- -
- 100%
- +
Первым восставшим мертвецом в моей жизни стала родная тетка, Айседора Орул, в девичестве Извич.
Я запомнила ее как улыбчивую круглощекую толстушку, которая вечно совала мне то румяное яблочко, то пирожные с кремом, приговаривая, что негоже знатной молодой госпоже походить на чахоточную. Правда, попытки тетушки поправить мою фигуру проваливались с треском – я всегда оставалась худой, сколько бы ни ела.
Айседора все жалостливо вздыхала, сетуя на тонкую юношескую кость, да подъедала втихаря оставшиеся сладости со стола. Больше десертов она любила только хорошую шутку, и раскатистый хохот этой пышной женщины сотрясал стены фамильного поместья каждый раз, когда она наведывалась к нам в гости.
За всем этим фасадом жизнелюбия, улыбками и смехом, увы, скрывалось нечто иное. Похоронив в один год всех троих своих детей, унесенных тяжелой болезнью, тетушка стала все чаще прикладываться к горячительному. И однажды она хорошенько набралась для храбрости, ускользнула от слуг и повесилась в собственном саду, прервав тем самым терзающие ее душевные муки.
Господин Сэм Орул, муж Айседоры, едва не умер от горя на том же месте, где его застала дурная весть. Сердце пожилого мужчины выдержало лишь благодаря усердным стараниям лекарей. Он смог прийти в себя к похоронам возлюбленной жены, но основные хлопоты по их подготовке все же почти полностью легли на плечи моих родителей.
Благородный род Извичей, к которому я принадлежала, славился древними корнями, уходящими едва ли не в те времена, когда на месте Рулевии существовали лишь небольшие разрозненные поселения. Тетушка Айседора и после замужества упорно причисляла себя к Извичам, а не к Орулам, не единожды выражая самое горячее желание когда-нибудь быть похороненной в обширном семейном склепе нашего рода, ближе к предкам.
Сэм Орул, которого это всегда возмущало, в итоге не стал оспаривать решение моего отца выполнить волю покойной: то ли из-за искреннего намерения исполнить желание Айседоры, то ли из-за неспособности спорить в час столь глубокого горя.
Мне было двенадцать.
На церемонии прощания я стояла так близко к гробу, что различала рельеф толстого слоя пудры на выбеленных щеках покойницы и чувствовала неприятный запах лака, покрывающего жесткие завитки темных кудрей вдоль округлого лица.
Совсем рядом сгорбился успевший всего за несколько дней превратиться в дряхлого старика Сэм Орул. В почерневшем взгляде господина Орула плескалась глухая невыносимая тоска, перемешанная с уже застарелой, но оттого не менее мучительной болью, вызванной многократной потерей близких.
На похоронах двоюродных братьев я по настоянию матери не присутствовала и до этого момента никогда так близко – лицом к лицу – не сталкивалась со смертью.
В народе говорят, что у всех урожденных некромантов есть дефект, этакая душевная патология – никто из них по природе своей не способен оплакивать мертвых и испытывать к ним даже малейшего сострадания.
Но в тот день, вопреки всем глупым сельским поверьям, я с трудом сдерживала прорывающиеся рыдания, и дело было явно не в том, что я не знала, какими способностями одарила меня природа. Я искренне и всей душой жалела так рано ушедшую от нас тетушку, ее поседевшего мужа, с трудом дышащего от горя отца, потерявшего в лице Айседоры сестру, и отчего-то – очень остро – саму себя.
Я не обращала никакого внимания на то, чем именно были заняты что-то бормочущие себе под нос жрецы. Их худобу, вызванную многочисленными постами, не смогли скрыть даже просторные темно-зеленые одеяния с черными окантовками. С застывшими скорбящими лицами жрецы верховной богини медленно и торжественно проводили ритуал освобождения души, обязательный для всех самоубийц.
Я заметила, как в плоской темной чаше у изголовья покойной зажгли подсохшую ветвь многолистника, только когда в нос ударил горький едкий дым, заставивший всех стоявших рядом с гробом неприлично раскашляться.
Уже сложно сказать, где именно в тот день ошиблись служители Брианны. То ли ветку сорвали с умирающего дерева, то ли само заклинание освобождения не сработало из-за слабых жрецов – подобные чары, сотворенные магами, не владеющими способностями некромантов, по определению не могут быть сильны. Так или иначе, но душа тетушки, вопреки всем прогнозам и ожиданиям, не спешила покидать тело и отправляться к сыновьям в мир Иной.
По стечению обстоятельств, на третий день после тягостных похорон я засиделась на улице допоздна.
Стоял теплый, но душный вечер середины лета. Воздух наполнял сладкий медовый запах солнечника, и стоило случайно коснуться огромных желтых цветов, как пышная пыльца щедро сыпалась на одежду.
Мать и отец надолго уехали по делам из поместья, а моя гувернантка, всегда отличавшаяся рассеянностью и ветреностью, отлучилась на кухню, где заболталась с поварихой.
Я лежала на покрывале в саду под вишневыми деревьями, отложив в сторону закрытую книгу. После похорон тетушки я не могла заставить себя прочесть и строчки, словно все вокруг разом выцвело, поблекло и лишилось какого-либо смысла.
Двери нашего семейного склепа никогда не закрывались. Все наши предки спали самым благочестивым из мертвых снов, как и положено всем благородным. Я сидела в сумерках совсем одна, погруженная в свои мысли, и не могла даже предположить, что надо мной нависла смертельная угроза.
Из оцепенения вывел странный шорох. Шелест задетых ветвей, легкое шуршание листьев.
Я даже не обратила бы на это внимания, если бы не совершенно новое пронзительное чувство, волной прокатившееся от груди к самым кончикам пальцев. Повеяло холодом, надвигающейся угрозой и чьей-то едкой, пронзительной злостью.
Мертвые могут перемещаться невероятно быстро, даже если при жизни были неуклюжи. Особенно только что восставшие, движимые еще трепещущим и обостренным чувством несправедливости. Мучимые никогда не стихающим внутренним огнем, они находят себе кратковременное и единственное утешение в том, чтобы заставить других разделить их незавидную участь.
Я успела лишь привстать и повернуть голову к источнику звука, как нечто с силой повалило меня на спину, едва не проломив ребра.
Глухой вибрирующий рык. Отвратительная вонь.
Челюсть чудища, нависшего надо мной, была широко разинута, пудра с щек сползла, обнажая трупные пятна. Словно не видя, вперед уставились выпученные мутные глаза без единого намека на радужку.
Секунда потрясенного онемения, и я пронзительно завизжала.
Пальцы с силой уперлись в ледяной лоб мертвеца с целью как можно дальше оттолкнуть жуткую образину, в которой я никак не могла признать свою тетку, и это ледяное прикосновение окончательно затуманило рассудок.
Единственное, чего я желала – чтобы все происходящее немедленно закончилось. Чтобы это существо испарилось, исчезло с лица земли.
И голубоватая вязь заклинания сложилась сама собой, стягиваясь в одну ослепляющую точку. Пальцы пронзило колкое тепло. Вспышка – и меня осыпала тяжелая груда мелкого тлена с остатками костей, а над головой чуть слышно прошелестел ветер, играя листьями вишневых деревьев.
Так и ушла в мир Иной душа тетушки Айседоры, отпущенная моей рукой.
Я с трудом выбралась из-под рассыпающихся останков. Ноги, ватные и дрожащие, не слушались.
Прах осел на волосы, тонким серым слоем лег на лицо. Меня трясло, словно в лихорадке. Я кое-как отползла и, ничего не соображая, забилась в угол близстоящей беседки.
Там меня, рыдающую от беспомощности и ужаса, и нашла гувернантка. Когда она увидела останки нежити на разложенном под вишнями покрывале, то завизжала так громко, будто сама только что стала жертвой восставшего мертвеца.
Слово «некромантия» прозвучало на следующий день как гром среди ясного неба.
Родители стояли у серой груды тлена, бывшей когда-то моей теткой, чье исчезновение из склепа уже успели обнаружить, и, онемев, слушали хмурого жреца Брианны, худого старика в выцветшей рясе.
– Может, это ваш ритуал по упокоению не сразу набрал силу? – вежливо проговорила мать.
Ее голос оставался спокоен, но глаза выдавали животный страх. Я стояла чуть поодаль, ни жива ни мертва.
Даже в свои двенадцать лет я прекрасно понимала, что иметь врожденные способности к некромантии – означает подписать себе смертный приговор.
Никакой иной вид магии так сильно не порицался в Рулевии. Для борьбы с носителями темного дара когда-то создали Инквизицию, и она до сих пор проводила публичные казни на главной площади столицы, сжигая пойманных некромантов.
Служитель Брианны беззвучно пожевал высохшими от старости губами и посмотрел на меня, оценивая.
Я производила впечатление хрупкого и чувствительного ребенка, в действительности и являясь им в свои двенадцать. Еще не девушка, а очень худенькая девочка с огромными глазами в темную зелень и пышной шапкой кудрявых волос, я совсем не походила на отвратительного монстра, коим простые обыватели в своем воображении обычно рисуют некроманта.
– Это ошибка, – отрезал отец. – Вероятно, сработало какое-то старинное защитное заклинание семейного склепа. Наши предки чтили покой мертвых.
Прежде чем старик ответил, отец быстро достал увесистый кошель и решительно сунул его в ладони служителя.
– Древняя магия непредсказуема. Примите скромную плату за этот… бестолковый вызов.
Служитель тяжело вздохнул. Словно нехотя убрал кошель в ветхую поясную сумку.
– Конечно, господин Извич, вы абсолютно правы, древняя магия непредсказуема. В таком случае, думаю, мне придется раз в месяц за скромную плату проверять, как на склепе ведут себя… эти старинные заклинанья.
Мать с облегчением кивнула, а в глазах отца на краткий миг зажглась ярость.
Думаю, тогда он столкнулся с первым действенным шантажом в его жизни. Но он слишком меня любил, мой папа. Я была таким долгожданным и выстраданным ребенком – единственным, кого смогла выносить моя болезненная мать…
Тетушку – вернее то, что от нее осталось, – вернули в склеп, который вскорости запечатали, а Сэм Орул едва не получил второй инфаркт, узнав, что за участь посмертно досталась его обожаемой жене. Моя семья постаралась как можно скорее забыть о случившемся, словно негласное табу на упоминание о восстании тетушки Айседоры могло что-то изменить…
Да, к счастью, никому бы и в голову не пришло всерьез подозревать во мне носителя темного дара. Но нельзя сказать, что я совсем не выделялась среди прочих отпрысков нашего круга.
Маменьке оказалось непросто признать, что в большинстве занятий, которые должны выходить у благородной девушки сами собой, я потерпела фиаско. Рукоделие раздражало, пальцы деревенели, едва я брала иголку и нитку, игра на пианино не давалась, и разве что танцевать я выучилась вполне сносно.
Точные и естественные науки, напротив, шли легко. Я часами решала математические уравнения, корпела над алхимическими зельями или читала очередные исследования о животных. Отец имел привычку при гостях и приближенных к семье людях удрученно качать головой и говорить, что боги даровали ему девчонку с умом мальчишки, но сам в глубине души искренне ликовал и часто подбрасывал мне задачку-другую.
Наше состояние и положение в обществе позволяло мне обучаться на дому. Поэтому круг моего общения в детстве складывался из чад приятелей матери и отца, а также отпрысков прислуги.
И мне, как единственному, и что уж тут, избалованному ребенку, позволялось слишком многое для дочери из высокородной семьи. Я могла, не накликав большого наказания, залезть на высокую старую яблоню и изорвать к немилостивому Вернису новое платье или же без спроса умчаться с мальчишками на заре ловить рыбу. Все это – нонсенс для воспитания девочки, единственной наследницы знатного рода.
И пусть у меня не было никаких видимых наклонностей, которые могли бы повлечь за собой интерес к магии смерти, однако мой характер выделялся дотошностью и любопытством, что отчасти поощрялось родительским воспитанием.
После происшествия с тетушкой и выводов служителя Брианны, я очень хотела убедиться, что жрец в корне ошибался, заподозрив у меня хотя бы крупицу темного дара.
Как у любого уважающего себя семейства, у нас имелась огромная библиотека, занимающая целый этаж северного крыла особняка. Я и так постоянно пропадала среди старинных фолиантов, и никто не обратил внимания, что через несколько дней после случившегося я засела за книги.
Но и без этих книг я кое-что знала.
Некромантов в Рулевии ненавидели и боялись. Их считали отбросами, недолюдьми, оскверненными по природе своей. Некромантия в глазах общества – некая патология, воплощение самого зла как оно есть. Носители темного дара представлялись людям в образе полубезумных уродов. Ими пугали детей, истории про них рассказывали шепотом за закрытыми дверьми.
Но при этом мертвецы восставали регулярно. Такова реальность нашего мира – магия, насквозь пропитавшая землю и воды, была как великим благом, пробуждающим природу, так и великим злом, вливающим жизнь в то, что должно оставаться мертвым. Если что-то бередило несчастную душу и не давало спокойно уйти, то она скреплялась с телом и мучила поначалу себя, а затем и тех, кто ей попадется.
Жрецы богини жизни Брианны проводили специальные обряды над телами несчастно убиенных и самоубийц, что предотвращало трансформацию умершего в нежить.
Оживших мертвецов ловили и сжигали. Этим занималась Инквизиция, которая считала себя обязанной очистить мир от любого проявления скверны, будь то некромант или восставший труп.
Отчего-то среди простонародья и некоторых аристократов ходило заблуждение, что только некроманты способны использовать магию смерти. Но я, будучи действительно хорошо образованным ребенком, с детской непосредственной не понимала – почему. Некромантия, каким бы мрачным ореолом ее не окружали, была лишь одним из видов магии, пусть и строжайше запрещенным. А значит, любой человек с магическими способностями мог обратиться к ней, использовав самые элементарные заклинания некромантов.
Я умела делать небольшие шарики-огоньки, так называемые светочи, что было самой примитивной, но все же настоящей магией стихий. И я никогда не смогла бы создать молнию или призвать грозу, ведь для этого требовалась особая одаренность.
И мне оставалось лишь разобраться, где в некромантии проходит та грань, которую может пересечь только истинный носитель темного дара.
Естественно, особого раздела по этому виду магии в семейной библиотеке не оказалось. Но книги по противодействию некромантам не были вне закона. А как известно, если хочешь сам получить взрывчатое вещество, купи руководство на тему того, чего ни в коем случае не стоит делать в алхимии.
Большая часть из найденных мною сведений о магии смерти зачем-то демонизировалась и преувеличивалась, ведь никак не соотносилась с существующими магическими законами. Некромантов наделяли сверхъестественными способностями, с которыми они могли давным-давно поработить весь мир и основать свою империю зла. Найти что-то толковое оказалось сложной задачей.
Но я нашла.
Подробное описание некромантского обряда с воскрешением я обнаружила, к своему искреннему изумлению, в старинном фолианте «Убиение нечестивцев», описывающем самые известные судебные процессы над повелителями мертвецов и гнили.
Во времена первых чисток, когда Инквизиция только начала зарождаться, некромантом могли объявить практически любого, доверяясь самому невнятному свидетельству со стороны. Так как имущество несчастных переходило доносчику, в некромантии легко могли обвинить и старенького пекаря, и юную цветочницу, которые, возможно, были чуть успешнее и богаче, чем их завистливые соседи. Это не самая приятная страница рулевской истории, которую не принято широко обсуждать, но у всенародного помешательства тех лет имелись свои причины.
Жесткие гонения начались к концу самой кровопролитной войны в истории человечества. Так называемой тысячелетней войны с вампирами, когда-то решившими, что свобода других разумных рас изжила себя как явление. И что пища должна стать более покорной.
Простой народ Рулевии к тому времени и так сильно недолюбливал некромантов. К магам смерти относились даже хуже, чем к палачам, которым запрещалось жить в черте города.
Рулевия вместе со странами-союзниками боролась против вампиров. Те когда-то были обычными людьми, но после смерти обрели новую жизнь совершенно иного порядка, так что малограмотные простолюдины часто ошибочно принимали их за восставших мертвецов. Свою ненависть народ легко переносил на тех, кто был связан с настоящей нежитью. И небеспочвенно, ведь множество некромантов действительно якшались с вампирами, которые благосклонно относились к магии смерти. Кровопийцы, желая внести раскол, обещали носителям темного дара особые привилегии в новом мире, если повелители мертвых присягнут им на верность.
К переломному моменту войны количество убитых перешло все мыслимые и немыслимые границы. На землях, разоренных войной, сам воздух пропитался смертью. Большая часть воинов погибла, не успев закончить свои земные дела, и просто не смогла избежать участи стать восставшей нежитью.
Войско мертвецов, образовавшееся в ходе битв, привлекло внимание группы некромантов, жаждущих власти. Известно, что брать под контроль уже восставших мертвых намного легче, чем их поднимать. И воистину огромная армия мертвецов вероломно ударила в спину защитникам страны, которые из последних сил бились за права смертных.
Разобрались с предателями жестоко и не церемонясь. Стерли с лица земли, развеяв пепел их сожженных тел вместе с пеплом, оставшимся от армии нежити. А после, подгоняемые гневом населения, измученного и озлобленного в бесконечной войне, принялись за глобальные чистки, объявив, что не видать никому победы, пока не будет покончено с собственной скверной. Это была месть за предательство, которое окончательно подтвердило для общества гнилую природу некромантии.
Наряду со множеством явно сфабрикованных дел, описания которых я отыскала в том фолианте, были дела и настоящих носителей темного дара. Где-то между красочными на детали пытками прачки и свидетельствами о некрофилии, будто бы учиненной едва стоящим на ногах старичком, имелись весьма интересные записи о причастности к запретной магии некоего Антуана Джорини с подробным описанием ритуала, за которым подглядела его служанка. Знатных судили значительно реже и только имея железные доказательства – а этот ритуал, как писал автор трактата, был хорошо известен Инквизиции.
Нечто подобное я и искала. И начались первые тайные приготовления, в результате которых я планировала лишь убедиться в том, что у меня ничего не выйдет.
Конечно, я была еще ребенком с незамутненным представлением о дозволенном. В более сознательном возрасте я вряд ли потащила бы в свой укромный закуток под крышей дома запылившийся скелет гиеноподобной собаки. Требовалось что-то относительно крупное, Антуан использовал в свое время скелет волка, благо, эти жуткие коллекционные вещицы отчего-то очень долго были популярны у знати. Тащила я этот раритет ночью, обливаясь от страха потом и боясь, что меня заметят и подумают боги ведают что (хотя в случае моей поимки были бы верны самые нехорошие предположения).
В результате перемещения у бедной почтенной собаки отвалилась задняя лапа, что стало самым настоящим неуважением к памяти несчастного животного. Этот момент настолько меня зацепил, что я уже хотела отказаться от безумной затеи.
Но скелет, пропажу которого так и не заметили, покорно стоял и ждал своего часа в моем укрытии, как и слегка подсушенная охапка утренней нечай-травы с парой горстей земли, накопанной прямо на пороге семейного склепа.
И я поняла, что мне достаточно просто попытаться провести ритуал, провалить его и окончательно убедиться в том, что нет во мне никакого проклятого дара. Что я невиновна и вполне нормальна, без затаившейся гнильцы, которая рано или поздно может превратить меня в нечто ужасное.
Я так сильно волновалась, что даже светочи получились только с третьего раза.
Нечай-траву я сожгла в глиняной миске. Густой дым тут же поплыл под потолком и заполнил небольшое помещение.
Ритуал был ученическим и простым для выполнения, но если верить комментариям процесса над Антуаном, требовал наличия настоящего некромантского дара – слишком уж крупный использовался скелет.
Земля, накопанная у склепа, несла в себе свежую энергетику смерти, которой было уже маловато в иссыхающих костях реликвии. Дым нечай-травы служил превосходным проводником, несколько упрощая задачу. От меня требовалось лишь обратиться к своей внутренней силе.
Я не пыталась создать себе особой настрой. Просто, поправив длинную юбку платья, неловко присела прямо на дощатый пол напротив пожелтевшего от времени скелета, уставилась на него и, привычно направив силу, как когда-то учил преподаватель по общей магии, пожелала, чтобы мое веление исполнилось.
Скелет гиеноподобной собаки чуть слышно скрипнул, ускорив ритм моего сердца. А затем, задорно задирая лапы, живо прогарцевал вправо – бочком и на трех оставшихся конечностях. И со звонким треском ударился об стену, тут же рассыпавшись в мелкую крошку.
Еще с полминуты я, ошеломленная случившимся, неподвижно рассматривала результат своих трудов.
Потом поднялась, медленно прошла мимо лежащей на полу кучки к небольшому окошку. Встала на цыпочки и распахнула его, чтобы развеять стоящий в тесной комнате запах.
Свежий воздух привел в чувство. Не было слез или громких истерик.
Я педантично вымела остатки скелета вместе с землей, втихаря выбросила, не забыв избавиться и от оставшейся конечности. Самым тщательнейшим образом отмыла миску и еще раз проветрила комнату.
И только после всего этого почувствовала первое в жизни стойкое отвращение. Отвращение к самой себе.
Смотрясь в зеркало, я видела монстра. Маньяка, который только что замел следы своего чудовищного преступления.
Но ярче всего было чувство вины. Чем мои родители заслужили все это? За что боги назначили им столь жестокое наказание?
Всем известно, что не развивать свой природный магический дар чревато. Это была еще одна причина, по которой избавлялись и от тех, кто толком ничего не умел. Подобные способности выше любых наших устремлений. С момента их обнаружения именно они определяют судьбу.
Но я твердо решила – пусть лучше меня в молодости сожрет изнутри недуг, не поддающийся лечению, чем я буду хоть как-то причастна к магии смерти.
Следующие пять лет я запрещала себе даже вспоминать о случившемся с теткой и проведенном обряде. Это оказалось куда легче, чем можно было представить. Заботы молодости захлестнули меня и позволили выкинуть из головы тяжелые мысли.
Темный дар меж тем спал, ожидая своего часа…
***
Когда тебе семнадцать, вылазки с мальчишками уже неуместны.
С момента тех злополучных событий взгляды, кидаемые на меня представителями противоположного пола, сильно изменились и начали вызывать смущение. Превращение в девушку внесло определенные коррективы в жизнь, и матушка свела на нет все мои легкомысленные прогулки с детьми прислуги.
К тому же она решила взяться за мое просвещение и все чаще, к месту и не к месту, вела неопределенные беседы о высшем предназначении женщины. По делу маменька сказать так ничего и не решилась, а после я начала находить в своей комнате словно невзначай оставленные там любовные романы – к слову, абсолютно невинного содержания.
Я же к тому времени в силу своего любопытства успела ознакомиться с нанийским трактатом «Сладкий сок персикового сада», где кроме красочных описаний были и весьма живописные картинки, на которых физическим способностям нанийцев могли позавидовать и бывалые акробаты.
Впечатление осталось противоречивое, но аура особой таинственности вокруг данного вопроса развеялась. Томно вздыхать над любовными романами, подобно многим сверстницам, меня не потянуло.
Кроме странных и даже забавных бесед с мамой, которые особых неудобств не приносили, появились и куда более насущные проблемы.
Я была единственной наследницей знатного и, как мне казалось, богатого рода, а, следовательно, лакомым кусочком для того, кто ищет выгодную партию себе или своему отпрыску. Даже мужчины старше моего отца, Вернис их раздери, начали выказывать заинтересованность в моей персоне. Масла в огонь подливало и то, что чем я старше становилась, тем больше походила на свою хрупкую красавицу-мать.
Я еще не появлялась в высшем свете в статусе потенциальной невесты, но родители уже успели получить множество предложений по поводу устройства моей судьбы. Хвала богам, отец был категорически против обсуждения этого вопроса всерьез.
Но в один день я поняла, что все не так просто…
В промозглый весенний вечер я, возвратившись с ежедневной прогулки раньше обыкновенного, привычно направилась в кабинет отца. Еще утром он обещал обсудить один из заинтересовавших меня трактатов по алхимии, но в течение дня так ко мне и не поднялся, поэтому я решила напомнить ему об этом сама.