Отец парня. Ты моя навсегда

Глава 10

Он заходит в спальню тихо, и я сразу это чувствую – не по звуку, а по тому, как меняется воздух. Я лежу с закрытыми глазами, дышу ровно, стараюсь не выдать себя движением или напряжением в теле. Если решит, что я сплю, оставит в покое. Я цепляюсь за эту мысль, как за правило, которое нельзя нарушить.

Он подходит ближе. Просто стоит. Я чувствую это слишком отчетливо, будто его присутствие имеет вес.

Одеяло сдвигается, осторожно, без рывка. Край подтягивается выше, почти до подбородка. Его рука на секунду задерживается у плеча – не как прикосновение, а как проверка. Холодно ли. Не раскрылась ли. Я не шевелюсь.

Он уходит так же тихо, как пришел. Дверь закрывается, и только тогда я позволяю себе сделать более глубокий вдох.

Я держу глаза закрытыми еще какое-то время, прислушиваясь. Ничего. Квартира живет своей ночной жизнью: щелкает батарея, где-то далеко гудит лифт. Шагов нет.

Когда я наконец открываю глаза, ночник все еще горит. Комната выглядит так же, как и раньше. Слишком спокойно.

Натягиваю одеяло выше, хотя понимаю, что это ничего не меняет. Сон не приходит. Я лежу, уставившись в потолок, и считаю не минуты – вдохи. Кажется, стоит закрыть глаза по-настоящему, и он снова войдет. Несколько раз мне мерещатся шаги, но каждый раз это оказывается только дом.

Ночь тянется долго. Я проваливаюсь в тяжелую дрему и тут же выныриваю, будто кто-то дергает за край сна. В теле странная смесь усталости и напряжения, как после долгой болезни.

Под утро я окончательно проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь резко, как от толчка. За окном серый свет. В комнате тихо. Я сажусь на кровати и сразу понимаю: его нет.

Выхожу в гостиную. Диван пустой. Стол чистый. На кухне аккуратно убрано, как будто в квартире никто не жил. Это настораживает сильнее, чем если бы он был здесь.

Я заглядываю во вторую спальню. Постель ровная, покрывало натянуто, подушка лежит так, как ее оставили. Не похоже, чтобы тут кто-то ночевал.

Иду к входной двери и берусь за ручку. Дергаю. Заперто. Проверяю замок – медленно, внимательно. Ничего. Окна тоже закрыты.

Я стою посреди квартиры и ловлю себя на том, что мне хочется, чтобы он был здесь. Тогда хотя бы понятно, где опасность. А сейчас – пустота, в которой легко накрутить себе что угодно.

Щелчок замка звучит слишком громко.

Я вздрагиваю, когда дверь открывается. Он входит спокойно, будто выходил на пять минут. В руках пакеты. С улицы тянет холодом и запахом горячей еды.

Он ставит пакеты на стол, снимает куртку.

– Доброе утро, – говорит ровно.

Я смотрю на него, пытаясь понять по лицу, куда он ездил и что решил. Лицо обычное, спокойное. Только взгляд задерживается на мне дольше, чем мне хотелось бы.

Он раскладывает еду, ставит передо мной тарелку и кружку.

– Садись.

Я не двигаюсь сразу.

– Ты уезжал, – говорю.

– Да.

– Надолго?

– Достаточно, чтобы все проверить.

Он отодвигает стул и садится напротив, не близко, но так, чтобы я была у него в поле зрения.

– Ешь, – повторяет.

Я беру вилку. Пальцы дрожат, и я злюсь на себя за это. Ем понемногу, через силу, чувствуя, как пустота внутри отступает. Он молчит, пока я ем. Не отвлекается, не смотрит в телефон. Просто следит.

– Врач, – говорю я наконец. – Ты обещал.

Он даже не удивляется.

– Собирайся.

Слова короткие, уверенные. И все равно внутри что-то вспыхивает. Если будет врач, будут люди. Мой шанс.

Он приносит пакет с одеждой. Спортивный костюм. Новый. Мой размер. Даже обувь.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю удивленно.

– Просто знаю, – протягивает он равнодушно, и на этом разговор заканчивается.

Я переодеваюсь быстро. Ткань пахнет магазином. В зеркале я выгляжу обычной женщиной, которая собирается по делам, а не едет неизвестно куда.

Он ждет у двери. В лифте стоит рядом, не касается, смотрит прямо перед собой. Кабина едет вниз почти бесшумно, только цифры над дверью сменяют друг друга.

На одном из этажей лифт останавливается. Двери разъезжаются, и внутрь заходит женщина. Ухоженная, уверенная, с легким запахом духов. Она сразу смотрит на него – не в лоб, не в упор, а так, как смотрят, когда им нравится то, что видят.

Задерживает взгляд чуть дольше, чем требует вежливость, улыбается.

– Доброе утро, – говорит ему.

– Доброе, – отвечает он спокойно.

Она встает ближе к нему, чем ко мне, будто я здесь просто совпадение. Я ловлю этот момент и на секунду думаю – сейчас. Взгляд. Слово. Хоть что-то.

Но понимаю: не получится.

Он стоит слишком уверенно. Она смотрит только на него. Любая попытка будет выглядеть странно, неуместно, как сцена, из-за которой потом станет хуже.

Женщина поправляет прядь волос, смотрит на отражение в зеркале лифта, снова на него. Ее интерес очевиден, и ей не до меня.

Двери открываются. Она выходит первой, бросает на него еще один короткий взгляд и идет по коридору, не оборачиваясь.

Я остаюсь в лифте и чувствую, как надежда оседает где-то внутри, тихо и без шума.

Лифт спускается дальше. В подземном паркинге пусто и гулко. Он открывает мне дверь машины, закрывает, садится за руль.

Мы выезжаем.

Город живет обычной жизнью. Люди спешат по делам, пьют кофе, ругаются по телефону. Я смотрю в окно и держусь за одно: врач. Люди. Камеры.

Машина сворачивает. Забор. Шлагбаум. Охрана. Табличка клиники.

Он тормозит, показывает документы. Шлагбаум поднимается.

Я выпрямляюсь на сиденье и сжимаю ремень пальцами.

Глава 11

Клиника выглядит так, будто сюда приходят не просто «провериться». Высокие стеклянные двери, белый камень, теплый свет без резкости. Тишина – не больничная, а дорогая. Здесь даже запах другой: чистота и что-то сладковатое, как в отеле.

Он паркуется в подземном боксе, выводит меня к лифту. Не берет за руку, не подталкивает. Просто идет рядом так, что я все равно двигаюсь по его траектории.

На ресепшене две девушки в форме. Улыбки ровные, отработанные. Я успеваю заметить их глаза – цепкие, живые – и думаю, что можно было бы… подойти, сказать хоть что-то. Но все происходит слишком быстро.

– Прошу, вас ждут, – произносит одна из них и провожает к кабинету.

Нас не просят заполнить бумаги. Не задают лишних вопросов. Коридор мягко глушит шаги. Мы проходим мимо закрытых дверей, мимо людей, которые сидят в креслах с чашками кофе, будто ждут не врача, а встречу. Никто не смотрит на меня долго.

Дверь кабинета открывается почти сразу.

Врач – мужчина лет пятидесяти, ухоженный, спокойный. Белый халат сидит так, будто его шили на заказ. Он встает, жмет руку ему, кивает мне.

– Проходите. Садитесь. Чем могу помочь?

Я открываю рот, но он отвечает раньше меня, спокойно, уверенно:

– Беременность. Срок небольшой. Мне нужно, чтобы все было под контролем.

«Мне». Не «нам». Не «ей». Мне.

Врач кивает так, будто слышит это каждый день.

– Конечно. Давайте посмотрим. Анна, вы на кушетку?

Я подхожу, снимаю обувь, сажусь. Сердце бьется быстрее, чем надо. Я бросаю взгляд на него, пытаюсь намекнуть глазами: выйди. Пожалуйста. Мне нужно остаться одной.

Врач замечает этот взгляд и улыбкой сглаживает неловкость.

– Муж может остаться, если вам так спокойнее, – произносит он мягко, как будто делает мне одолжение.

Мне не спокойнее. Мне хуже.

Мужчина не двигается. Садится чуть в стороне, но так, чтобы видеть. Спина ровная, руки на коленях. Слишком собранный.

– Ложитесь, – просит врач.

Он осматривает быстро, профессионально, задает пару вопросов: тошнит ли, бывают ли боли, какие лекарства принимаю. Я отвечаю коротко.

– Можно сделать УЗИ, – предлагает он. – Если вы хотите. Это не обязательно, но… для спокойствия.

Я хочу сказать «нет», потому что рядом он, потому что стыдно, потому что не хочу делить с ним это. Но слово «УЗИ» цепляет. И внутри, где я все время держала страх, вдруг появляется другое.

– Да, – говорю.

Меня переводят на другой стол. Я стягиваю вверх ткань кофты. Живот еще небольшой, но я все равно чувствую себя голой. Кожа реагирует на воздух. Я стараюсь дышать ровно, чтобы не дрожали пальцы.

Врач готовит аппарат, на экране загорается серое поле. Я отворачиваюсь, чтобы не видеть, как он берет гель, но все равно чувствую холод на коже.

– Сейчас, – произносит врач. – Смотрите.

На экране появляется что-то неясное, как тень. Потом контуры становятся четче. Маленький силуэт. Движение. Едва заметное, но настоящее.

У меня сжимает горло. Я забываю, где я. Забываю, кто рядом. Смотрю, пока глаза не начинает щипать.

– Все хорошо, – спокойно говорит врач. – Сердцебиение ровное. Срок соответствует.

Я не сразу замечаю, что он тоже смотрит. Не на врача. Не на меня. На экран. И его лицо меняется на секунду – совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы это ударило.

Он не улыбается. Не смягчается. Но взгляд становится другим. Тяжелее. Теплее. И от этого мне делается страшно.

– Что ей принимать? – спрашивает он, и голос звучит ровно, будто речь о контракте. – Витамины, железо? Что по режиму?

Врач отвечает спокойно: фолиевая кислота, витамины, больше отдыха, меньше стресса.

– Никаких нагрузок? – уточняет он.

– В рамках нормы можно, – отвечает врач. – Если самочувствие позволяет.

Он кивает, будто отмечает.

Я уже сажусь, натягиваю кофту, пытаюсь закрыться быстрее.

И тут он задает следующий вопрос.

– Есть ли ограничения по интимной жизни?

Я замираю, будто меня ударили.

Врач даже не меняется в лице.

– На ранних сроках, если нет угроз и жалоб, интимная жизнь допустима. Более того, умеренная близость может даже благоприятно влиять на эмоциональный фон. Главное – без резкости и с учетом самочувствия.

У меня в ушах шумит. Я смотрю на своего похитителя, и в этот момент мне кажется, что воздух в кабинете становится плотнее. Он не говорит ничего. Просто кивает врачу – как человеку, который дал нужную информацию.

Я слезаю со стола слишком быстро, почти спотыкаюсь.

– Мне надо… – выдыхаю и не договариваю.

Дверь я нахожу сама. Коридор плывет. Я иду быстро, почти бегом, пока не вижу табличку туалета.

Дверь захлопывается за мной со стуком, и только здесь я позволяю себе вдохнуть глубже. Руки дрожат. Я подхожу к раковине, включаю воду, смачиваю запястья.

Поднимаю глаза – зеркало показывает бледное лицо.

Я поворачиваюсь, оглядываю помещение и только сейчас замечаю: окно.

Невысокое. Близко к полу. И за ним – светлый двор клиники.

Первый этаж.

Глава 12

Холод тянет снизу. Я опускаюсь на корточки и упираюсь ладонями в подоконник. Первая рама поддается сразу, легко, будто специально. Я делаю вдох глубже и хватаюсь за вторую – она двойная, внутренняя. Дергаю. Ничего.

Еще. Сильнее. Пальцы скользят по пластику. Рама стоит, как влитая.

Я меняю хват, упираюсь коленом в стену, тяну на себя так, что боль отдает в запястье. Досада поднимается быстро, почти злостью. Не сейчас. Только не сейчас.

Рама чуть дрогнула, или мне показалось. Я дергаю снова, до скрипа.

Дверь за спиной открывается.

Я оборачиваюсь резко, хватка срывается, рама хлопает обратно.

В проеме стоит медсестра. Молодая, аккуратная, с мягкой улыбкой, как будто она пришла спросить, все ли у меня в порядке. Глаза спокойные, голос ровный.

– Анна? Вам помочь?

Мое имя звучит так буднично, что мне на секунду кажется: вот он, шанс. Я делаю шаг к ней сразу, не думая.

– Помогите мне, пожалуйста, – говорю быстро, почти шепотом, чтобы не сорваться на крик. – Мне нужно выйти. Я не могу… я не с ним. Пожалуйста.

Я вижу, как у нее на лице мелькает понимание. Она кивает. Даже улыбается чуть теплее, будто успокаивает.

– Конечно, – говорит она. – Пойдемте. Я провожу вас к мужу. Он сказал, что вам нехорошо.

Я замираю. Слова доходят не сразу. «К мужу». Не «к врачу». Не «к выходу». К мужу.

– Нет… – выдыхаю я, но это звучит жалко.

Она уже подходит ближе и берет меня под локоть так, как берут пациента после процедуры. Мягко. Уверенно. Без нажима, но отнять руку не получается, будто так и должно быть.

– Не волнуйтесь, – говорит она тихо. – Сейчас вам дадут воды. Вам нельзя перенапрягаться.

Меня снова накрывает тошнота – не телесная, а от бессилия. Я оглядываюсь на окно. Оно рядом. Оно почти было моим.

Медсестра выводит меня в коридор, и все вокруг сразу становится слишком правильным: белые стены, мягкий свет, тихие шаги. Я пытаюсь остановиться, но она ведет дальше, словно у нее маршрут.

У стойки медсестры уже суетятся, как будто их предупредили. Кто-то пододвигает мне кресло. Приносят стакан воды. Они смотрят на меня с сочувствием, не задавая вопросов.

И он появляется почти сразу – словно стоял за углом и ждал.

Подходит спокойно, без спешки. Садится рядом, слишком близко. Его рука ложится мне на плечи так естественно, что со стороны это выглядит заботой.

– Все хорошо, – говорит он медсестрам. – Она просто переволновалась.

Я сжимаю стакан, вода дрожит у края.

– Да, дорогая? – добавляет он уже тише, склоняясь ко мне.

Я не отвечаю. У меня горит лицо, и это бесит сильнее всего, потому что горит не от стыда перед медсестрами. От его близости.

Он целует меня в висок. Спокойно, по-хозяйски, как будто имеет на это право. И я вздрагиваю, потому что тело реагирует быстрее, чем голова успевает возмутиться.

– Вам нужно поесть, – говорит одна из медсестер участливо.

– Мы все сделаем, – отвечает он за меня.

Стакан забирают, кто-то поправляет на мне рукав, будто я маленькая. Я пытаюсь поймать взгляд хоть одной из них – чтобы увидеть сомнение, вопрос, хотя бы паузу. Но они уже заняты своим: улыбками, заботой, делом.

Он встает первым и помогает мне подняться, поддерживая под локоть. Я могла бы дернуться, вырваться, сказать громко. Но горло будто забито ватой. И рядом слишком много людей, которые смотрят на нас как на пару, а не как на похищение.

Мы идем к выходу. По пути он не говорит ни слова. Только держит рядом, не хватая, но не отпуская. Охранник у двери кивает ему, пропускает.

В подземный паркинг мы спускаемся на лифте. Двери закрываются – и будто снова выключают воздух.

В кабине он стоит рядом. Не касается. Но я все равно чувствую его, как стену.

Паркинг пустой и гулкий. Машина там же. Он открывает мне дверь и ждет, пока я сяду. Потом наклоняется.

Ремень проходит по груди, щелкает в замке. Он делает это сам, медленно, спокойно, будто специально не торопится. Его дыхание рядом. Запах – терпкий, знакомый до неприятного щемления.

Я зажмуриваюсь.

И в эту секунду меня будто цепляет изнутри: этот запах я уже знала. Не здесь. Не сегодня. Раньше.

Мысль вспыхивает и тут же тухнет. Я не верю себе. Не могу.

Он закрывает дверь, обходит машину, садится за руль. Заводит двигатель.

Мы выезжаем.

Он смотрит вперед, руки на руле ровные.

– Больше так не делай, – говорит он спокойно, будто предупреждает ребенка, который полез туда, куда нельзя.

Машина набирает скорость, и клиника остается позади – белая, чистая, такая правильная.

Я была среди людей. Просила помощи. Почти открыла окно.

И все равно снова еду с ним.

Глава 13

Сергей

В офисе давно темно, но мне все равно. Свет горит только в переговорной и в комнате охраны на этаже ниже. Я хожу из угла в угол, пока Павел с людьми снова и снова прогоняет по кругу списки, номера, маршруты. Запах кофе здесь въелся в воздух, как табачный дым. Пусто. Тихо. Ни звонков. Ни условий. Только мои люди и чужая тишина.

Павел заходит без стука, как будто мы давно перешли границу обычного рабочего дня.

– Сергей Романович, есть зацепка, – произносит он и кладет на стол флешку. – По машине.

Я останавливаюсь.

– Говори.

– Мы подняли камеры не только у ЗАГСа. Соседние улицы, выезды, перекрестки. Вот.

Он включает запись. Картинка зернистая, угол неудобный – камера на фасаде магазина, смотрит на дорогу сбоку. Я вижу белый седан, тот самый, что стоял у служебного выхода. Он трогается резко, вклинивается в поток, уходит влево.

– Это она? – спрашиваю я, хотя понимаю, что вопрос бессмысленный.

– Машина та же. Номер подложный, но по меткам на кузове и по дискам совпадает, – отвечает Павел быстро. – Дальше ведем ее по цепочке, пока не теряем.

Я смотрю на экран, не моргая. Кадры сменяются. Седан снова появляется, уже на другой улице. И вот там, чуть дальше, в соседнем ряду, мелькает еще одна машина. Черная. Знакомая форма кузова. Наклейка на заднем стекле, которую я сам когда-то хотел снять.

У меня внутри что-то стягивается.

– Стоп, – говорю.

Павел ставит на паузу.

Я наклоняюсь ближе.

– Ржавый, – произношу глухо. – Он был там.

Павел молчит секунду, будто ждет, что я сам это переварю. Потом кивает на экран.

– Седан мы пробили. По базам он проходит через человека из окружения Баратова.

Слова падают ровно. Без эмоций.

– На человека Баратова? – повторяю я.

– Да. Официально – охранное агентство, подряд. Неофициально… вы понимаете.

Я медленно выпрямляюсь.

– Где сейчас этот седан? – спрашиваю.

– Мы потеряли его на выезде из города. Камеры там реже. Но мы нашли, куда он мог уйти по трассе. И… – Павел делает паузу. – Все концы ведут к Баратову.

Он говорит это осторожно, будто подбирает слова, хотя знает, что меня уже не остановить.

– Собирай людей, – отвечаю коротко.

– Сергей Романович…

Я смотрю на него.

– Павел. Мы едем.

Он выдыхает, будто проглатывает возражение.

Через двадцать минут мы в машине. Фары режут темную дорогу. Город остается позади, и у меня внутри все сжимается от ощущения, что я уезжаю не туда. Что Аня где-то в другом направлении. Но у меня есть след. И пока этого достаточно.

Павел сидит рядом, отдает по телефону короткие команды. Люди едут за нами двумя машинами. Я смотрю вперед и держу руки на руле так, чтобы не выдать, как дрожат пальцы.

Особняк Баратова появляется в конце длинной аллеи. Свет в окнах горит, но во дворе не привычная охрана, а чужие машины. Синие мигалки режут тьму, как лезвия. Люди в форме. Двое тащат кого-то к воротам.

– Что за… – Павел не договаривает.

Я выхожу первым. Холод сразу бьет в лицо. Снег под ногами скрипит. В воздухе запах бензина и металла.

Баратов стоит у крыльца, руки заведены за спину. Лицо перекошено не страхом – злостью. Он видит меня и ухмыляется так, будто все это спектакль для меня.

– Ну здравствуй, щенок, – бросает он. Голос сиплый, но уверенный. – Думаешь, победил?

Я подхожу ближе.

– Я к тебе не побеждать приехал, – говорю ровно. – Я пришел за своим.

Он смеется коротко.

– Что доволен? – он сплевывает в снег. – Думаешь, если меня прижали, все кончено? Я еще доберусь до тебя. Слышишь? Я еще…

Его дергают, и слова рвутся.

Я смотрю, как его увозят, и в голове пусто. Если это не он… если его сейчас берут люди не мои… значит, кто-то снял его с доски раньше меня. И сделал это так, чтобы я увидел.

Павел подходит ближе, тихо:

– Сергей Романович, не наша операция. Мы тут ни при чем.

– Я знаю, – отвечаю, и это не приносит облегчения.

Я возвращаюсь в машину. Дорога назад кажется длиннее. Павел что-то говорит по связи, но я почти не слышу.

В голове крутится одно и то же: авто у ЗАГСа. Машина Ржавого. Человек Баратова. Арест Баратова.

Объяснений не будет, если я не выбью их сам.

Я знаю адрес Ржавого наизусть, отпускаю людей – мне нужны ответы, а не штурм, и еду туда один.

Подъезд темный, обычный. Я поднимаюсь на его этаж и жму на звонок. Один раз. Второй. Третий. Долго.

Тишина.

Я стучу кулаком, уже не заботясь о соседях.

Наконец щелкает замок.

Дверь открывается на цепочку. В проеме появляется лицо Ржавого – усталое, собранное, слишком спокойное для человека, который «ни при чем».

Он смотрит на меня несколько секунд, как будто оценивает, сколько я уже знаю.

– Сережа, – произносит он тихо. – Поздно ты.

Цепочка звенит, и он распахивает дверь шире.

Глава 14

Дверь распахивается, но не до конца – ровно настолько, чтобы я мог войти. В прихожей пахнет чем-то нейтральным: освежителем и растворимым кофе. Свет горит только в коридоре. Дальше – полумрак.

Ржавый не отходит в сторону. Стоит в проеме, как в рамке.

– Поздно, – повторяет он, и голос у него ровный, будто речь о пробке на трассе.

Я делаю шаг внутрь. Он смещается следом – не преграждает явно, но и не пропускает. Плечи собраны, взгляд короткий, колючий.

– Я был у Баратова, – говорю сразу. – Его сейчас пакуют.

Ржавый моргает медленно. Ни удивления, ни вопроса.

– Его взяли? – спрашивает так, словно уточняет погоду.

Это режет сильнее, чем любой крик.

– Взяли, – подтверждаю. – И это не моя работа.

Он кивает. Без напряжения. Просто отмечает факт.

– Значит, не он, – произносит тихо.

Я смотрю ему в глаза.

– Не он, – повторяю. – Но седан, который увез ее со служебного, проходит по базам через людей Баратова. И рядом на камере твоя машина. Ты был там, Степан.

Ржавый чуть сжимает челюсть. Едва заметно. И снова – ни оправданий, ни злости.

– Ты хочешь, чтобы я подтвердил то, что ты сам уже решил? – спрашивает он.

– Я хочу, чтобы ты сказал правду, – отвечаю. – Ты знаешь меня с детства. Знаешь о моих чувствах к Ане. И если ты сейчас стоишь здесь и молчишь – значит, тебе известно намного больше, чем ты признаешься.

Он выдыхает через нос, как человек, которому мешают сделать то, что он считает правильным. Не отводит взгляд, но и не впускает меня глубже.

Из квартиры доносится какой-то звук. Не шаг. Не голос. Тупой короткий стук – будто кто-то неудачно поставил предмет на пол. Слишком тихо, чтобы привлечь внимание случайно. И достаточно четко, чтобы я это услышал.

Я замолкаю на полуслове.

– Ты один? – спрашиваю.

Ржавый отвечает слишком быстро.

– Один.

Он даже не оборачивается. Не делает привычного движения плечом, когда человеку что-то мешает. Просто стоит и смотрит на меня так, как смотрят на человека, который может сорваться.

– Тогда почему ты не пускаешь меня? – произношу я.

– Потому что мне нечего тебе показывать, – отвечает он ровно. – И нечего обсуждать.

– Ты врешь, – произношу, не повышая голоса.

Его глаза темнеют. Он делает шаг ближе – не нападение, предупреждение. Мы стоим почти вплотную, и я чувствую, как он напрягается, удерживая себя в рамках.

– Сережа, – говорит он тихо. – Тебе лучше забыть ее.

Слова не звучат как совет. Скорее приказ, приговор.

– Я не забуду, – отвечаю резко. – Не смогу. И не буду.

– Сможешь, – бросает он. – Если останешься живым.

Я на секунду даже не верю, что он сказал это вслух.

– Ты мне угрожаешь? – спрашиваю.

– Я предупреждаю, – отвечает Ржавый. – Ты лезешь туда, где у тебя нет ни прав, ни возможностей. Ты думаешь, это про любовь. А это… – он делает паузу, подбирая слово, и не находит. – Это не то, что ты контролируешь.

Снова звук из глубины квартиры. Тише. Как будто кто-то понял, что его услышали, и замер. У меня внутри поднимается холодное, цепкое.

Ржавый замечает мой взгляд, но не двигается. Только сильнее расправляет плечи, закрывая собой коридор.

– Если с ней что-то случится, – произношу я медленно, – я не прощу никого. Ни тебя. Ни себя. Я пойду до конца. За нее. Против любого, кто встанет на пути.

– Даже против близких? – спрашивает он.

– Даже против близких, – отвечаю.

Он смотрит долго, будто проверяет, не шучу ли. Потом кивает один раз – как человек, который услышал то, что боялся услышать.

– Тогда уходи, – требует он. – Прямо сейчас.

– Скажи мне хотя бы одно, – я делаю шаг вперед. – Она жива?

Ржавый молчит секунду. Время тянется, как резина. Потом он кивает – едва заметно.

– Уходи, Сережа, – повторяет тише. – Пока можешь.

Я выхожу, не отводя от него взгляда. Дверь закрывается почти сразу. Замок щелкает. Слишком быстро, как будто он торопится закончить разговор.

На лестнице тихо. Только мое дыхание и гул стояка в стене. Я стою, глядя на его дверь, и чувствую, как внутри поднимается злость – не горячая, а холодная, тяжелая.

Если он ни при чем – ему нечего прятать.

Я спускаюсь быстро, почти бегом. В машине закрываю дверь, сжимаю телефон, набираю Павла.

– Сергей Романович? – отвечает он сразу.

– Ставь наблюдение за Степаном, – говорю ровно. – Квартира. Передвижения. Контакты. Круглосуточно.