- -
- 100%
- +
– Димка, Димка, иди ужинать. Где этот несносный мальчишка? Саша, Саша, Димка пропал.
– Как пропал? Мимо меня он точно не проходил. В ванной смотрела?
– Смотрела, нет. На улицу он вряд ли бы пошёл, да и одежда вся на вешалке.
– Где ты, урод, найду – прибью, – Александр метался по квартире.
– Его нигде нет. Что нам делать, заявлять в полицию? Если найдут его в синяках, мало не покажется, – рыдала Олеся.
– Ты слёзы-то побереги, безутешную мать будешь строить. А это что за…
В самом углу на обоях, которые так любил разглядывать семилетний Димка, появилась прожжённая дыра размером с грецкий орех.
Глава 7
«Убили…убили».
Антон открыл глаза.
«Убили, убили». Не сон – испуганный отец, его трясущаяся рука, зависшая над плечом сына.
– Что? Где это? – Антон рывком поднялся, путаясь в свернувшихся за ночь простынях. Диван ворчливо скрипнул.
– Не пойму никак. Во дворе кричат. Вроде Александра Дмитриевна из второго подъезда, её голос.
Антон рванул на себя куртку с хваткой вешалки у двери. Петля отлетела вместе с куском подкладки. Уже на улице заметил на ногах стоптанные войлочные ботинки отца. Они сразу намокли, отяжелели, норовили остаться в грязном сугробе. По двору бежали наспех одетые жители.
«Что случилось?» «Кого убили?» – Казалось, вопросы перекатываются по двору чёрными тугими шариками. У металлической рамки, служившей некогда опорой дворовых ворот, собралась толпа. Люди с недоумением, робостью смотрели на, распластанное на грязном асфальте, тело пожилой женщины. Смотрели и не двигались, держась за старые, ненужные опоры. Метрах в тридцати, прижавшись к одинокому дубу, неподвижно застыл убийца: чёрный Nissan.
«Наталья Владимировна, на рынок шла». «Видать на рынок, вон и сумка рядом лежит».
– Жива? Звонили в «Скорую»? – Кислицын пробивался среди застывших, странно спокойных людей.
– Да мертва она, разве не видишь?
Антон видел, видел, как неестественно повернута голова, откинута в сторону, будто в немом укоре, видел багровое пятно на бежевом пальто, раскинутые крыльями руки.
– Надо вызывать «Скорую» и полицию. У кого-нибудь есть телефон? Телефон, – прокричал Антон.
Мужчина рванулся к подъезду, расталкивая статистов. Войлочные ботинки тормозили, цепляясь за дворовые выбоины.
– Что? Кто? – отец успел одеться, и сейчас стоял, прислонившись к стене, тяжело дыша.
– Какая-то Наталья Владимировна. Сбили у ворот.
– Насмерть?
Пока Антон набирал номера, диктовал адрес, успел заметить, как посерело, покрылось мертвенной дымкой, лицо родного человека.
– Папа, оставайся дома, ей уже не помочь. Оставайся, я все решу.
– Сынок, как же так?
– Оставайся, папа, я скоро буду. Ты лучше чайник поставь, мы ведь даже не завтракали.
Статисты так и стояли у ворот, но тело женщины кто-то укрыл ярким лоскутным одеялом.
«Пэчворк, – всплыло в памяти, – мама увлекалась».
Было что-то нелепое, невозможное во всей этой картине: будничные интонации соседей, весёлые лоскутки, собранные воедино, чтобы прикрыть смерть, ритмичный стук. Стук. Кислицын только теперь заметил, что у чёрного Nissan толпятся молодые люди. Они что-то кричат закрывшемуся от толпы водителю, арматурой разбивая автомобиль.
– Они же его убьют.
– А и правильно.
– Поделом ему.
– Человека жизни лишил, поганец, – дворовое собрание неожиданно засуетилось, зажестикулировало. Перекошенные, багровые лица, сжатые до белизны кулаки, разрубающие талый, весенний воздух.
Он рванулся к машине, рванулся изо всех сил, не замечая всхлипывающего войлока на ногах, не думая о том, как собирается остановить рассвирепевших подростков. «Остановить, – выталкивала кровь, – прекратить это безумие. Продержаться».
При его приближении подростки стихли, опустили самодельные биты.
– А что, им можно на своих иномарках людей давить?
– Это наш район. Будут тут всякие мажоры людей убивать, – но уже тихо, оправдываясь.
– Нельзя убивать, никому убивать нельзя. А если его покалечите, чем вы лучше? – Антон старался говорить тихо, успокаивая, уводя из кошмара лютующей ненависти.
– Знали пострадавшую? – Говорить, говорить, не умолкать.
– Видели, – мы же не из её дома, мы из общежития.
Общежитие, построенное когда-то для работников завода, превратилось в дом коммунальных квартир. Да и завод давно канул в лету. Комнатки приватизировали, покупали, продавали. Менялись жильцы, ветшало здание, осыпались стены, ржавели, приходили в негодность коммуникации, но что-то неуловимое, что витает в жилищах, так и не признанных своими, сохранялось. Как сохранялась и копимая обида, умноженная прошедшими годами, на тех, кто успешнее, на людей, которые могут закрыть за собой дверь в собственный мир.
Виновник аварии нелепым комком сросся с рулём, лишь серый ёжик макушки вздрагивал над бесформенным телом. Антон говорил и говорил, ему казалось – замолчи он хоть на минуту, этот ежик превратится в кровавое месиво в россыпи стекла. Слишком поздно заметил тощую девичью фигурку, появившуюся рядом. Просто почувствовал, подростки больше не слышат, прочел в напрягшихся фигурах, в спрятанных прищуром глазах. Он ещё успел пожурить себя за трусость, за то, что избегал смотреть на полудетские лица, избегал диковатых взглядов, боялся, что поймут, вычислят: и лёгкое презрение, и желание тянуть время. А время вдруг сделало кульбит, завертело, накрыло чернотой неизвестности. Но пока мир не превратился в темноту, он успел заметить девичью фигурку, рваные джинсы, грязные розовые кроссовки.
Глава 8
Антон плыл. Тёплые мягкие волны белой пеной кутали тело. Или это не волны? Всё равно, просто быть, лететь в этом нечто, не думая, не чувствуя, растворяясь, стирая накопленную тяжесть. Может это душа отбрасывает скорлупу тела, он теперь видит не прорехами в одежде, а настоящими глазами, глазами души? Теплая пенность слегка качала, убаюкивая. Как хорошо, как радостно, безмятежно. Больше не надо искать смысл, зачем его искать, если он здесь – во мне, вокруг, в этом спокойствии? Нет, это не волны, это облака. Сбросив наносное, стал лёгким, способным к полёту. Какие-то разноцветные знаки-фигуры возникали на пути. Антону хотелось понять, разгадать загадочное послание, оставленное этими знаками, но оно расплывалось, ускользало. Впрочем, это его вовсе не огорчало, он летел всё дальше, дальше, к новым образам. Радужный луч, возникший справа, стал вдруг закручиваться в спираль, разбрызгивая цветные струи, а следом дрожащий фиолетовый треугольник, постоянно меняющий форму. Сине-зелёный поток, превратившийся в анкх, какие-то знаки, напоминающие руны. Антон летел всё быстрей, пространство запестрило, теперь трудно было различать отдельные символы, лишь золотистый крест вдалеке, к которому нёс поток. Внезапно до него донеслись какие-то голоса:
– Сестра, сестричка, быстрее…
«Какая сестра? У меня нет сестры. Может это сестра отца, Анна Петровна? Отыскалась в этом нечто», – подумал Антон, почувствовав, что полёт прекратился.
– Быстрее, ему плохо. Не слышите что ли? Человек умирает.
– Ну-ка, разошлись по койкам. Эка невидаль, одним алкашом меньше будет.
«Почему алкашом? Кто умирает?»
– Как вы так можете? Позовите врача.
– Тебя не спросила, кого мне звать.
Пенный кокон с каким-то стоном запульсировал, выталкивая Антона из мягкого нутра. Мужчина ещё сопротивлялся, с усилием погружаясь внутрь, но удержаться не мог. Все потемнело, он рухнул вниз.
– Не суетитесь, только мешаете. Видите, я капельницу ставлю, – и уже громко, повернувшись огромным телом к свету, льющемуся из дверного проёма,
– Анна, Анна, идите скорее, я не справляюсь, у него, похоже судороги, игла вылетает.
Сумеречная больничная палата, строй белеющих коек с копошащимися на них людьми, тусклый свет старой лампы над кроватью в самом углу. Не то сипенье, не то хрип – тяжелый, надрывный, жадный до последних глотков. Какие-то тёмные фигуры суетятся, позванивают металлом.
– Всё, – шёпотом.
– Я сказала спать. Все спать. Устроили тут балаган.
– Умер? – голос от окна.
– Спать, – прокричала дородная фигура.
Заскрипела каталка, тело перекладывали не совсем трезвые санитары. Потом кто-то собирал постель, скатывал старый матрас. В завершение в проёме показалась все та же медсестра со шприцем в руках:
– Кому тут укол, чтобы успокоился?
Обитатели палаты притихли нашкодившими детьми.
– То-то, удовлетворенно бросила в темноту и выключила пыльный светильник.
– Кто умер? – Антон с трудом разлепил спекшиеся губы.
– Ишь ты, очнулся. Как себя чувствуешь? – тощий мужичок в растянутом спортивном костюме участливо склонился над самым лицом.
Заскрипели соседние кровати.
– Может надо что?
– Пить, хочу пить…
– Это мы мигом, – у губ оказалось горлышко бутылки с минералкой.
Спасительная влага потекла в горло.
– Мужики, может, позовём кого?
– Кого ты позовёшь? Сегодня доктор Петров дежурит, наверняка уже пьяные сны в ординаторской досматривает.
– Он даже к Михалычу умирающему не подошёл.
– Да не спит он, у него роман с Катькой. В туалет ходил, а из ординаторской такие стоны!
– Хорош трепаться, к нам сюда не Катька со своими прелестями, к нам сейчас генеральша пожалует со шприцами.
– Ты как? – Лицо мужичка неожиданно вытянулось, подбородок изогнулся залихватским крючком.
– Нормально, – выдавил Антон.
– Ну и ладненько. Давайте, мужики, по койкам. Хватит на сегодня.
– А ты что, главный что ли?
– Гляди-ка, командует он. Я – человек свободный, что хочу, то и делаю. Бомжару не спросил.
– Почему бомжару? – Обиделся мужичок, – у меня квартира есть.
– Ага, коттедж двухуровневый из коробок на помойке, – хохотнул молодой голос.
– Да мне, пацаны, вообще впадлу с таким мусорщиком одним воздухом дышать.
– Заткнитесь, балалайки, спать мешаете, – грозный окрик от окна.
Антон чувствовал, как деревенеют веки, но стоило хоть на миг закрыть глаза, он погружался в какой-то водоворот. Мутило страшно. Какие-то шарики отскакивали от головы, бросая реплики:
– Забились, перетереть…
– Не, ну вижу телка и сама не против. Пришлось этому челу экспресс-пластику организовать, так, немного, чтобы отлип на вечерок.
Шарики перекатывались, обрастали багровыми лоскутами, обретая тяжесть, сливались в одно красно-черное нечто.
Сероватое утро в подпалинах двигающихся теней, металлический лязг, скрип каталок, нетерпимый запах хлорки.
– Просыпаемся, мальчики. Пьем таблетки, измеряем температурку, – молоденькая медсестра в кокетливо узкой блузке, подчеркивающей пышность форм, развозила градусники и стаканчики с лекарствами.
– Тина, вы сегодня на дежурстве?
– Прекрасно выглядите.
И вслед захлопнувшейся двери:
–Тина, Тинка, аппетитная скотинка.
Палата немного качнулась, будто испытывая Антона, буро-зеленые стены запрыгали к серому потолку. Он закрыл глаза, но подступившая тошнота вытолкнула его из скрипящей кровати.
– Куда? Куда? Тебе разрешили? – гудели вслед голоса.
После умывания стало легче. Довольно бодро прошёлся по холлу, и, обнаружив уютный уголок с мягкой кушеткой под разросшейся пальмой, обрадовался возможному одиночеству. По коридору с деловитым видом пробегали медсестры и санитарки. Все куда-то спешили, на кого-то кричали. Вскоре и Антона обнаружили в его убежище, отправив на законное койко-место.
У кровати со скатанным матрацем невольно задержался, газетка со сканвордами и старенькие очки в дешевой оправе на тумбочке. По-старчески крупные буквы, вписанные в клетки, походили на шифрограммы.
Обход, к которому тщательно готовились испуганные санитарки, с привычным ворчанием выгребая из тумбочек запрещенные пачки сигарет, прошел быстро. Доктор лет тридцати пяти в бандане, прикрывающей длинные волосы, собранные в пушистый хвост, задал несколько вопросов, пару раз ткнул пальцем в живот, спросил про головокружение и тошноту, что-то сказал медсестре и перешел к другому пациенту.
После обхода медсестры зачастили в палату со штативами капельниц, контейнерами со шприцами, какими-то бумагами. Зелено-голубая суета под металлический лязг. Процедурный кабинет, окровавленный тампон, жесткие кушетки, холод в спине от ледяных стен, изможденные лица пациентов, деловитый щебет сотрудниц. Духота коридоров, где так хочется окна и ветку с набухшими почками за ним. Но лишь решетка натяжного потолка, лишь лампы вместо солнца.
– Кислицин, – сексуальная Тина деловито смотрела в листок назначений, – пройдемте. Вам назначено МРТ, это в другом корпусе. Одежда есть?
– Не знаю. Меня привезли, – растерялся Антон.
– Спускайтесь вниз. Я позвоню в приемное отделение, вам выдадут одежду. Ждите меня у выхода.
Оказывается, он так и не переобулся, все те же грязные мокрые войлочные ботинки отца. До нужного корпуса добрались с трудом, отяжелевшей стоптанной обуви была безразлична неловкость мужчины, не успевающего за сексуальной Тиной в кокетливой дубленке. В моменты, когда она останавливалась, поджидая пациента, презрительно поглядывая на старческую обувь, хотелось стать невидимым.
В душном коридоре, уставленном серыми кушетками, очередь. Тина кивнула на место в самом углу холла и исчезла за одной из дверей. Тихие перешептывания, топот ног вспотевшего мальчишки, нарезающего круги по клочку свободного пространства, приглушенные крики из, висящего на стене, телевизора. Очередное ток-шоу выплевывало очередные потоки ненависти. Нетерпимо хотелось на воздух, втягивать в легкие холодную бодрящую жизнь. Пусть даже приправленную горькими нотками городской отравы. Хотелось бесцельно петлять по кривоватым улочкам старого города, наслаждаясь свободой. Антон закрыл глаза, представляя полуразрушенные домики-долгожители, давно отпраздновавшие столетние юбилеи, вросшие по самые окна в бугристый асфальт. С залихватски нахлобученными шапками крыш, со следами краски на умирающем дереве стен. Он тысячу раз проходил мимо подобных домиков, удивляясь их живучести. Возможно секрет постоянства в вечной герани на подоконниках? Или в щербатых фарфоровых статуэтках на пыльной вате между рамами? Было что-то вызывающее в покривившихся резных ставенках, в увенчанных фигурными конусами столбиках ворот. Нарочитое презрение времени, превосходство мудрости. Равнодушные к суете окна, сохраняющие отбитые фигурки и кусочки нарезанной фольги. И было в этом спокойствии что-то настолько притягательное, что хотелось скрипнуть провисшей калиткой, проникнув в мир сладковатых запахов минувших веков.
Антон очнулся от удара чем-то острым по коленям. Раскрасневшийся сорванец бил его по ногам металлической машинкой.
– Что ты делаешь? – Кислицин отвел руку малышу.
– Не смейте приставать к моему ребенку, – от противоположной стены отделилась фигура девушки модельной внешности. Маникюр, кожа, брови, волосы, грудь – всё от лучших профессионалов города, Ани научила видеть разницу. Молодая мама неспешно приближалась, не отрываясь от экрана смартфона. Но постреленок был уже в другом конце коридора. Ухватившись руками за ствол искусственной пальмы, забирался в цветочный горшок. Какая-то пожилая женщина поймала этого потомка обезьян за секунду до обрушения на него всей этой флористической композиции. Постреленок тут же вырвался из рук спасительницы и отвлекся на копание в какой-то сумке. Он с деловитым видом вынимал бумаги и разбрасывал по полу, пока хозяйка этой сумки, бесцветная женщина в серой неприметной одежде, что-то шептала своему собеседнику – грузному пожилому мужчине, нервно теребящему носовой платок.
– Да что же такое? Уймите, наконец, своего безобразника, здесь больные люди, – не выдержала солидная дама в старомодной шляпе.
– А больные, так и сидите дома, – невозмутимо ответила девица, вернувшись на свое место у стены.
Бесцветная, наконец, заметила разграбление собственной сумки, отпустила руку мужчины и стала собирать бумаги с пола. Антон кинулся на помощь. Большинство листов, исписанных невероятными каракулями, были отмечены медицинскими штампами и печатями.
–Спасибо, – прошептала женщина, подняв глаза с линзами слёз, – папины обследования. Онкология.
Дверь распахнулась, и нерадивой матери вынесли какой-то пакет. После ухода этой парочки стало заметно тише. Антон опять закрыл глаза, но видения не возвращались. В голове забилась тревога за отца. Он прислушивался к тихому диалогу отца и дочери. Женщина уговаривала отпустить страхи, перестать бояться, просто закрыть глаза и выдержать процедуру достойно. У мужчины заметно дрожали руки.
Наконец появилась Тина.
– Кислицин, – крикнула она на весь коридор, – сидите, ждите, будет пауза, вас примут. Сегодня много платных пациентов.
Перекинувшись несколькими словами с девушкой на ресепшен, заспешила в своё отделение.
– Петелькин, пройдите, – крикнули из-за двери.
Нервный мужчина рывком поднялся, постоял немного и опять опустился на кушетку.
– Папа, ну ты сможешь, я верю, – серая женщина почти плакала.
– Не могу дочка, не могу. Это как оказаться в гробу, понимаешь?
– Закрой глаза. Просто закрой глаза.
– Хорошо, я попробую, – мужчина, пошатываясь, пошёл в кабинет.
Дочь застыла, лишь губы что-то неслышно шептали. Но уже через несколько минут отца вывели в холл.
– Не смог, – рыдал он. Женщина тихо гладила его по голове.
– Вы уже делали МРТ? – обратилась к Кислицину дама в шляпе.
– Нет. В первый раз.
– Не все могут, – вздохнула она обречённо.
– Почему? Больно?
– Нет, хуже. Клаустрофобией не страдаете?
– Не замечал.
– Тогда вам легче. Впрочем, сами всё поймете, пугать не буду.
Сновидение четвёртое
Повозки четвёртого отделения возникли не сразу. Потянуло дымом.
– Пожар, пожар, – неслось в толпе.
Люди засуетились, замелькали пёстрые шали.
– Да стойте, – окрикнул кто-то зычно, – посмотрите на дорогу-то. Не пожар то, представление.
Толпа надавила, двинулась ближе к проезжей части. Купцы презрительно морщились, но молчали. Какой-то оборвыш выскочил перед процессией, задрал руку с оторванным рукавом и завопил:
-Факелы, факелы несут.
– Петруха, видно что?
– Да не видать в дыму. Будто поют, – отвечал парень в истрепанном треухе.
Толпа притихла, вслушиваясь.
– Поют. Вроде цыгане, – дородная баба в зелёной шали приложила ладонь к уху.
– Цыгане, вон и бубны звенят.
Коробейник, оказавшийся дальше всех от места представления, подпрыгивал, силясь разглядеть что-либо через головы. Связки баранок, свисающих с шеи, раскачивались и подпрыгивали вместе с ним.
– Смотри, растеряешь товар-то. От баранок одни дырки останутся.
– Да уж, милостива матушка чрезмерно, – не выдержал крупный купец, – слыханное ли дело, чумазым мордам…
Он не договорил, заметив недобрый взгляд Петруши.
Наконец показалась процессия.
Впереди шли факельщики, размахивая лампами, от которых исходил едкий густой дым, укутывающий повозку.
Сама же повозка напоминала большую клумбу с розами. Огромные кусты алых, белых, жёлтых цветов роскошной оранжереей разместились на открытой площадке.
– Ишь ты, красота какая, – ладная молодка в кокетливой атласной шубке до сего момента равнодушно щелкавшая семечками, застыла в удивлении.
– Это, Марфуша, не на лужку, на котором с мил-дружками развлекаешься, когда к родителям погостить ездишь, – крикнули из толпы.
-Тю на вас, охальники. Это с кем же я там развлекаюсь-то? У меня, чай, муж есть. Да за такую напраслину…
Марфуша не договорила. Повозка остановилась и грамотные стали разбирать, написанное на табличке, припрятанной в кустах роз.
-Па-губ-на-я пре-лесть, – неслось со всех сторон.
Откуда-то возник артист в костюме шута:
«Сиё, четвёртое отделение нашего маскерада, уважаемая публика, называется «Обман». Сейчас вам представляют аллегорию чувственной страсти. Посмотреть на нее – красота, кою и на свете сыскать трудно. А приглядитесь внимательнее. Видите, меж кустов головы змеиные. Так жалят нас предметы обожания, вводя в обман чувственный».
– Это точно, – прошамкала какая-то старуха.
– А ты откуда знаешь-то, Щекочиха? – засмеялась толпа, – никак обожателя завела?
– Так ведь и я молодкой была когда-то.
– И много грешила? – не унимались молодые мужички, шутя пощипывая старухин тулуп.
– Сколь и были, все мои, – парировала Щекочиха.
– Им для вразумления демонстрацию проводят, а они, – щуплый купчишка подобострастно заглядывал в глаза своему дородному товарищу.
– Одно слово, невежество, – согласился его приятель.
– Украли, ироды, – раздалось над толпой.
– Что украли?
– Кто украл?
– Узелок с платками расшитыми.
– Горничная купца Перешеева от белошвейки несла.
– Эх, раззява. Ищи теперь.
– Малец будто стащил, рябой вроде видел.
– А чего ж молчал? Разве догонишь?
Люди, оживлённые было криком молодой горничной, опять увлеклись представлением, лишь хрупкая девичья фигурка бросилась бежать по улице.
За повозкой с розами показался цыганский табор. Молодые цыганки плясали, распевая песни, трясли цветными шалями и норовили погадать.
– Эти уж непременно украдут что-либо. Вы осторожнее, – доверительно зашептал тощий купец, отодвигаясь подальше, на всякий случай.
– Знамо дело. Уж такой народ.
Табор с плясками отправился вниз по улице. Шествие, которое следовало за ним, ужасало. Страшные ведьмы с растрепанными седыми волосами, колдуны, размахивающие связками сушеных жаб, ворожеи с какими-то склянками, гадалки всех мастей. Замыкали процессию артисты в костюме дьяволов.
Толпа притихла, поэтому пение следующих участников раздавались особо громко:
«Пусть мошенник шарит, невелико дело,
Срезана мошонка, государство цело.
Тал-лал-ла-ла-ра-ра!
Плутишке он пара.
К ябеде приказной устремлён догадкой,
Правду гонит люто крючкотворец гадкий.
Тал-лал-ла-ла-ра-ра!
И плуту он пара.
Откупщик усердный на Руси народу
В прибыль государству откупает воду.
Тал-лал-ла-ла-ра-ра!
Плутишке он пара.
К общу благоденству кто прервёт дороги?
Ежели приставить ко лбу только роги!
Тал-лал-ла-ла-ра-ра!
Плутишке он пара».
«Уважаемая публика, – опять появился ведущий шут, – вашему достопочтимому вниманию было показано настоящее лицо обмана. Суть мошенники, прожектора и аферисты всех мастей».
– Знатно, – одобрил старший купец.
– Назидательно, – подтвердил его приятель, а скажите-ка, вы селёдку ржавую уже спустили?
Толпа зашевелилась, зашумела в ожидании следующего отделения.
Шали, треухи, цветные рукавицы – всё двигалось, мелькало, сливаясь в разноцветную массу.
Глава 9
Даже конфет не хотелось. Маша невольно усмехнулась. А ведь совсем недавно рабочий день измерялся шестью конфетами, по одной каждые два часа, во время небольших перерывов. Она даже целую стратегию продумала, целую операцию по незаметному извлечению сладостей под камерами, что-то вроде игры. Смешно, за недостачу в свою смену она несла ответственность. Но так было проще пережить долгий день за прилавком, день натянутых улыбок и вынужденного общения. Иногда конфет было семь, в те смены, когда ноги наливались такой тяжестью, что хотелось просто рухнуть на пустые коробки в подсобке и провалиться в бессознательную черноту до утра. Седьмая конфета – бонус, горючее, чтобы добраться до дома, в котором ждала мама. Женщина равнодушно читала названия новинок, стараясь не думать о телефоне, прожигающем бедро. Пользоваться телефоном на рабочем месте строжайше запрещено. Покосилась на пугающие глазки равнодушных шпионов. На первый раз, штраф в пятую часть зарплаты. Может рискнуть? Или все же дождаться перерыва?
Телефон, целый мир, портал в иное будущее – без конфет по счёту, без недовольных лиц покупателей, без вечернего брюзжания недовольной мамы. Мир, в котором можно быть просто женщиной – любимой, желанной, отдыхать у моря, растворяться в дорогих глазах. Милый мой, хороший, кем я была до тебя? Серой мышкой, нелепой угловатой женщиной за тридцать. Любимый мой, желанный, знал бы, из какой пучины вытащил меня, подарив надежду. Какой музыкой звучит твое «мы»! Нет, сначала не поверила – красавец, успешный, что он нашёл в ней, тихой, невзрачной. А уж когда посмотрела анкеты других женщин, со всеми их современными ухищрениями: ресницами-опахалами, подрисованными безукоризненными бровями, пухлыми губами и налитыми скулами – неделю на сайт не заходила. И всю неделю придирчиво рассматривала свое отражение. К концу недели достала пинцет, купила дорогой крем с лифтинг-эффектом, будто бы невзначай забрела в магазин нижнего белья, ходила, рассматривала под косые взгляды продавщиц, но так и не решилась на покупку. Белье – не крем, от мамы не спрячешь.