Ковчег и наследие титанов

ГЛАВА 1: СЛЕД КАМНЯ И ПЕПЕЛ ПАМЯТИ

Дождь барабанил по крыше фургона монотонным, убаюкивающим ритмом. Капли расползались по лобовому стеклу кривыми дорожками, превращая мир за окном в размытое, серое пятно. Внутри пахло сыростью, бензином и немытой одеждой — запах беглецов, которые уже три дня не видели душа.

Лев сжимал руль так, что костяшки побелели. Взгляд прикован к мокрой дороге, к двум жёлтым линиям, убегающим в никуда. Плечи напряжены, спина прямая. Он превратился в функцию, в автомат выживания. Вести машину. Проверять зеркала. Считать километры до следующей заправки. Не думать. Особенно — не думать о том, что сидит рядом. Кто сидит.

Юлия не спала. Смотрела в боковое зеркало, как будто ожидая, что из серой пелены дождя материализуется силуэт преследователя. Золотистые глаза. Улыбка, обещающая и пир, и могилу. В руках она сжимала потускневший жетон с символом Древа — единственный компас в этом безумии. Её пальцы бессознательно водили по гравировке, повторяя круговой узор ветвей. Металл нагрелся от её кожи, но внутри всё равно было холодно.

На задних сиденьях «Пыль» дремала в неестественных позах. Витя, Света и Артём сбились в кучу под одним одеялом, как щенки. Артём храпел — тихо, но упорно, как работающий вентилятор. Витя вздрагивал во сне, бормотал что-то про ауры и монстров. Света прижималась к его плечу, уткнувшись носом в ткань его куртки.

Лика сидела отдельно, у окна. Лоб прижат к холодному стеклу. Глаза открыты, но невидящие. После того, как Алеф обрушил на неё волну чистого, нечеловеческого страха, её дар словно выгорел. Теперь она ничего не чувствовала — ни чужих эмоций, ни даже своих. Блаженная, ужасная тишина.

Монотонный шум двигателя. Шуршание шин по мокрому асфальту. Редкие, осторожные вздохи. Это всё, что осталось от «Бриллиантовой Пыли» — раньше они шутили, спорили, жили. Теперь просто выживали.

Юлия закрыла глаза, но темнота за веками не принесла облегчения. Только лица.

Глеб. Его лицо в последний момент, когда рука Алефа касалась его лба. Она ожидала увидеть боль, ярость, последнюю вспышку ненависти. Вместо этого — изумление. А потом… облегчение. Как будто кто-то, наконец, вытащил занозу, засевшую в мозгу годами. Как будто боль, которая была всем, чем он был, наконец оставила его.

Я привела его к мяснику.

Мысль обжигала, как глоток кипятка на пустой желудок.

Я была наживкой для них обоих. Для Алефа — приманкой. Для Глеба — оружием. И когда они столкнулись, оба получили, что хотели. Алеф — пищу. Глеб — избавление. А я… я стояла и смотрела.

Она разжала пальцы, посмотрела на жетон. Древо, выгравированное на тусклой бронзе, казалось живым в тусклом свете приборной панели. Корни, уходящие глубоко. Ветви, тянущиеся к звёздам. А посередине — пустота. Место для чего-то важного, чего больше не было.

Или что-то, что ещё не выросло.

Юлия перевела взгляд на профиль Льва. Он был сосредоточен, суров. Даже в тусклом свете его черты казались высеченными из камня. Усталость лежала под глазами тёмными тенями. Шрам над бровью побледнел — старая рана, давно забытая. Он тёр его, когда нервничал. Сейчас не тёр. Сейчас он вообще почти не двигался.

Он видел меня с Глебом.

Холод внутри сжался в твёрдый узел.

Видел, как я целовала того, кто хотел сделать из меня пушечное мясо. Видел, как я шла на эту чёртову вышку, зная, что это самоубийство. И всё равно вытащил меня из ада. Почему?

Она хотела спросить. Хотела дотронуться до его руки на руле, заставить посмотреть на неё, выдавить из него хоть слово. Но слова застревали в горле, как осколки стекла.

Из долга? Из жалости? Или…

Она не давала себе договорить.

Сила внутри — та самая, что разнесла бункер, как картонную коробку — не бушевала. Лежала тяжёлым, тёплым шаром где-то в районе солнечного сплетения. Иногда пульсировала, напоминая о себе. Живая. Ждущая. Она боялась выпустить её снова. Боялась, что в следующий раз не сможет остановиться.

Лев нарушил тишину первым. Голос ровный, функциональный, как доклад.

— Следующая заправка через сорок километров. Нужно решить — ночевать в машине или искать сарай. Риск выше.

Юлия вздрогнула, вырванная из своих мыслей. Посмотрела на него, потом снова в окно.

— Реши сам. Ты лучше знаешь.

Пауза повисла в воздухе, тяжёлая и неудобная. Лев сжал руль ещё сильнее. Эта её новая покорность — пассивная, чуждая — злила его больше, чем прежнее упрямство. Раньше она спорила, огрызалась, лезла в драку с богами. Теперь просто кивала и отводила взгляд.

— Перестань, — его голос стал жёстче. — Ты не груз. Дай хоть мнение. Координаты твои, карта твоя.

Юлия повернулась к нему. В тусклом свете её лицо казалось ещё бледнее. Синяки под глазами, запавшие щёки. Она похудела. Или просто усохла изнутри.

— Моё мнение привело Глеба к смерти,— голос тихий, но каждое слово чеканное. — Моя карта ведёт нас неизвестно куда. Может, тебе стоит решать.

Что-то внутри Льва лопнуло.

Он резко ударил по тормозам. Не сильно — не хотел перевернуть фургон — но достаточно, чтобы покрышки взвизгнули на мокром асфальте. Машину качнуло. Витя проснулся с испуганным всхлипом. Света уцепилась за спинку переднего сиденья. Артём перестал храпеть.

Лев развернулся к Юлии. В его глазах горел огонь, который она не видела с тех пор, как они бежали из бункера.

— Хватит!— Голос сквозь зубы, но громкий, как удар.— Хватит этой игры в раскаяние! Глеб был взрослым мужчиной с его придурковатым планом. Он выбрал свой путь! Ты выбрала свой — сбежать с нами. Так будь в своей роли! Либо ты ведёшь нас, потому что знаешь куда, либо передай карту и сиди тихо. Но не прячься за свою вину!

В машине повисла гробовая тишина.

Даже Витя перестал шутить.

Юлия смотрела на Льва широко раскрытыми глазами. Он дышал тяжело, грудь вздымалась. Кулаки сжаты. Шрам над бровью покраснел.

Первой нарушила молчание Света. Она осторожно, почти робко, коснулась плеча Юлии.

— Юль… он прав, в общем-то.

Витя откашлялся, голос хриплый от сна.

— Да, кстати, а что там по координатам? Мы уже почти? Я тут чувствую, как моя аура начинает впитывать ауру этого кресла, и ничего хорошего из этого не выйдет. Пахнет табаком, потом и разочарованием дальнобойщика. Депрессивно.

Напряжение треснуло. Не исчезло — просто сместилось в сторону.

Юлия глубоко вдохнула. Выдохнула, долго и медленно, как учил её Семён Семёнович на тренировках. Не держи эмоции. Пропусти через себя. Дыши.

Она посмотрела на карту, расправленную на коленях. Старая, потрёпанная, с пометками архивариуса. Красные линии, соединяющие точки. Странные узоры, похожие на вены или корни. Слова из дневника всплыли в памяти, как всплывает утопленник: «Ключ откроет Дверь не силой, а резонансом. Ищите Гармонию, а не Мощь».

Не про грубую силу. Про тонкость. Про честность.

Она повернулась к Льву. Посмотрела ему в глаза — впервые за много дней.

— Извини,— голос всё ещё тихий, но в нём появилась твёрдость.— Ты прав. Я веду. Следующая точка — не просто координаты. Это место, где… линии земного магнетизма, на старых картах, образуют узор, похожий на символ с жетона.

Она подняла бронзовый диск, чтобы он видел.

— Мы ищем не дверь в скале. Мы ищем… место силы. А там уже будем смотреть.

Лев смотрел на неё долгую секунду. Потом кивнул. Сухо, но без злости.

— Понял.

Он развернулся, включил передачу. Машина тронулась с места, снова вливаясь в монотонный поток движения по пустой трассе.

Дождь усиливался. Капли теперь били по стеклу, как мелкая дробь. Витя включил фару-искалку — старую, дребезжащую, но мощную. Луч выхватил из тьмы придорожный указатель, покосившийся и ржавый:

«Заповедник „Каменные Великаны". 15 км».

Именно туда вели их координаты.

Юлия смотрела на жетон, потом на тёмную полосу леса за окном. Деревья стояли плотной стеной, их силуэты размывались в дожде, превращаясь в чёрных стражей.

Внутри тяжёлый шар силы впервые за долгое время сместился. Не больно. Не угрожающе. Просто… сдвинулся, как компасная стрелка, находя север. Потянулся в сторону заповедника. К камням. К тому, что ждало там, в глубине.

Близко.

Слово прозвучало в голове само собой.

И она не знала, было ли это надеждой или угрозой.

ГЛАВА 2: КРОВЬ ЗЕМЛИ И ГЛАЗА ТАЙГИ

Пропускной пункт встретил их гробовым молчанием. Шлагбаум давно сгнил и лежал в траве, как сломанная кость. Деревянная будка охраны покосилась, окна заколочены фанерой с выцветшими предупреждениями: «Проход запрещён. Опасность!», «Радиационный фон», «Дикие животные». Кто-то старательно нарисовал череп с костями красной краской, но дождь размыл его до призрачного пятна.

Лев вышел первым, оружие в руке, взгляд цепкий и методичный. Осмотрел периметр, подошёл к будке, заглянул внутрь через щель. Пусто. Только гнилая мебель и мышиный помёт.

— Следов техники нет, — сказал он, возвращаясь к фургону. — Пешие тропы заросли. Идеальное место, чтобы потеряться. Или чтобы тебя потеряли.

Юлия стояла у ворот, вглядываясь в лес за ними. Он был другим. Деревья выше, темнее, стволы толстые, покрытые мохом, как зелёной бородой. Ветви смыкались вверху плотной крышей, пропуская только тонкие иглы света. Воздух пах не просто хвоей, а влажным мхом, гниющим валежником и чем-то металлическим — как после грозы, когда озон ещё висит в воздухе.

— Здесь нельзя на машине, — сказала она, не оборачиваясь. Голос тихий, но уверенный. — Дальше — пешком.

Они нашли заброшенный гараж лесников в полукилометре от КПП. Стены из потемневших брёвен, крыша провалилась с одной стороны, но укрытие держалось. Лев загнал фургон внутрь, замаскировал ветками и старым брезентом.

Переход на рюкзаки был молчаливым ритуалом. Каждый знал, что взять: вода, консервы, спальники, минимум одежды. Лев распределил оружие — нож каждому, пистолет себе и Артёму. Юлия взяла только жетон, карту и дневник Семёна Семёновича, завёрнутые в промасленную ткань.

Витя, взваливая рюкзак на спину, скривился:

— Ну всё. Официально превратились в героев фильма ужасов. «Группа студентов отправилась в заповедный лес и бесследно исчезла». На наших могилах напишут: «Координаты из старого дневника — плохая идея».

Никто не засмеялся.

Они шли не по тропе — её и не было. Юлия вела по азимуту, сверяясь с компасом и картой. Местность была кочковатой, мокрой, неудобной. Бурелом преграждал путь стенами из упавших стволов. Приходилось перелезать, обходить, продираться сквозь кусты, которые цеплялись за одежду, как живые.

Лика шла молча, но внимательно. Голова поворачивалась то в одну, то в другую сторону, словно она прислушивалась к чему-то, чего не слышали остальные. Внезапно она остановилась.

— Здесь… тихо.

Света обернулась.

— Ну да. Мы в лесу. Тут всегда тихо.

Лика покачала головой. Впервые за долгие дни на её лице появилось выражение — не страх, не пустота, а что-то похожее на удивление.

— Не так, как в бункере. Там тишина была… пустая. Мёртвая. А здесь тихо… намеренно. Как будто лес затаил дыхание. Слушает нас.

Она улыбнулась. Слабо, но это была улыбка. Первая с момента атаки Алефа.

Витя остановился рядом, прищурился, смотря куда-то сквозь деревья.

— Аура леса… — Он замолчал, подбирая слова. — Она не злая. Она… старая. И недовольная, что её потревожили. Как бабка в автобусе, на чьё место ты сел.

Света подошла к древней ели, ствол которой был шире, чем она могла обхватить руками. Положила ладонь на кору. Вздрогнула.

— Она помнит… — Голос тихий, словно боялась разбудить что-то. — Помнит огонь. Очень давний. Не от молнии. Другой. Голубой.

Юлия остановилась. Внутри, в районе солнечного сплетения, тяжёлый шар силы вздрогнул. Не больно. Скорее… отозвался. Как камертон, почувствовавший родную частоту.

Лес не просто жив. Он насыщен. Слабым, фоновым пси-излучением, как земля бывает насыщена радиоактивным фоном возле старых могильников. Только это излучение не убивало. Оно просто… было. Древнее. Спокойное. Терпеливое.

Она сделала ещё шаг вперёд, и сила внутри потянулась следом, как собака на поводке, рвущаяся вперёд.

Ближе. Ещё ближе.

Они вышли на поляну внезапно, словно лес решил отпустить их. Деревья расступились, открывая круглое пространство, усеянное странными валунами.

Камни были почти идеально круглыми, размером от футбольного мяча до небольшого автомобиля. Поверхность гладкая, отполированная, серого цвета с прожилками чего-то тёмного, почти чёрного. Они лежали без видимого порядка, но что-то в их расположении казалось неслучайным.

Артём первым подошёл к ближайшему валуну. Наклонил голову, прислушался.

— Они… гудят.

Витя фыркнул.

— Ну да. Камни гудят. А ещё поют и танцуют чечётку.

Артём не ответил. Просто опустился на колени и приложил ухо к камню.

Все замолчали.

Юлия тоже слышала. Едва уловимый, низкочастотный гул, на грани слышимости. Как далёкий гул ЛЭП или работающий трансформатор, только… чище. Ровнее. Почти музыкальный.

Она подошла к ближайшему валуну, положила ладонь на его поверхность.

Камень не был холодным. Он был тёплым. Теплее, чем должен быть под открытым небом в пасмурный день. И гул усилился, перешёл из звука в вибрацию, которая побежала по её костям, по венам, по всему телу. Приятная. Почти ласковая.

В голове всплыл обрывок — не слова, а ощущение смысла:

«Часовые спят, но слух не дремлет».

И тут все камни на поляне вспыхнули.

Не ярко. Слабым, голубоватым светом, который шёл изнутри, как будто в их сердцевине зажглись лампочки. Два коротких импульса, в унисон. Пульс.

И погасли.

Лев мгновенно выхватил пистолет, развернулся, прикрывая группу.

— Что это было?!

Витя попятился, споткнулся о корень, сел на землю.

— Ё-моё… они живые? Они, блин, живые?!

Света схватила Лику за руку. Лика смотрела на камни с широко раскрытыми глазами, но не испуганными. Восхищёнными.

Юлия не двинулась с места. Рука всё ещё лежала на валуне. Она не чувствовала угрозы. Чувствовала… контрольный вопрос. Как когда система спрашивает пароль. Или как дверной глазок, через который на тебя смотрят, решая, пускать или нет.

— Сигнал, — сказала она тихо. Голос спокойный, почти отрешённый. — Мы… нас заметили.

Лев не убрал оружие.

— Кто «нас заметил»? Кто здесь?

Юлия медленно убрала руку. Посмотрела на ладонь — на коже остался слабый след тепла, как от прикосновения к горячей кружке.

— Не знаю. Но они не враждебны. Пока.

Пока остальные переводили дыхание, Лев уже обходил поляну, изучая периметр. Глаза следопыта, отточенные годами службы, цеплялись за детали, которые другие не заметили бы.

На краю поляны, там, где лес снова смыкался, он нашёл то, что искал.

Сломанная ветка. Не ветром — слом был резким, чистым, на высоте пояса. Рядом, в мокрой земле — отпечаток подошвы. Не современной треккинговой обуви с рифлёным протектором. Самодельной. Меховой. С широким, плоским следом.

Лев присел на корточки, изучая отпечаток. Свежий. Не более суток. Может, меньше.

— Эй, — позвал он. Голос тихий, но все обернулись.

Юлия подошла, посмотрела на след. Сердце ёкнуло.

Рядом со следом, на земле, лежали три мелких камня. Выложены намеренно, аккуратно. Треугольник с точкой в центре. Тот же символ, что и на жетоне.

Лев встал, не сводя глаз с леса.

— Нас ведут. Или готовят ловушку.

Юлия присела, взяла один из камней. Он был тёплым, как большие валуны на поляне. В пальцах он словно пульсировал в такт её собственному сердцебиению.

— Нет, — сказала она уверенно. — Это… приглашение. Или тест.

Она положила камень в карман куртки, рядом с жетоном. Два тёплых предмета, две части одного целого.

— Идём дальше. По направлению, которое указала ветка.

Лев посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты уверена?

Юлия кивнула.

— Да. Мы на правильном пути. И кто-то здесь… кто-то ждёт нас.

Сумерки сгустились быстро, как будто лес решил, что дневного света им хватит. Они разбили лагерь у ручья — холодного, чистого, бегущего по камням с тихим журчанием. Лев развёл костёр, Артём натянул тент на случай дождя. Витя и Света разложили спальники.

Но никто не мог уснуть.

Каждый прислушивался. К гулу камней, который теперь слышался постоянно, как далёкий набат. К шороху листвы. К треску веток в темноте. К ощущению присутствия.

Кто-то невидимый наблюдал за ними из чащи. Не угрожая. Просто… наблюдая.

Юлия сидела у костра, сжимая в руке жетон. Пламя отбрасывало пляшущие тени на деревья, превращая их в живых великанов. Вдалеке, где-то в глубине леса, раздался одинокий волчий вой.

Но волк выл не на луну.

Он выл в сторону поляны с камнями, долго и протяжно, как будто отвечал им.

И на секунду, совсем на секунду, Юлии показалось, что камни ответили.

Тихим, едва слышным пульсом голубого света, мелькнувшим сквозь деревья.

ГЛАВА 3: НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ У КОСТРА

Дежурили по очереди. Первым заступил Лев.

Он сидел на поваленном стволе у самого края света, который отбрасывал костёр, и смотрел в темноту. Не просто смотрел — анализировал. Каждый звук разбирал на составляющие, как механизм на детали. Шорох листвы — ветер или движение? Треск ветки — олень или что-то крупнее? Плеск в ручье — рыба или лапа, опустившаяся в воду?

Лес ночью жил своей жизнью. Совы перекликались короткими, резкими криками. Что-то мелкое шуршало в подлеске — мышь, скорее всего. Ручей журчал монотонно, убаюкивающе. Нормальные звуки. Безопасные.

Но были и другие.

Шаг. Мягкий, почти беззвучный, но слишком тяжёлый для птицы и слишком осторожный для зверя. Он повторялся с неровными интервалами, то справа, то слева, как будто кто-то ходил по кругу, держась на границе слышимости.

Лев положил руку на рукоять пистолета. Не вытаскивал — пока. Просто держал, чувствуя холодный металл под пальцами. Это успокаивало. Не так, как раньше, когда он верил, что оружие решает всё. Теперь он знал лучше. Знал, что против Алефа пистолет не помог. Против Глеба — тоже. Но всё равно держал. Потому что без него чувствовал себя голым.

Он водит нас.

Мысль пришла холодная и чёткая, как удар ножа.

Как охотник водит стадо к обрыву. Юлия говорит «приглашение», но у меня в животе холодный ком.

Он вспомнил её лицо, когда она говорила о «резонансе». Глаза горели — не яростью, как с Глебом, а любопытством. Интеллектуальным голодом. Она искала ответы. Искала учителей.

После Глеба. После Алефа. После всех этих «учителей», которые хотели её сломать, съесть, использовать… она снова ищет. Доверяет.

Он стиснул зубы.

Доверять нельзя никому. Особенно тому, кто знает эти места лучше нас. Особенно тому, кто оставляет знаки и прячется в тенях.

Позади, у костра, кто-то застонал во сне. Витя, наверное. Лев не обернулся. Глаза должны были привыкнуть к темноте. Если обернёшься к свету — ослепнешь на минуту. А минута — это смерть.

Она ищет учителей. А находить будем мы — с оружием в руках.

Смена караула прошла тихо. Лев разбудил Артёма лёгким прикосновением к плечу. Артём кивнул, встал, взял свой пистолет, проверил обойму. Лев показал направления, откуда слышались странные звуки. Артём кивнул снова.

Лев лёг в спальник, но не заснул. Лежал с закрытыми глазами, слушая. Дыхание Светы — ровное, спокойное. Витя что-то бормотал во сне. Лика не издавала ни звука — как всегда.

Костёр потрескивал. Полено упало, выбросив сноп искр.

И тут Артём замер.

Лев почувствовал это даже с закрытыми глазами. Напряжение в воздухе изменилось, как меняется давление перед грозой. Он открыл глаза, не двигаясь.

Артём стоял, как статуя, глядя в одну точку. Рука на пистолете, но не вытаскивает. Просто держит.

Лев медленно сел, следуя его взгляду.

Со стороны леса не было звука.

Но из темноты, прямо из-за ствола вековой пихты, выходил человек.

Не появлялся. Не выпрыгивал. Просто… отделился от тени, как будто был её частью и решил стать самостоятельным.

Лев мгновенно был на ногах, пистолет в руке. Не целился — держал у бедра. Палец на спусковой скобе, не на спуске. Ещё не угроза. Пока.

Человек остановился в десяти метрах от костра, на самой границе света и тьмы.

Лев изучал его с холодной методичностью солдата.

Одежда простая, грубая, но прочная. Куртка и штаны из обработанной кожи, тёмно-коричневой, с потёртостями и заплатами. Поверх — жилет из плотного холста, явно самодельный. На плечах — плащ из волчьих шкур, серых и чёрных, сшитых грубыми стежками. Не магазинная работа. Ручная.

На ногах — сапоги меховые, те самые, что оставили след у поляны.

В руках — длинный посох из чёрного дерева, гладкий, отполированный бесчисленными прикосновениями. Без резьбы, без украшений. Просто палка. Но что-то в том, как он её держал, говорило, что это не опора для ходьбы.

Лицо загорелое, обветренное, изрезанное морщинами у глаз — не от возраста, от постоянного прищура. Скулы высокие, нос прямой, губы узкие. Волосы тёмные, с проседью, собраны в небрежный пучок на затылке. Короткая борода, седая у подбородка.

Но главное — глаза.

Светло-серые, как зимнее небо перед снегом. И пустые. Не злые, не добрые, не любопытные. Пустые от эмоций, как стёкла в окнах заброшенного дома.

Он не казался угрожающим. Не нависал, не скалился, не сжимал посох, готовясь к удару. Просто стоял.

Но от этого было ещё страшнее.

Потому что он не казался человеком. Казался частью пейзажа. Скалой. Деревом. Тенью, которая научилась ходить.

Остальные просыпались один за другим. Витя сел, протирая глаза, открыл рот для шутки — и замолчал, увидев незнакомца. Света прижалась к Лике. Лика смотрела на человека с широко раскрытыми глазами, и впервые за долгие дни на её лице было что-то похожее на страх. Но не животный страх, как от Алефа. Другой. Благоговейный.

Юлия встала последней. Медленно, не отрывая взгляда от пришельца.

Он смотрел на неё. Потом на остальных. Взгляд скользил методично, оценивающе. Задержался на Лике — секунда. На Вите — секунда. На Свете и Артёме — мимолётно. На Льве — дольше, изучая оружие, позу, готовность к бою.

И снова на Юлии. На жетоне, который торчал у неё из кармана куртки, поблёскивая в свете костра.

Молчание тянулось вечность.

Лев не выдержал первым.

— Стой. Кто ты?

Голос резкий, командный. Пистолет поднялся чуть выше, но всё ещё не целил.

Человек не шевельнулся. Не посмотрел на оружие. Словно его не существовало.

Его голос был низким, хрипловатым, как будто он не говорил долгое время и забыл, как складывать слова. Медленным. Каждое слово — отдельно, с паузой.

— Вы пришли к Часовым. Они пропустили. Значит, вы не совсем чужие. — Пауза. — Но вы не свои. — Ещё пауза. — Зачем?

Юлия шагнула вперёд. Лев дёрнулся, хотел остановить её жестом, но она уже говорила.

— Мы ищем Дверь. Ковчег.

На лице человека впервые пробежала тень эмоции. Не удивление. Усталость. Глубокая, древняя, въевшаяся в кости.

— Много ищущих приходило. — Голос стал тише, но каждое слово весило, как камень. — С оружием. Со злобой. С алчностью. — Он посмотрел в сторону леса, туда, где темнота была особенно густой. — Их кости удобряют листья у Подножия.

Витя, сидевший за спиной Светы, прошептал ей на ухо: