- -
- 100%
- +
Я вышла в офлайн. Выключила рабочий телефон навсегда, оставив только личный. Отписалась от всех рабочих чатов. Мой выход был тихим, как испарение капли. Никаких прощальных писем, никаких объяснений. Просто однажды меня не стало в том цифровом пространстве, где я была «Анной, программным директором».
Первым делом я поехала в Псков. На две недели. Не взяв с собой ноутбука. Только блокнот и ручку.
Мама встретила меня на пороге, обняла крепко, не спрашивая ни о чем. Мы варили щи. Ходили на то самое озеро, о котором я рассказывала дипломату. Сидели молча, смотрели на воду. Она не спрашивала про книгу, про работу, про мужчин. Она просто была рядом. И в этом была вся мудрость мира.
Однажды вечером, когда мы пили чай с ее яблочным вареньем, она сказала:
— Знаешь, а я тут подумала… Медведи-то в лесу, они ведь тоже не злые. Они просто большие, неуклюжие, и у них свои медвежьи дела. И шишки они роняют, и рычат, когда им страшно. А мы их боимся, потому что не знаем.
Я смотрела на нее, и у меня ком подступил к горлу.
— Ты про моих медведей, мам?
— Про твоих, дочка. Про твоих.
В этой простой фразе было больше понимания, чем во всех аналитических отчетах «человека в черном пальто». Она поняла. Не детали, не интриги, а суть.
Вернувшись в Петербург, я обнаружила, что мир не рухнул. Солнце все так же вставало над Невой. В булочной по-прежнему продавали лучшие круассаны. Я стала свободной. И первое, что я сделала со своей свободой, — пошла учиться. Не на курсы по event-менеджменту. На курсы сценаристов. Потому что если уж рассказывать истории, то учиться делать это мастерски.
Именно там, в небольшой студии на Петроградской, среди таких же одержимых сюжетами людей, мне пришло письмо.
Не на почту. В личные сообщения в соцсети, которую я почти не использовала. От Александра Борисовича, главного редактора того самого независимого издательства. Короткое: «Анна, рукопись получил. Прочел за ночь. Мне нужно с вами встретиться. Не как редактор с автором. Как читатель с писателем. Завтра, если можете. Я в Питере».
Сердце упало и взлетело одновременно. «Как читатель с писателем». Эти слова значили больше, чем любой контракт.
Мы встретились не в кафе и не в офисе. Он предложил Летний сад. Осенний, пустой, засыпанный золотыми листьями.
Александр Борисович оказался немолодым человеком с внимательными, усталыми глазами. Он поздоровался, и мы пошли по аллее.
— Я издаю книги двадцать пять лет, — начал он без преамбулы. — Видел все. Героический пафос, чернуху, коммерческие поделки, гениальные провалы. Вашу рукопись… я читал и вспоминал, зачем вообще занялся этим делом.
Он остановился, повернулся ко мне.
— Это не закулисные сплетни. Это — портрет эпохи. Точнее, портрет того сословия, которое сейчас правит бал. Вы написали не про злодеев. Вы написали про пленников. Пленников денег, статуса, собственного страха. И сделали это с такой человечностью и иронией, что хочется не осуждать, а плакать над ними. И над собой, в какой-то степени.
Он помолчал, смотря на пруд.
— Книгу мы издадим. Быстро. Тиражом, какой сможем. Без рекламной шумихи, но с достоинством. И да, будут проблемы. Письма, звонки, возможно, суды. Мое издательство маленькое, но у него есть позвоночник. Он пока еще не согнулся.
Я слушала, и по щекам текли слезы. Не от счастья. От признания. Не того, что «талантливо». А того, что поняли. Уловили самый нерв, то, ради чего я все это затеяла.
— Спасибо, — смогла сказать я только одно слово.
— Не благодарите. Это я должен сказать вам спасибо. За напоминание, — он улыбнулся. — Контракт вышлем завтра. Условия стандартные, но честные. А теперь у меня к вам вопрос, не как у редактора. Как у читателя.
Он посмотрел на меня прямо.
— Что будет с героиней? С Аней? Вы оставляете финал открытым. Но в жизни… что будет с ней?
Я посмотрела на желтые листья, кружащиеся в воздухе. На воду. На небо. И поняла, что знаю ответ.
— Она будет жить. Не в Сочи, не в клубе для избранных. Здесь. Она будет писать. Может, сценарии. Может, еще одну книгу. Про другую жизнь. Она научилась не бояться. И, возможно, даже встретит кого-то. Не дипломата. Не акционера. А просто человека. Который не спросит, какой у нее бейдж.
Александр Борисович кивнул.
— Хороший финал. Реалистичный. С надеждой. Так и оставим.
Мы пожали руки и разошлись в разные концы аллеи. Я шла одна, и осенний ветер обдувал лицо. Я больше не была «форумчанкой в активном поиске». Поиск завершился. Я нашла — себя. Автора. Женщину. Дочь. Гражданку своей страны, которая наконец-то перестала смотреть на нее через призму протокола и увидела живую, сложную, безумную жизнь.
Я вышла из сада, купила круассан в той самой булочной и пошла домой. На пороге меня ждала посылка. Без обратного адреса. Внутри лежал желтый удлинитель. Новенький, в целлофане. И записка: «Для новых историй. От Лекса и команды. P.S. Напишите про нас еще. Мы стали лучше».
Я рассмеялась. Рассмеялась так громко, что соседка выглянула на лестничной клетке.
Все было позади. И все — только начиналось. Впереди были правки, верстка, первая бумажная книга в руках. Возможно, скандал. Возможно, молчание. Неважно.
Я заварила чай, села у окна и открыла чистый документ. Курсор мигал, приглашая к новой истории.
Книга вторая. Послепати
Глава 1. Бывшая форумчанка и ее новый, совершенно неподходящий герой
Вы думаете, выпуск книги — это когда ты торжественно держишь в руках первый печатный экземпляр, пахнущий типографской краской, и плачешь от счастья? Абсурд. Настоящий выпуск книги — это когда ты в три утра в пижаме с енотами гуглишь свое имя в паническом поиске первых отзывов и натыкаешься на форум «Event-Profy», где анонимный пользователь «BigBoss88» пишет: «Авторша, конечно, выдумала всё от начала до конца. Ни один нормальный программный директор не будет такая глупости в рабочий чат слать. Фейк!».
Я сидела, смотрела на этот комментарий и думала: «Дорогой BigBoss88, если бы это был фейк, я бы придумала себе героического любовника с яхтой, а не историю про желтый удлинитель из подсобки». Но спорить с интернетом — все равно что спорить с автоматом по продаже кофе: он все равно плюнет тебе в стакан тем, что считает нужным.
Моя жизнь после выхода «Форумчанки» напоминала странный гибрид Золушки и отставного шпиона. С одной стороны — меня приглашали на радио (маленькое, но свое), брали короткие интервью блогеры, а в булочной «Волконского» барменша теперь клала в мой кофе дополнительную порцию сиропа со словами: «Для нашей писательницы!». С другой — моя карьера в event-индустрии высшего эшелона была официально и бесповоротно похоронена. Меня не звали даже на открытие торгового центра. И это была абсолютная свобода. Такая же головокружительная и страшная, как прыжок с парашютом без инструкции.
Именно в этот момент, когда я балансировала между восторгом самореализации и паническим вопросом «а на что жить дальше?», в мою жизнь ворвался Матвей.
Он ворвался не метафорически. Он ворвался буквально, врезавшись в меня на самокате на набережной канала Грибоедова, когда я, задумавшись, вышла из-за угла прямо под его колеса.
Мы рухнули в кучу. Я — с телефоном в одной руте и сумкой в другой. Он — с роскошным, явно не российским самокатом и выражением дикого ужаса на лице.
— Боже! Вы живы? Я вас не раздавил? — он подскочил ко мне, пытаясь помочь подняться. Его руки были сильными, в царапинах, а глаза — цвета спелого крыжовника, зеленые и совсем не «деловые».
— В основном жива, — проворчала я, отряхиваясь. — А вот телефон, кажется, отправился в лучший из миров.
— Я куплю новый! Сейчас же! Какой у вас? iPhone? Samsung? — он залопошился, вытаскивая свой разбитый вдребезги аппарат. — О, черт. Мой тоже. Отлично. Значит, купим два.
Он говорил с легким, едва уловимым акцентом. Не иностранным. Как будто русский был его родным, но долго жил в чемодане.
— Не нужно два телефона, — сказала я. — Достаточно извинений. И, может быть, информации, с какой скоростью нужно нестись на самокате по историческому центру, чтобы попасть в Книгу рекордов Гиннесса.
— 25 километров в час! — немедленно и совершенно серьезно ответил он. — Я замерял. Но я ехал не быстрее пятнадцати. Это был несчастный случай, вызванный моей невнимательностью и вашей… поэтической задумчивостью. Вы, кстати, чем так задумались?
— Думала, как ответить человеку, который считает мою жизнь фейком.
— О! — его лицо озарилось. — Вы тоже писатель? Я — архитектор! Правда, пока только в проекте. В смысле, я архитектор, но мой проект — это пока… — он махнул рукой в сторону самоката, — мой основной транспорт.
Это было так нелепо, так далеко от мира галстуков с интегральными схемами и разговоров о синергии, что я рассмеялась.
— Матвей, — представился он, наконец подняв свой самокат. — Специалист по устойчивым средам. В основном — из дерева и стекла. А вы?
— Аня. Специалист по неустойчивым средам. В основном — из человеческих амбиций и страха опозориться. Бывший.
— Бывший специалист по страху? Здорово! — он, кажется, совершенно не иронизировал. — Слушайте, я не могу просто так вас отпустить с разбитым телефоном. Давайте я куплю вам кофе. В знак… в знак того, что я не хам и уважаю пешеходов. Тем более задумчивых.
Мы пошли в ближайшую кофейню. Матвей оказался тем редким типом мужчины, который не смотрит в телефон за столиком. Он смотрел на собеседника. И задавал вопросы, на которые хотелось отвечать.
— Итак, ваша жизнь — фейк? — спросил он, попробовав свой капучино и поморщившись. — Слишком сладко.
— По версии BigBoss88 — да. А по факту — такая правда, что иногда самой не верится.
— А что вы сделали-то?
— Написала книгу. Про ту самую жизнь.
— И что, там все правда? И про розетки, и про медведей?
— Особенно про медведей, — кивнула я.
— Потрясающе, — сказал он, и в его глазах зажегся искренний восторг. — Значит, вы вдвойне специалист. По неустойчивым средам и по медведям. Можете консультировать.
Он оказался тем самым «просто человеком», о котором я говорила редактору. Он не спрашивал, кто я по бейджу. Он спросил, какое мое любимое дерево. Я, растерявшись, сказала: «Дуб». Он серьезно кивнул: «Надежный выбор. Но с причудами. Осенью листья держит до последнего, хотя все уже облетели. Упрямец».
Когда мы прощались, он вытащил из рюкзака не визитку, а кусок грифельного сланца, ровно отколотый, и гвоздиком выцарапал на нем свой номер.
— Это моя визитка. Натуральная, экологичная и ее нельзя потерять — она порвет карман. Позвоните, когда куплю новый телефон. Или если понадобится консультация по медведям. Или просто так.
Я шла домой, держа в руке теплый камень с цифрами, и понимала, что мир перевернулся. Раньше меня находили мужчины, которые знали цену всему. Этот нашел меня, сбив с ног, и говорил о ценности грифельного сланца.
Дома меня ждало письмо. Официальное. Приглашение. Не на форум. На закрытую литературную премию для «неудобных авторов». Прислал Александр Борисович, мой редактор. В сопроводительном письме он написал: «Анна, готовьтесь. Там будут те, кого вы описывали. Им будет интересно на вас посмотреть. Держитесь. И носите каблуки пониже — будет много стоять».
Я положила приглашение на стол рядом с куском сланца. Два мира. Один — каменный, простой, прямой, с запахом дерева и скоростью 15 км/ч. Другой — зеркальный, сложный, опасный, где мою правду будут разглядывать в бинокли те, кто в ней узнает себя.
И я поняла, что моя «послепарти» только начинается. И главный вопрос теперь — не «как выжить?», а «с кем танцевать?». С тем, кто предлагает камень с номером, или с теми, кто предлагает премию в позолоченной клетке?
А телефон BigBoss88 так и лежал разбитый в сумке. Лучшего символа было не придумать.
Глава 2. Премия для неудобных (или как меня оценивали те, кого я вывела в титрах)
Литературная премия «Открытая книга» проходила не в помпезном зале, а в лофте бывшего хлебозавода. Ирония была тоньше, чем я ожидала: нас, «неудобных авторов», собрали среди голых кирпичных стен и индустриальных балок, как на складе. Возможно, это был метафорический намек: мы — необработанный материал.
Александр Борисович встретил меня у входа с двумя бокалами белого.
— Выглядите отлично, — оценивающе кивнул он. — И каблуки разумной высоты. Выучили урок.
— Я теперь вообще предпочитаю кроссовки, — сказала я, принимая бокал. — Но для такого случая сделала исключение. Кто здесь, из «моих»?
Он обвел взглядом зал, где уже кипел коктейль из черных платьев, бархатных пиджаков и умных очков.
— О, да тут почти вся ваша рота. Вон, у стойки, в синем галстуке — ключевой спикер M, тот, что с интегральными схемами. Он, кстати, в жюри. Вон там, окруженная молодыми поклонниками, — Ольга Дмитриевна. Она, видимо, решила, что быть прототипом антагониста — тоже пиар. А вон, у окна, с бокалом воды… присмотритесь.
Я присмотрелась. К стеклу спиной стоял Арсений. Один. Смотрел не в зал, а на ночной город. Поза была той же — собранной, закрытой. Но в ней читалась какая-то новая усталость. Не деловая. Личная.
— Он здесь как? — тихо спросила я.
— Как меценат премии. Его фонд — один из спонсоров. Кажется, ваш текст его… заинтересовал не только как угроза.
Прежде чем я успела это осмыслить, ко мне подошел к спикеру M. Без помощницы. С улыбкой, в которой было 30% любопытства, 50% расчета и 20% чего-то, похожего на уважение.
— Анна, разрешите поздравить, — сказал он, чокаясь со мной. — Мужественный поступок — выставить на всеобщее обозрение не только нас, но и себя. Особенно глава про… подготовку к выступлениям. Я, кстати, купил диктофон. Как вы и советовали в книге, хотя и не прямо. Чтобы не забывать, о чем думаю до выхода на сцену.
— И как, помогает? — спросила я, чувствуя себя сюрреалистично.
— Страшно, — честно признался он. — Иногда слушаю и думаю: «Боже, и это я собирался сказать людям?». Так что, спасибо. За… встряску.
Он кивнул и растворился в толпе. Я стояла, потрясенная. Он сказал спасибо. Не «примем к сведению», не «обсудим», а спасибо. Мир определенно перевернулся.
Меня окликнул голос, который я узнала бы в аду на костре. Медленный, бархатный, с легкой хрипотцой.
— Поздравляю с дебютом, коллега.
Я обернулась. Передо мной стоял Владимир Георгиевич, «медвежонок». Без свиты. Один на один. В его руке был бокал с тем же белым вином.
— Владимир Георгиевич, — кивнула я, собирая всю волю в кулак, чтобы голос не дрогнул. — Не ожидала вас здесь увидеть.
— А я всегда интересуюсь… интерпретациями, — сказал он, делая маленький глоток. — Особенно теми, где я выступаю в роли антигероя. Это полезно. Остужает. Вы знаете, после вашей книги мне пришлось сменить помощника.
У меня похолодело внутри.
— Он… уволился?
— Нет. Он начал заботиться обо мне. Спрашивать, не нужно ли зеленых M&M’s. С сочувствием в голосе. Это было невыносимо. Я вернул себе дистанцию. Так что, в каком-то смысле, вы помогли навести порядок.
Он улыбнулся. Это была не та техническая улыбка. Это была улыбка человека, который оценил хороший ход в долгой игре.
— Удачи сегодня. Хотя, думаю, вам ее не понадобится. Вы сыграли по-крупному. И выиграли.
Он повернулся и ушел, оставив меня в состоянии легкого шока. Они не злились. Они… оценили. Как оценивают сильного противника. Это было лестно и жутко одновременно.
Именно в этот момент я почувствовала на себе взгляд. Не оценивающий, не любопытный. Наблюдающий. Я обернулась. Арсений стоял все у того же окна, но теперь смотрел прямо на меня. Он не подошел. Он просто поднял свой бокал в мой сторону на сантиметр. Сухой, почти невидимый жест. «Я вижу тебя. Я здесь».
Я ответила тем же. Мы стояли в разных концах зала, разделенные толпой, прошлым и тремястами страницами текста. И в этом молчаливом тосте было больше диалога, чем за все наши деловые обеды.
Церемония прошла как в тумане. Мою книгу номинировали в категории «Независимый голос». Я не выиграла. Выиграл пожилой поэт из Воркуты, писавший о жизни шахтеров. И это было абсолютно справедливо. Когда объявили его имя, я аплодировала громче всех, с чувством огромного облегчения. Слава Богу, никакой премии. Никаких официальных одобрений.
После церемонии ко мне пробилась Ольга Дмитриевна.
— Ну что, Аня, довольна? — спросила она, сияя как новогодняя елка. — Видела, как они на тебя смотрят? Ты стала им интересна. Это дороже любой премии. Мое предложение в Сочи еще в силе, кстати. Но теперь, я вижу, у тебя уже есть… защитник? — она кивнула в сторону окна, где Арсений все еще стоял.
— Это не защитник, — возразила я. — Это читатель.
— В нашей вселенной это одно и то же, дорогая, — засмеялась она и растворилась в толпе.
Я вышла подышать на крытую террасу. Воздух был холодным, свежим. И тут ко мне присоединился он.
— Не замерзли? — спросил Арсений, стоя в полуметре, не приближаясь.
— Нет. Здесь приятно. После всего этого… тепла.
Он молча кивнул.
— Вы не обиделись? — спросила я прямо, глядя на огни города. — На книгу.
— Обида — неэффективная эмоция, — сказал он так же прямо. — Я проанализировал. Вы были точны. Это… редкость. Большинство видят фасад. Вы увидели механизм. Пусть и назвали его «коллекционером связей».
— А как бы вы назвали?
— Выживающим, — после паузы сказал он. — В мире, где все друг друга едят, есть только две роли: тот, кто ест, и тот, кого едят. Я выбрал первое.
— И это… стоит того?
Он впервые за вечер посмотрел на меня, а не сквозь меня.
— Раньше я был уверен. Теперь… не знаю. Ваша книга поставила под вопрос стоимость многих вещей.
Мы помолчали.
— Вы будете писать еще? — спросил он.
— Да. Но, наверное, уже не про вас.
— Жаль, — он почти улыбнулся. — Было бы интересно почитать продолжение. Узнать, чем закончилась история.
— Чем же, по-вашему?
— Надеждой, — сказал он неожиданно. — Иначе зачем было все это писать?
Он слегка наклонил голову, повернулся и ушел обратно в зал, оставив меня одну с этим словом. Надежда. Самое непрактичное, что только мог сказать человек, измеряющий жизнь в сделках.
В кармане у меня завибрировал телефон. Новый, купленный накануне. Сообщение от неизвестного номера: «Как премия? Раздавили тапком или увенчали лаврами? Интересуюсь как читатель и как человек, который все еще хочет купить вам кофе. Матвей. P.S. Нашел ваш номер через барменшу в „Волконского“. Надеюсь, это не криминал».
Я рассмеялась, глядя на экран. Два мира. Один — там, за стеклом, где меня оценивали те, кого я описала. Другой — здесь, в телефоне, где меня нашел через барменшу человек, который пишет «интересуюсь как читатель».
Я посмотрела в окно, где отражался зал с его золотыми огнями и важными людьми. А потом на телефон. И ответила: «Не увенчали. И слава Богу. За кофе — да. Но предупреждаю: я теперь специалист по медведям. Это обязывает. Завтра в 5?»
Ответ пришел мгновенно: «Обязательно. Буду в полной антимедвежьей экипировке. И с новым самокатом. На случай побега».
Я выключила телефон. Сделала последний глоток воздуха и пошла прочь с премии. Не через парадный выход. Через черный ход, мимо грузовиков, увозящих декорации.
Самое интересное всегда начинается после того, как опустеет зал и погаснут софиты. Особенно когда у тебя в кармане лежит кусок сланца с номером, а впереди — свидание с человеком, который боится не санкций, а слишком сладкого капучино.
И кажется, этот герой в моей новой истории будет куда опаснее всех предыдущих. Потому что с ним можно потерять голову. А не просто карьеру.
Глава 3. Свидание с экспертом по медведям (и прочим неустойчивым средам)
Свидание с Матвеем было назначено в пять, но он написал в 4:30: «Я уже здесь. Сижу на скамейке у львов. Львы выглядят скептически, но я их уговариваю». Приложил фото: он в темно-зеленом худи и потертых джинсах, а два каменных льва с моста действительно смотрели на него с выражением глубокого недоверия.
Я подошла, стараясь не улыбаться как дура. Он вскочил.
— Вы пришли! И львы не съели! Мои уговоры подействовали. Пойдемте, я нашел место, где нет ни одного человека в галстуке. Гарантирую.
Он привел меня не в кофейню, а в мастерскую. Свою. Она располагалась в огромном светлом помещении на территории завода «Арсенал». Везде стояли деревянные макеты, пахло сосной, маслом и свежей стружкой. На большом столе лежали чертежи, больше похожие на абстрактные картины.
— Это… вы здесь работаете? — растерянно спросила я.
— Живу и работаю, — улыбнулся он. — Арендую угол. Здесь дешево, светло, и никто не мешает думать. Кофеварка там, в углу. Настоящая, итальянская. Я научусь ей пользоваться, лет через пять. А пока — чай. Самый обычный, в пакетиках. Но зато вода правильной температуры!
Пока он возился с чайником, я рассматривала пространство. Никаких дипломов на стенах. Зато были фотографии: странные деревянные конструкции в лесу, павильон на берегу озера, дети, карабкающиеся по какому-то лабиринту из бруса.
— Это ваши проекты?
— Мои детища, которые пока никто не усыновил, — сказал он, ставя передо мной кружку с чаем. — Эко-отель в Карелии, общественный центр в депрессивном поселке, детская площадка, которая учит законам физики. Все на бумаге и в макетах. Жду своего часа.
— И чем вы живете? — спросила я, садясь на табурет.
— Тем, что беру заказы, от которых не тошнит. Переделываю квартиры, делаю мебель. Иногда — консультирую богатых людей, которые хотят «эко-шале» но с подогревом пола из золота. Это мучительно, но платят хорошо. Хватает на аренду и на макеты. А вы? Чем живете теперь бывшая гроза форумов?
Рассказала ему про скромные гонорары от книги, про первые попытки писать сценарии, про панику перед счетом за квартиру.
— Здорово! — искренне восхитился он. — Вы же теперь свободный художник. В прямом смысле. Это круче, чем любой контракт. Страшно, но круто.
И мы заговорили. Не о прошлом, не о форумах. О будущем. О том, каким он его видит. Матвей говорил о городах, где дома дружат с деревьями, о школах без стен, о том, что красота должна быть не роскошью, а нормой. Говорил увлеченно, размахивая руками, показывая на макеты. В его словах не было ни грана цинизма. Только вера. Наивная, упрямая, заразительная.
— А вы не боитесь, что это утопия? — спросила я.
— Конечно, боюсь! — рассмеялся он. — Каждое утро просыпаюсь и думаю: «Матвей, ты идиот». А потом иду и делаю еще один макет. Потому что если не я, то кто? Большие дяди в галстуках? Они строят дворцы из стекла, где нельзя открыть окно. Это не будущее. Это красивая тюрьма.
Я пила чай и слушала. И чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Как будто я месяц провела в стерильной, кондиционированной комнате, а меня вдруг вынесли в лес, где пахнет сыростью, грибами и свободой.
— Знаете, — сказала я, — я думала, что после моей книги все сложные мужчины в моей жизни закончились. Оказалось, они просто стали другими. Вы — самый сложный из всех.
— Я? — он удивленно поднял брови. — Я же проще пареной репы. Вот Арсений, ваш «коллекционер» — да, тот сложный. Я читал, кстати. Блестящий портрет. Меня от него мороз по коже продрал. Вы с ним… сейчас общаетесь?
Вопрос был задан без ревности. С чистым любопытством.
— Он был на премии. Мы поговорили. Он сказал, что книга поставила под вопрос стоимость многих вещей в его жизни.
— Вау, — протянул Матвей. — Это высшая форма комплимента от такого человека. Значит, вы не просто описали — вы изменили реальность. Мои макеты меняют только мое настроение. А ваша книга меняет людей. Это мощно.