Бриллиантовая пыль

ГЛАВА 1: «ПЕРЕСАДКА»

Свобода пахла сыростью и страхом.

Юлия стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как дождь превращает ночную Москву в размытую акварель. Капли ползли по грязному стеклу, сливаясь в кривые ручейки, и она следила за ними взглядом, словно в этом бессмысленном движении можно было найти хоть какой-то порядок, хоть какой-то смысл. За спиной, в полумраке убогой трехкомнатной квартиры, тикали старые советские часы — громко, настойчиво, как метроном отсчитывающий время до чего-то неизбежного.

Три дня. Всего три дня прошло с той ночи. С бала, взрывов, побега. С последнего взгляда Алефа — неподвижного, тёмного, полного обещания, которое жгло сильнее любого огня. Юлия машинально потянулась к левому запястью, нащупала знакомую выпуклость шрама, провела по нему пальцем. Старая детская травма. Когда-то давно, в другой жизни, она упала с велосипеда и разодрала руку о ржавую проволоку. Мама кричала, мазала зелёнкой, целовала в макушку. «Моя девочка такая неуклюжая».

Сейчас она не знала, осталась ли в ней хоть что-то от той девочки.

— Юль, — голос Льва за спиной был осторожным, почти просительным. — Попробуй хоть немного поспать. Завтра будет тяжёлый день.

Она не обернулась. В отражении стекла видела его силуэт — сутулые плечи, взъерошенные волосы, руки, безвольно висящие вдоль тела. Лев выглядел измученным. Хорошо. Пусть знает, каково это — быть использованным.

— Завтра, — повторила она медленно, пробуя слово на вкус. — А послезавтра? Через неделю? Лёв, ты вообще понимаешь, что мы сделали? Мы не сбежали. Мы просто сменили одну клетку на другую. Только вместо золота и бархата здесь... — она обвела рукой тесную комнату с облупившимися обоями, старой мебелью, пятнами сырости на потолке, — ...это.

— Здесь мы в безопасности, — он сделал шаг ближе, но не решился коснуться её. — У них есть ресурсы. Связи. Они знают, как бороться с Сеятелями. Это не...

— Ресурсы для чего, Лёв? — она резко обернулась, и он вздрогнул от того, что увидел в её глазах. Не слёзы. Не страх. Холодную, выжигающую ярость. — Для новой жизни? Или для войны, в которой я — боеприпас? Ты слышал, как они говорят о нас? «Актив». «Материал». «Объект». Я для них не человек. Я — оружие, которое ещё не научилось стрелять.

Лев открыл рот, но слова застряли где-то в горле. Юлия видела, как работают мышцы его челюсти, как он судорожно сглатывает, как бледнеют костяшки пальцев, сжимающихся в кулаки. Хорошо. Пусть чувствует хоть каплю той боли, что жгла её изнутри каждую минуту с момента того страшного откровения в зимнем саду.

«Нет, чувства не помешали. Это работа».

Эти слова он произнёс по телефону, думая, что она не слышит. А теперь они крутились в её голове бесконечной петлёй, каждый раз вонзаясь всё глубже, как заточка.

В соседней комнате что-то хрустнуло — Артём переключал каналы старого телевизора, бесцельно щёлкая кнопками пульта. Звуки рекламы, ночных новостей, музыкальных клипов сливались в раздражающий гул. На раскладушке у стены спала Лика, свернувшись калачиком под тонким байковым одеялом. Её тёмные волосы рассыпались по подушке, лицо было мертвенно-бледным даже во сне, а длинные ресницы дрожали — снились кошмары. Юлия знала. Ей самой снились те же: руки Алефа на висках, тянущее ощущение, когда что-то выползает из тебя, как кишки из живота, лицо Сони в последнюю секунду — экстаз, переходящий в животный ужас...

Она закрыла глаза, глубоко вдохнула. Воздух в квартире был спёртым, пахло старым табаком, пылью, кем-то чужим потом и страхом.

Юлия разжала кулак, посмотрела на ладонь. В центре её лежал странный металлический жетон — тёплый, хотя должен был быть холодным. Она нашла его на полке в ванной той ночью, когда они прятались на первой конспиративной квартире. Жетон был размером с крупную монету, покрыт мелкими символами, которые казались то ли буквами забытого алфавита, то ли орнаментом. При свете он отливал медью, но в темноте — словно изнутри просачивалось тусклое золотистое свечение. Она не сказала о нём ни Льву, ни кому-либо ещё. Это был её секрет. Её маленький якорь в мире, где всё ускользало из-под контроля.

За окном завывал ветер, сбивая последние листья с тощих деревьев во дворе. Юлия прижала жетон к груди, зажала в кулаке до боли.

— Лёв, — сказала она наконец, не глядя на него, — уйди. Пожалуйста.

Он замер. Она слышала его дыхание — сбивчивое, тяжёлое.

— Юля...

— Уйди.

Долгая пауза. Потом шаги — медленные, словно он шёл на казнь. Скрип половиц. Тихий щелчок закрывающейся двери в соседнюю комнату.

Юлия снова повернулась к окну. Дождь усиливался. В горле стоял знакомый ком — не слёз, а чего-то большего, тяжёлого, что невозможно было ни выплакать, ни выплюнуть. Она подумала об Алефе — о его руках, державших бокал с вином, о низком бархатном голосе, о том, как он называл её «моей блестящей девочкой». О том, как эти же руки высасывали жизнь из Сони.

Подумала о Льве — о его смущённой улыбке, о тёплых ладонях, о том, как он говорил, что влюбился по-настоящему. О том, как холодно и деловито произнёс по телефону: «Объект эмоционально нестабилен».

И поняла самое страшное: она больше никому не верила. Даже себе.

Стук в дверь прозвучал внезапно, несмотря на то, что часы показывали половину третьего ночи. Три коротких удара, пауза, два длинных. Не громкие, но настойчивые. Юлия вздрогнула, рука инстинктивно дёрнулась к запястью — искать там силу, защиту, что угодно. Артём подскочил на диване, уронив пульт. Лика проснулась, села, прижав одеяло к груди, глаза её в полумраке казались огромными и испуганными.

Лев вышел из комнаты, и Юлия увидела, что в его руке — небольшой чёрный пистолет. Откуда? Когда успел достать? Он двигался быстро, бесшумно, профессионально — и это было так не похоже на того неуклюжего, добродушного техника, которого она встретила когда-то в зимнем саду. Этот Лев был чужим. Солдатом. Агентом.

Он приложил палец к губам, кивнул Артёму. Тот выключил телевизор. Тишина стала осязаемой.

Лев подошёл к двери, глянул в глазок, замер. Потом медленно, очень медленно выдохнул и убрал пистолет за спину. Повернулся к ним.

— Игнатьев, — сказал он тихо, и в его голосе было что-то такое — смесь облегчения и новой, острой тревоги. — Всё в порядке. Это... это наш куратор.

Юлия не знала, кто такой Игнатьев. Но по тому, как Лев выпрямил спину, по тому, как быстро спрятал оружие, она поняла: это тот, перед кем нужно было вытягиваться по стойке смирно.

Лев открыл дверь.

И в квартиру вошла зима.

Не холод в физическом смысле — температура не изменилась. Но атмосфера сместилась, стала плотнее, тяжелее, словно воздух сам по себе решил отступить, освободить место для чего-то большего. Мужчина в дверном проёме не врывался, не входил — он заполнял пространство просто фактом своего присутствия.

Глеб Игнатьев.

Юлия не знала его имени ещё несколько секунд, но уже понимала: вот он, настоящий хозяин этой игры.

Ему было под пятьдесят — или больше, или меньше, сложно сказать. Лицо его было высечено из того материала, который не стареет, а только твердеет со временем. Короткая седая щетина покрывала мощные челюсти и череп. Глаза цвета промокшего пепла смотрели спокойно, без любопытства, без сочувствия — просто оценивали. В них не было привычки к смеху. Только привычка к боли, решениям и контролю.

Широкие плечи, жилистая фигура в неброском тёмно-сером костюме под короткой практичной курткой. Никаких украшений, никаких лишних деталей. Даже ботинки — простые, армейские, со следами московской грязи.

Он двигался экономично — ни одного лишнего жеста, как механизм, из которого удалили всё ненужное, оставив только функцию.

За его спиной стояли двое. Мужчина и женщина — оба с такими же каменными лицами, оба в тёмном, оба с профессиональным, оценивающим взглядом людей, которые видели многое и ничему уже не удивлялись.

— Юлия Ветрова, — сказал Игнатьев, и его голос был низким, ровным, без всяких эмоциональных окрасок. Он не спрашивал. Он констатировал. Взгляд скользнул по ней — сверху вниз, быстро, точно, как сканер. — Лика Летова. Артём Сидоров.

Он знал их имена. Все. Юлия почувствовала, как по спине поползли мурашки.

— Груз в порядке, — добавил Игнатьев, обращаясь уже не к ним, а к Льву. — Поехали.

Лев сделал шаг вперёд, и Юлия увидела, как напряглись его плечи, как сжались кулаки.

— Минуту, — голос его был тверже, чем она ожидала. — Какие гарантии? Куда мы едем? Они имеют право знать...

Игнатьев повернул к нему голову. Медленно. Как танковая башня. Не было ни раздражения, ни гнева — только абсолютное, ледяное спокойствие.

— Гарантия, — произнёс он, не повышая голоса, но каждый звук ложился в тишину как удар тупым лезвием, — это то, что вы всё ещё живы и не в лапах Сеятелей. Куда — на безопасную базу. Ваше мнение, агент Орлов, было учтено при планировании операции. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Сейчас ваша задача — выполнять приказ и обеспечить беспроблемную погрузку актива.

Актива.

Он назвал их «активом». Не людьми. Не беженцами. Активом.

Юлия почувствовала, как что-то внутри неё — то последнее тёплое, мягкое место, которое ещё надеялось на человечность, на понимание — сжалось в твёрдый, холодный узел.

Лев открыл рот, но Игнатьев уже отвернулся, отдавая негромкие команды своим людям. Те двинулись по квартире — быстро, уверенно, профессионально. Женщина начала собирать их скудные пожитки, складывая всё в чёрные спортивные сумки. Мужчина проверил окна, выглянул на лестничную площадку, вернулся, кивнул Игнатьеву. Всё происходило в тишине, отлаженно, как механизм.

Никто не спрашивал разрешения. Никто не объяснял.

Юлия стояла, прижав ладони к бёдрам, и чувствовала себя контейнером. Ящиком с опасным грузом, который перемещают со склада на склад, не интересуясь содержимым.

— Две минуты на сборы, — бросил Игнатьев в пустоту, ни к кому конкретно не обращаясь. — Потом выдвигаемся.

Лика тихо всхлипнула, натягивая джинсы поверх пижамных штанов. Артём уже натаскивал кроссовки, с побелевшим лицом. Лев стоял, стиснув челюсти, и Юлия видела, как борются в нём гнев и дисциплина.

Она подошла к своему углу, взяла помятую куртку, сунула в карман жетон, телефон, зарядку. Больше брать было нечего. Всё, что у неё осталось от прошлой жизни, умещалось в кармане ветровки.

Когда она проходила мимо Игнатьева к выходу, он вдруг задержал на ней взгляд. Всего на секунду — может, чуть дольше. Не как на женщине. Не как на человеке, даже. Он смотрел на неё так, как инженер смотрит на сложный, незнакомый механизм: пытаясь понять принцип работы, оценить мощность, просчитать применение.

В этом взгляде не было жалости. Не было жестокости. Было что-то хуже — абсолютное, холодное любопытство исследователя.

Юлия отвела глаза первой. Но не от страха. От того, что этот взгляд был слишком знакомым. Так же на неё смотрел Алеф, когда держал её руки в первый урок силы. «Интересное устройство. Посмотрим, на что оно способно».

Двор тонул в дожде. Вода лилась сплошной стеной, барабаня по асфальту, по крышам припаркованных машин, по козырькам подъездов. Свет редких фонарей дробился на тысячи осколков.

У подъезда стояли два чёрных микроавтобуса без опознавательных знаков — даже номера были залеплены грязью. Двери одного из них распахнулись, и Юлию буквально затолкали внутрь, следом — Лику, Артёма, Льва. Игнатьев сел впереди, рядом с водителем.

Внутри пахло пластиком, резиной и чужим, въевшимся в обивку страхом. Сиденья жёсткие, окна тонированные так, что снаружи ничего не разглядеть. Лика прижалась к Юлии, дрожа всем телом. Артём упёрся лбом в стекло, закрыв глаза.

Лев попытался взять Юлию за руку. Она отдёрнула её, резко, так, что он вздрогнул.

— Юля...

— Не надо.

Двигатель завёлся — тихий, ровный, дорогой. Машина плавно тронулась с места. Вторая поехала следом.

Юлия смотрела в тонированное стекло, за которым плыли огни спящего города — жёлтые, красные, белые пятна, размазанные дождём. Москва была огромной, равнодушной, чужой. Где-то там, в этих миллионах окон, люди спали, не зная, что прямо сейчас по их улицам едут те, кто видел, как пожирают души. Не зная, что война, о которой они не подозревают, уже идёт.

Юлия закрыла глаза, попыталась дышать ровно. Внутри, под рёбрами, что-то тёплое и колючее ворочалось — сила, псионы, как бы их там ни называли. Она чувствовала их всегда теперь, особенно когда эмоции зашкаливали. Словно внутри жил второй человек, сделанный из света и ярости, и он рвался наружу.

Она вспомнила урок Алефа. Его руки, направляющие её ладони. «Слушай тишину между ударами сердца. Ищи там энергию». Тогда это было волшебством, открытием, восторгом.

Теперь — оружием.

Машина резко свернула, и Юлию качнуло в сторону. Лика тихонько всхлипнула. Артём по-прежнему молчал, только его ладони сжались в кулаки.

Игнатьев что-то говорил по рации — короткие, непонятные фразы: «Борт два, подтверждаю маршрут. Чистый хвост. Переход на канал три».

«Чистый хвост». Значит, их не преследуют. Или так им говорят.

Юлия подняла глаза вверх — к мутному стеклу крыши микроавтобуса, за которым был только дождь, небо и тьма. На мгновение ей показалось, что там, в темноте, что-то мелькнуло — большая чёрная тень, слишком плавно скользнувшая в воздухе.

Сердце ёкнуло.

Она вспомнила — во дворе, когда их сажали в машины. Подняла глаза на мгновение и увидела на крыше соседней пятиэтажки. Сидел крупный ворон. Неподвижный. Слишком неподвижный. И ему, кажется, не моргал.

Просто ворон. Городская птица. Ничего особенного.

Но у Юлии внутри всё сжалось в холодный, тяжёлый узел.

За ними наблюдают. И это не «Взор».

Она взглянула на Льва. Тот смотрел в окно, профиль его был напряжённым, угловатым. Он чувствовал что-то? Или для него это была просто очередная операция — переброска «актива» с точки А в точку Б?

Машина мчалась сквозь ночной город, и каждый поворот, каждый километр уносил её всё дальше. От Шпули. От прежней жизни. От той Юлии, что мечтала о путешествиях и раскладывала цифры в таблицах Excel.

Она прижала ладонь к груди, нащупала сквозь ткань куртки тёплый жетон. Единственное, что осталось её. Что-то своё. Что-то, что они не контролируют.

Глеб Игнатьев обернулся вполоборота, посмотрел на них через плечо. Лицо его в тусклом свете приборной панели казалось высеченным из камня.

— Через час будем на месте, — сказал он. — Там объясню правила. Их немного, но они жёсткие. Нарушите — окажетесь на улице. А на улице, дети, вас сожрут в первый же день.

Дети. Он назвал их детьми. Юлии было тридцать два.

Она сжала зубы так сильно, что заболела челюсть.

«Золотая клетка Алефа была хоть красивой, — подумала она, глядя в мутное окно, за которым плыли огни чужого, равнодушного мира. — Эта — железная. И, кажется, её дверь захлопнулась навсегда».

Двигатель ровно гудел. Дождь барабанил по крыше. Где-то в темноте, высоко над ними, скользила большая чёрная тень.

И Юлия знала — это только начало.

ГЛАВА 2: «БУНКЕР "ГРАНИТ"»

Дорога тянулась бесконечно.

Сначала были огни — редкие фонари на окраинах, потом совсем ничего. Только чернота за окнами и белые конусы фар, вырывающие из темноты куски асфальта, стволы деревьев, размытые дождём придорожные знаки. Потом асфальт кончился, и машина начала трястись на ухабах грунтовки.

Юлия сидела, прижавшись плечом к холодной обшивке, и смотрела в окно, хотя там не было ничего, кроме тьмы. Время утратило смысл — может, ехали час, может, три. Часы на телефоне показывали четыре утра, но это ничего не значило. Мир за стеклом перестал существовать, остались только гул двигателя, мерное покачивание на ухабах и тишина внутри салона — тяжёлая, давящая, полная невысказанных страхов.

Лика всхлипывала тихо, судорожно, уткнувшись лицом в ладони. Плечи её вздрагивали в такт рыданиям, но звуки почти не было — только сдавленное, жалкое сопение. Юлия хотела обнять её, сказать что-то утешительное, но слова застревали в горле, как осколки стекла. Что она могла сказать? «Всё будет хорошо»? Ложь. «Мы в безопасности»? Ещё большая ложь.

Артём сидел напротив, закусив губу так сильно, что на подбородке блестела капля крови. Он смотрел в пол, руки сжаты в кулаки на коленях, костяшки побелели. Юлия видела, как дрожат его пальцы — мелко, нервно. Он был самым молодым из них, всего двадцать, и Юлия вдруг поняла, что для него всё это — побег, бегство, эти машины, Глеб — было первым настоящим столкновением с миром за пределами «Ожерелья». Алеф взял его почти ребёнком, вырастил в золотой клетке, наполнил красотой, музыкой, иллюзией важности. А теперь клетка разбилась, и Артём смотрел на осколки, не зная, как собрать себя заново.

Лев сидел рядом с водителем, в профиль к ней. Спина прямая, плечи напряжённые, руки на коленях — правильная, солдатская поза. Юлия смотрела на него и пыталась разглядеть того человека, который говорил ей, что влюбился по-настоящему. Того, кто целовал её в зимнем саду так, словно она была последним глотком воздуха перед погружением в пучину.

Но видела только затылок, жёсткую линию челюсти, руки, лежащие слишком спокойно, слишком правильно.

«Объект эмоционально нестабилен. Готов к вербовке».

Она отвела взгляд.

Впереди, на пассажирском сиденье, сидел Глеб Игнатьев. Он не двигался, не оборачивался — просто сидел, глядя вперёд, иногда что-то говоря водителю тихим, ровным голосом. Юлия изучала его украдкой, по обрывкам.

Военная выправка — спина не касается спинки сиденья, даже здесь, в машине, даже ночью. Короткая седая щетина, ровная, словно подстрижена линейкой. Куртка чистая, но видавшая виды — потёртости на локтях, заплатка на плече, едва заметная в полумраке.

Левая рука лежала на колене. На тыльной стороне ладони — шрам, длинный, неровный, от указательного пальца почти до запястья. Старый. Юлия знала такие шрамы — от ножа или осколка, что-то, что резало глубоко и долго заживало.

На безымянном пальце не было обручального кольца. Но был след — тонкая белая полоска кожи, чуть вдавленная, словно кольцо носили годами, а потом сняли. Недавно.

Юлия отметила это, сложила в уме, как складывала когда-то цифры в таблицах. Данные. Факты. Военный. Женат был, больше нет. Шрам боевой. Возраст — под пятьдесят, но в форме, жилистый, без жира. Двигается экономно, говорит мало, командует естественно.

Это был человек, который видел смерть. Много раз. И, возможно, причинял её сам.

Юлия не знала, пугало её это или успокаивало.

Машина резко затормозила, и Лику качнуло вперёд. Она вскрикнула, уцепилась за спинку сиденья. Артём поднял голову, посмотрел в окно.

— Где мы? — спросил он хрипло. Первые слова за всю дорогу.

Никто не ответил.

Глеб открыл дверь, вышел. Холодный ночной воздух ворвался в салон — пахло сыростью, прелыми листьями, хвоей и чем-то ещё, металлическим и тяжёлым. Лев тоже вышел, кивнул им: «Выходите».

Юлия выбралась из душного салона и огляделась.

Лес. Густой, тёмный, почти непроницаемый. Огромные сосны и ели смыкались над головой, их кроны терялись в ночной мгле. Под ногами — мягкая хвоя, мох, камни. Дождь здесь почти не доставал — только редкие тяжёлые капли пробивались сквозь заслон ветвей и падали на землю с глухим шлепком.

Вторая машина остановилась следом. Из неё вышли двое людей Глеба — мужчина и женщина, молчаливые, быстрые. Водители выключили фары, и темнота стала абсолютной. Только слабый свет от ручных фонарей выхватывал из мрака полосы деревьев, мокрые камни, силуэты людей.

— Сюда, — бросил Глеб и двинулся вперёд, не оглядываясь.

Они пошли за ним — Лев впереди, потом Юлия, поддерживающая Лику за локоть, за ними Артём. Люди Глеба замыкали шествие.

Тропы не было. Они пробирались между деревьями, спотыкаясь о корни, соскальзывая на мокрых камнях. Лика несколько раз чуть не упала, Юлия держала её крепче. Лес был живым — шорохи, треск веток, где-то далеко ухнула сова, что-то зашуршало в кустах.

Юлия оглянулась. Один из людей Глеба шёл позади, держа в руках не фонарь, а что-то вроде небольшого планшета. На экране мерцали линии, точки. GPS? Или что-то другое?

— Не отставайте, — бросил Лев через плечо. Голос его был ровным, но Юлия слышала напряжение. Он знал, куда они идут. И это его не радовало.

Они вышли к склону оврага. Крутой, заросший кустарником, внизу виднелась чернота — ручей или просто яма, не разобрать. Глеб остановился у массивного валуна — серого, покрытого мхом и лишайником, обычного, каких в лесу тысячи.

Он достал из кармана что-то вроде брелока, нажал кнопку.

Валун вздрогнул.

Юлия замерла.

Камень начал медленно, почти бесшумно отъезжать в сторону — не катиться, а именно съезжать, словно на рельсах. Под ним открылся люк — квадратный, металлический, с ржавыми краями. А под люком — бетонная рампа, уходящая вниз, в темноту.

— Иллюзия? — прошептала Лика, вцепившись в рукав Юлии.

— Механизм, — ответил Лев. — Старый советский бункер. Их десятки по всей стране. Заброшенные, забытые. Официально.

Глеб спустился первым. За ним его люди. Потом Лев, кивнув Юлии: «Давай. Здесь безопаснее, чем наверху».

Юлия ступила на рампу. Бетон был холодным, влажным, скользким. Пахло плесенью, маслом и чем-то ещё — озоном, словно где-то внизу работали мощные электроприборы.

Рампа уходила вниз по спирали. Свет тусклый, аварийный — редкие лампы в клетках, вмонтированные в стены. Стены из голого бетона, местами потрескавшегося, покрытого подтёками ржавой воды. Кое-где сохранились старые граффити — советские солдаты царапали их ножами или писали углём. «Здесь был Вовка 1987». «Ядрёна бомба». «Домой хочу».

Чем глубже они спускались, тем громче становился гул — низкий, монотонный, словно где-то в недрах земли работал огромный двигатель. Генераторы. Юлия чувствовала вибрацию сквозь подошвы кроссовок.

Спуск длился вечность. Лика задыхалась, цеплялась за перила — холодные, покрытые конденсатом. Артём шёл молча, но Юлия видела, как побелели его губы. Он был на грани.

Наконец рампа закончилась. Перед ними — массивная стальная дверь, похожая на дверь в банковское хранилище. Глеб приложил ладонь к сканеру. Механизм щёлкнул, завыл, и дверь медленно, с натужным скрежетом, открылась.

За ней был свет.

Центральный зал бункера «Гранит» был огромным — потолки метров пять, длина — с футбольное поле. Когда-то это был командный пункт — на стенах ещё сохранились ржавые крепления от карт, пустые ниши для мониторов, обломки советской электроники. Но теперь пространство было переделано, адаптировано под жизнь.

Часть зала заняли жилые модули — металлические контейнеры, сваренные из грузовых, с крошечными окошками и дверьми. Они стояли в два яруса, соединённые самодельными лестницами. Между ними — коридоры, занавешенные брезентом для подобия приватности.

Другая часть — лабораторией. Длинные столы, заваленные компьютерами, проводами, какими-то странными приборами. На одном из столов стояла установка, похожая на смесь научного оборудования и алтаря — кристаллы, металлические диски, экраны с бегущими графиками.

Свет — тусклый, холодный, от ламп дневного света. Воздух спёртый, пахло человеческим потом, дешёвым кофе, паяльником и сыростью. Гул генераторов здесь был громче, постоянный, как пульс подземного чудовища.

Людей было около пятидесяти. Все заняты делом — кто-то сидел за компьютерами, кто-то варил что-то на самодельной кухне в углу, кто-то чинил оборудование. Когда Глеб вошёл, несколько человек подняли головы, бросили на новичков короткие, оценивающие взгляды — и тут же вернулись к работе.

Никто не улыбнулся. Никто не подошёл поздороваться.

Здесь царила дисциплина тихого отчаяния. Это были люди, которые знали, что мир наверху враждебен, что спасения нет, что они живут взаймы у времени.