелькнул лучик озорства, – Пойдем на кухню, я тебя чаем угощу, до встречи еще есть время. И Кайя, словно юркая мышка, энергично засеменила по коридору направо на ходу помогая мне раздеться.
Кухня оказалась просторной. Старинный резной буфет, вполне уживался с холодной сталью современной газовой плиты, кухонный остров с деревянной столешницей возвышался посередине кухни и был отполирован до зеркального блеска, а свисающие кастрюли и ковши сверкали медными боками, играя солнечными зайчиками, словно драгоценными монетами. Солнечные зайчики?! Я изумленно перевела взгляд – за окном солнце щедро рассыпало лучи!
От моего ошарашенного взгляда Кайя звонко рассмеялась, – На моей кухне всегда солнечно, – весело заметила она, – такой радостный день! Линель в нашем доме! – и принялась заваривать чай, колдуя над травами и ягодами.
По кухне разлился дурманящий аромат мяты и земляники, а еле уловимый запах смородины дразнил воспоминаниями о лете.
Линель? – пронеслось у меня в голове, словно эхо в пустой пещере. – Интересно, кто это… Я нерешительно приземлилась на высокий деревянный табурет, подперла кулачками щеки и уставилась в окно, надеясь увидеть ответ в облаках. Кайя тем временем порхала по кухне, словно фея, доставая из шкафчиков травы, сыры и колбасы.
Я огляделась, – белоснежные изразцы кухонного фартука , деревянные полочки с блестящими глиняными горшочками, заплетенные косы чеснока и яркие гирлянды жгучего перца придавали деревенский уют. На плите уже закипал пузатый чайник. я и не заметила, как передо мной на блюде выросла гора бутербродов, собранных из золотистых булочек-завитушек, копченого мяса и нежного сыра с зеленью. Рядом примостилась плошка с соусом, больше похожим на варенье из смородины.
Пока я уплетала угощение, запивая ароматным чаем, Кайя ловко разложила на столе три разделочных доски, вооружила их тремя ножами и поставила три миски, после чего исчезла за стеллажом, подозрительно похожим на дверь в подвал. Вернулась она уже через несколько минут с полной корзиной всевозможной снеди.
Тушка кролика лежала на одной доске, сочные овощи ждали своей очереди на другой, а на третьей мерцала чешуей речная рыба. Я торопливо поблагодарила женщину, поднялась и собиралась уже спросить, где найти бабушку, как Кайя хлопнула в ладоши, и ножи, словно ожившие солдатики, застучали по доскам, расчленяя тушки и очищая овощи с нечеловеческой сноровкой.
– Это как? – изумилась я, плюхнувшись обратно на табурет.
– А, ерунда, – отмахнулась хозяйка кухни. Мой рот так и остался открытым, когда она удивленно спросила, – Тебе Танита про меня не рассказывала? Я домовушка. Живу в этой семье больше двухсот лет, – улыбнулась Кайя, возвращаясь к организации работы своих невидимых помощников. – А ты иди прямо по коридору, никуда не сворачивая, хозяйка тебя уже ждет. И отвернулась, тихо напевая какую-то мелодию, словно призывая ветер.
Куда я, черт возьми, попала! Домовушка… Боюсь представить, на что способна бабушка.
Пока шла по коридору, мысленно примеряя на бабулю то образ Круэллы, то личину Бабы-Яги, озиралась по сторонам. Две двери слева и две ровно напротив, между ними, словно драгоценные картины в музее, в кружевных деревянных рамах висели полотна, связанные из тончайшего шелка. и подсвеченный изнутри. Узоры такими мелкими, что ускользали от взгляда, но россыпь разноцветных камней, притягивала, словно магнит.
Блестящие камушки, искрящиеся словно бриллианты, бирюза и янтарь, ой, а этот — точь-в-точь уголёк из печи, с оплавленным узором вокруг, будто пламя лизнуло его края. Жемчужины разного калибра, прозрачные жёлтые самоцветы, а вот этот — ну чисто щебёнка… И тут подсветка на картинах начала тускнеть, я резко повернулась — и оказалась лицом к лицу с дверью. Ожидаемо, она оказалась высокой и изысканно резной. А над ней, к моему удивлению, мерцали электронные часы. "13:59". Пора. Я глубоко вдохнула, набирая в лёгкие воздух, и толкнула дверь.
Глава 4
Шаг, и я замерла на вытертом ковре. Гостиная оказалась просторной, скорее похожей на старинную библиотеку. Две стены подпирали стеллажи от пола до потолка, набитые до отказа старинными книгами в потертых переплетах. В центре комнаты раскинулся большой турецкий ковер, его некогда яркие краски поблекли от времени, но не утратили былого величия.
У окна расположился массивный письменный стол, два кресла, обтянутые серым бархатом в тон стенам стояли почти в центре комнаты, разделенные кофейным столиком на изящной ножке. Тяжелые серо-голубые портьеры обрамляли высокое окно, в которое, как и на кухне, радостно заглядывало солнце.
В кресле сидела… нет, никак не бабушка, а молодая женщина с волосами цвета пепла, искусно уложенными в сложную прическу. и читала письмо. Длинное платье оттенка увядшей розы, казалось, сошло с полотен старинных мастеров – тяжелый бархат подола был усеян мелким жемчугом, такая же мерцающая россыпь украшала рукава, обтягивающие ее тонкие, аристократичные руки.
Образ бабушки никак не вязался с этой дамой, и я тут же окрестила ее графиней. Вспомнив свой недавний конфуз, я просто произнесла:
– Здравствуйте, – и сделала еще один неуверенный шаг вперед.
– Ну здравствуй, Линель, я рада тебя видеть, – улыбнулась женщина, а я, растерявшись, начала оглядываться, ища за своей спиной незнакомую Линель.
Графиня внимательно наблюдала за моей реакцией, затем грациозно поднялась с кресла, отложила письмо на кофейный столики и подошла ко мне.
– Я так понимаю, Танита тебе ничего не рассказала, – с грустью в голосе проговорила она, – тем лучше. Не будем тратить время, распутывая старые нити, – и, приглашающим жестом указав на кресло, добавила: – Возьмемся за новый клубок.
Несмотря на бодрый тон, в глазах графини читалась "вселенская печаль и мудрость", как говорил наш сосед, глядя, как я тщетно пытаюсь разжечь затухающую печь.
– Давай начнем сначала, – спокойно произнесла графиня, – меня зовут Ирила Юнис, или, как меня называют в этом мире, Ирина Юсупова. Моя дочь и твоя мать – Танита Юнис, а ты, Линель, – моя внучка. Я являюсь главой рода королевских кружевниц.
Скептически оглядев свою новоявленную бабушку, ее платье, расшитое жемчугом, роскошную обстановку комнаты… и вспомнив Кайю, её домовушку, по сути - прислугу… "Сколько же километров кружева надо связать, чтобы оплатить все это великолепие?" – промелькнуло у меня в голове. Да и не похоже, чтобы эта дама, называющая себя моей бабушкой, проводила дни и ночи с крючком в руках, вывязывая замысловатые узоры и разбирая сложные схемы. Тонкие, изящные пальцы графини были унизаны кружевными кольцами из белого золота, а осанка… поистине королевская. Я перевела взгляд на окно – тонкое полотно тюля мягко переливалось под лучами солнца, смягчая тяжелый бархат штор.
– Так это вы связали? – с недоверчивым видом я указала на окно.
– Что ты, – рассмеялась графиня, – интерьером дома занималась глава рода Арахнидов. Практически весь текстиль в этом доме – ее работа. Трудились, не покладая лап… ой, рук. Её тридцать шесть дочерей такие руко…
– Стоп! – резко сказала я и поднялась с кресла. – Я поняла, это розыгрыш. Всего хорошего! – и уверенным шагом направилась к двери.
– Линель, подожди!
– Я Лена, Ле-на, а не Линель! – резко развернулась я не доходя до двери, - Мою маму зовут Таня, а бабушку – Ирина Сергеевна. Её фотография…
– …стоит в гостиной на столике с кружевной скатертью, прикрывая коньячное пятно, – тихо проговорила графиня. – На фотографии действительно я, в привычном для всех "бабушкином" образе. Чтобы вопросов не возникало.
– Вы отказались от моей мамы, – тихо прошептала я.
– Не совсем так. Присядь, я расскажу все по порядку.
Глава 5
Графиня, удостоверившись, что я не собираюсь улизнуть, неспешно подошла к книжному стеллажу. Ее рука потянулась к книге, резко выделявшейся среди своих собратьев – новенькая синяя обложка, казалось, еще хранила аромат типографской краски. С глухим рокотом стеллажи разъехались, являя взору карту. Карту мира. Вернее, не мира, а целой вселенной, незнакомой и завораживающей.
– Магический мир Этерия, – торжественно начала Графиня, – там родилась твоя мать.
От изумления я едва не выронила челюсть, но вовремя прикусила язык, стараясь не упустить ни единого слова.
– Итак, Этерия населена как магами, так и обычными людьми. Магический мир, как и любой другой, поделен на государства, у каждого из которых есть свой правитель. В Этерии семь государств. Алерия, родина твоей матери и моя, – территория Снежных драконов. Несмотря на свой суровый нрав, они справедливы к подданным и радушно принимают жителей других государств. Правящая династия Дрейк много веков назад даже основала Межнациональную Академию Магических Искусств, сокращенно – МАМИ, где бок о бок с драконами учатся эльфы, наги, оборотни и гномы.
– Надеюсь, мы не наги? – с робкой надеждой спросила я, приподнимая подол платья и устремляя взгляд на свои видавшие виды кроссовки. К счастью, хвоста не наблюдалось.
– Нет, не наги, – с улыбкой ответила Графиня, – мы – кружевницы.
Я закатила глаза и, насупившись, спросила:
– Что, прямо-таки целыми днями вяжем? Как мама?
Маму я, конечно, любила, но перспектива в шестнадцать лет превратиться в заядлую вязальщицу носков, пусть и кружевных, меня совершенно не прельщала.
– В Этерии нет государства, где живут исключительно кружевницы, но каждое государство почитает и оберегает представительниц нашего рода, – не обращая внимания на мои протесты, продолжала Графиня.
– Драконы носят кружевные панталончики? – хихикнула я, тут же наткнувшись на ее ледяной взгляд.
– Мы вяжем судьбу целого государства, – произнесла Графиня ровным, стальным голосом. – Кружевницы собираются в королевском дворце раз в десять лет, иногда чаще, если в королевской семье рождается ребенок или умирает близкий родственник. И то, и другое случается редко, ведь драконы живут долго, и детей у них немного. Так вот, семь дней и семь ночей мы вяжем полотно жизни. На исходе седьмой ночи самая младшая кружевница в роду совершает самый важный ритуал. Девушка должна быть не младше семнадцати, но и не старше двадцати, невинной и с чистым сердцем.
– Чем вяжут? Ирисом или полушерстью? – уже позевывая, поинтересовалась я.
Теперь настал черед новоявленной бабушки закатывать глаза.
– Линель! Это все, что ты услышала?!
– Ладно, ладно, но зачем вы мне все это рассказываете? Вязать я, конечно, умею, могу там, сумочку связать или шарфик, но чтобы семь дней и ночей… Без меня! – я было снова попыталась покинуть этот дом вязальщицы на максималках, но не тут-то было.
– Сядь! – теперь уже приказала "бабуля". – На кону жизнь целой империи!
– Я-то тут причем? – не выдержала я.
– А притом, что семнадцать лет назад моя дочь сбежала из дома через три месяца после своего дня рождения, оборвав все связи с нашим родом, а когда я ее нашла… было уже поздно. Она была беременна тобой. Она была самой молодой из кружевниц, и никто, кроме неё, не мог завершить процесс! Она была…