Тень орхидеи

Глава 1

Запах тления под маской дорогого парфюма. Он висел в воздухе «Полуночного сада» невысказанной угрозой, сладковатым обещанием. Ева сделала вдох, анализируя коктейль ароматов: воск свечей, черная орхидея в напольных вазах, дубовый паркет, испарения тел и алкоголя, едва уловимая нота формальдегида – или ей это лишь мерещилось? Она училась считывать мир запахами. Запах не лжет.

Она стояла у стены в платье цвета запекшейся крови, которое стоило как ее месячная зарплата, и наблюдала. Ее звали Лила Стерлинг. Вчера она была Евой Краус, старшим профайлером федерального бюро, лучшей в отделе по раскрытию насильственных преступлений на сексуальной почве. Сегодня – новичок в самом закрытом клубе столицы, куда вхож лишь тот, кто прошел жесточайший отбор и чье состояние или происхождение можно было измерить астрономическими цифрами. Или тот, кто пришел сюда под прикрытием.

Жертвы «Садовника» находились именно здесь. Четыре женщины за восемь месяцев. Состоятельные, безупречные, желанные. Их находили в собственных спальнях, уложенными на шелковых простынях, с идеально уложенными волосами и одной-единственной черной орхидеей, вложенной в сложенные на груди руки. Не было следов борьбы, сексуального насилия в привычном понимании. Только тончайшая, почти хирургическая инцизия на шее. И выражение не ужаса, а странного, застывшего экстаза на лицах. «Садовник» не насиловал тела. Он собирал души, – написал в своем отчете один из психологов. Ева мысленно поправила: он ставил спектакль. И ждал оваций.

Ее взгляд скользнул по залу. Сводчатый потолок тонул в полумраке. В нишах стояли живые статуи – обнаженные мужчины и женщины, выкрашенные в мертвенно-бледный цвет, с ветвями орхидей, растущими, казалось, прямо из их тел. Музыка – навязчивый, пульсирующий эмбиент – не звучала, а вибрировала в костях. Пары танцевали медленный танец без правил, где касания были слишком долгими, а границы слишком размытыми. Смех, доносившийся с барной стойки, был приглушенным, как в склепе.

Ее цель находилась на антресоли, за прозрачной ширмой из черного дымчатого стекла. Маркус Вейл. Владелец этой геенны, архитектор её правил. На фотографиях – сорокалетний мужчина с лицом уставшего римского императора: резкие скулы, тени под глазами, рот с жесткой, не обещающей ничего хорошего складкой. В протоколах – чистая вода: бизнес легален, связи обширны и непрозрачны, криминальных подкопов не найдено. Но интуиция Евы, тот самый звериный инстинкт, который она ненавидела и которому доверяла, шипел на него, как кошка на чужака. Он был хищником. А «Садовник» охотился в его лесу.

– Лила Стерлинг? Наследство вкладчика в фарму, сирота, парижское образование, недавно вернулась в страну. Правильно?

Голос возник за ее спиной, низкий, с бархатной хрипотцой, будто от долгого курения или долгих ночей без сна. Он не спрашивал. Он констатировал.

Ева обернулась медленно, отрабатывая роль. Легкое недоумение, щепотка высокомерия – богатая наследница, которую побеспокоили.

Маркус Вейл вживую был опаснее фотографий. Он был выше, шире в плечах. На нем был не смокинг, а простой черный кашемировый джемпер и темные брюки. Никаких украшений. Его глаза, цвета старого коньяка, изучали ее не как женщину, а как экспонат. Как вещь, подлинность которой вызывает сомнения.

– Мистер Вейл, – она сделала легкий кивок. – Вы владеете потрясающим… заведением. Уникальная атмосфера.

– Атмосфера – продукт контроля, – парировал он, не отводя взгляда. Его взгляд скользнул по ее шее, обнаженным ключицам, задержался на губах. Это был не взгляд желания. Это была оценка. – Контроля над светом, звуком, температурой. Над людьми. Вы цените контроль, мисс Стерлинг?

Вопрос был лезвием, прикрытым шелком.

– Я ценю возможность его терять, – выдавила она из себя легкомысленный смешок, вживаясь в роль легкомысленной богачки, ищущей острых ощущений. – Иначе скучно.

Уголок его рта дрогнул на миллиметр. Не улыбка. Скорее, признак того, что он услышал именно то, что ожидал.

– Скука – признак ленивого ума, – сказал он. – Опасные игры требуют полной вовлеченности. Вы готовы быть вовлеченной?

Он шагнул ближе. От него пахло кожей, дорогим виски и чем-то холодным, металлическим. Морозом. Она не отступила. Протокол гласил: держать дистанцию. Её тело, ее тренированная психика кричали об опасности. Но где-то глубоко, в самой черной, запечатанной скважине ее существа, что-то шевельнулось. Что-то древнее и немое приподняло голову, учуяв родственную душу.

– Это зависит от игры, – сказала Ева, глядя ему прямо в глаза. Взгляд не дрогнул. Она была лучшей в своей профессии.

– Все игры здесь сводятся к одной, – его голос опустился до шепота, который перерезал гулы музыки. – К разрешению прикоснуться. Кто к кому прикасается. Как. И главное – позволит ли другой отдернуть руку.

Он медленно, давая ей все шансы отпрянуть, поднял руку. Его пальцы не коснулись ее кожи. Они остановились в сантиметре от ее щеки, ощущая исходящее от нее тепло, ее микродвижения. Ева замерла. Ее сердце заколотилось в грудной клетке не от страха. От адреналина чистейшей пробы. Он проверял ее реакцию на вторжение в личное пространство. На угрозу. Профайлер в ней фиксировал: тест на границы. Садист.

– Вы уже прикоснулись, – тихо сказала она, не меняя выражения лица. – Просто не физически. Это интересная тактика.

В его глазах вспыхнула искра интереса. Настоящего, впервые за вечер.

– О, вы умнее, чем кажетесь, – прошептал он. – Это опасно.

– Опасность – моя профессия, – сорвалось у нее, и она чуть не вздрогнула от собственной оплошности. Слишком близко к правде.

– Я так и думал, – сказал Маркус, и его рука наконец опустилась. Но ощущение ее присутствия, ее тепла, осталось на ее коже как фантомный ожог. – Наслаждайтесь садом, мисс Стерлинг. Цветы здесь очень… выразительные. Но помните: некоторые из них плотоядны.

Он кивнул и растворился в полумраке так же бесшумно, как появился.

Ева выдохнула. Дрожь, которую она сдерживала всем телом, пробежала по ее позвоночнику мелкой, предательской волной. Она поднесла руку к щеке, к тому месту, где висел его почти-прикосновение. Кожа горела.

Она была внутри. И он знал. Он знал с самого начала. Игра началась. И первое правило, которое он установил: он – охотник. Она – не жертва. Она – дичь, которую предстоит выследить и загнать. И эта мысль, вместо того чтобы вызвать леденящий ужас, разожгла в ее животе низкий, темный, невыносимо стыдный жар.

Взгляд ее скользнул вверх, на антресоль. За дымчатой ширмой силуэт Маркуса сливался с тенью. Он наблюдал. Она оторвалась от стены и двинулась вглубь зала, к танцующим парам, чувствуя его взгляд на своей спине как физическое давление, как руку между лопаток.

Она была здесь, чтобы поймать убийцу. Но первой пойманной оказалась она сама. В паутину его внимания. И паутина эта была шелковистой, липкой и бесконечно соблазнительной.

Глава 2

Три дня. Семьдесят два часа в роли Лиллы Стерлинг. Ева носила эту кожу, как слишком узкое платье из паутины – невидимое, но ощутимое на каждом движении. Ее роскошная квартира-студия, снятая Бюро, пахла новизной и тоской. Никаких личных вещей, только декорации: томик Верлена на французском с неразрезанными страницами, несколько эпатажных картин современных художников (подборка психолога из отдела), гардероб, от которого веяло холодом дорогого ателье. Она проводила здесь ночи, анализируя каждую секунду, проведенную в «Саду». Составляла досье на Маркуса Вейла на основе невербальных сигналов, которые он транслировал, как радиостанция: микрожесты рук, положение тела в пространстве относительно других, частота и длительность зрительного контакта. Он был доминантом-интровертом. Контроль для него – не публичный спектакль, а внутренняя потребность, как дыхание. Он не требовал внимания, он притягивал его, как черная дыра. И в его поле уже попали несколько спутниц: изящные, молчаливые женщины с пустыми глазами и идеальной осанкой. Они напоминали Еве тех самых живых статуй из клуба. Воспитанные, выдрессированные украшения.

Четвертый вечер. «Полуночный сад» предлагал «частный аукцион впечатлений». Настоящие торги с лотами в виде ужина с шеф-поваром-лауреатом, полета на истребителе, недели на яхте в Средиземном море. Все для избранных, все для тех, чье состояние могло позволить себе купить не вещь, а эмоцию. Ева наблюдала, сидя за столиком, с бокалом минеральной воды с лаймом. Ее задача была не покупать, а сливаться. Быть частью пейзажа.

Лот номер семь: «Ночь с Калипсо». На экране появилась не фотография, а силуэт женщины в полумраке. Описание: «Искусство повеления. Искусство подчинения. Градус – на усмотрение победителя». Торги прошли быстро и безэмоционально. Выиграл блондин с лицом уставшего ангела, постоянный гость, которого Ева в своих заметках обозначила как «Эпикуреец». Он заплатил сумму, за которую можно было купить небольшой автомобиль.

Ева почувствовала тошнотворный привкус на языке. Это был не бордель в классическом понимании. Это была лаборатория. Место, где разыгрывались персональные психодрамы, а деньги были лишь пропуском на сцену. Идеальная питательная среда для «Садовника», который искал не проституток, а жертв с безупречной репутацией и сложной внутренней жизнью. Женщин, которые приходили сюда добровольно, в поисках острых ощущений, и находили смерть.

– Скучаете, мисс Стерлинг?

Он возник из ниоткуда, как всегда. Маркус. На этот раз он был не один. Рядом с ним, чуть позади, стояла девушка. Высокая, платиновая блондинка в серебристом платье, облегающем тело, как вторая кожа. Ее звали Ирина, Ева видела ее раньше. Одна из «украшений». Глаза Ирины были прикованы к лицу Маркуса с собачьей преданностью. Он не смотрел на нее.

– Наблюдаю, – ответила Ева, делая глоток воды. – Ваш «аукцион» очень… откровенен.

– Искренность – главная валюта здесь, – сказал Маркус, пододвинув стул и сев без приглашения. Ирина осталась стоять. Он жестом велел ей принести виски. Она исчезла безмолвно. – Люди платят за возможность на несколько часов снять маску. Быть тем, кого они боятся или о ком мечтают. Вы ведь тоже пришли снять маску, Лила?

Он снова называл ее по имени, намеренно стирая формальности. Его взгляд был тяжелым и оценивающим.

– У меня нет маски, – солгала она.

– У всех есть маска, – парировал он. – Даже у меня. Просто моя маска – это отсутствие маски. Парадокс.

– Вы любитель парадоксов?

– Я любитель порядка. А парадокс – это высшая форма упорядочивания хаоса. Как ваше присутствие здесь.

Ева почувствовала, как мышцы спины напряглись. Она поставила бокал.

– Что вы имеете в виду?

– Вы не похожи на них, – он кивнул в сторону зала, где «Эпикуреец» уже обсуждал детали своего лота с менеджером. – У вас нет голода в глазах. Нет той жажды потребления, которая движет каждым в этом зале. Вы наблюдаете. Как хищник. Или как жертва, которая оценивает обстановку.

– Может, я просто новенькая и еще не влилась в компанию, – сказала Ева, заставляя губы сложиться в подобие улыбки.

– Нет, – отрезал он. – Вы не вливаетесь. Вы изучаете. Вопрос – с какой целью?

В этот момент вернулась Ирина с бокалом виски на маленьком серебряном подносе. Она опустилась на кресло рядом с Маркусом, подавая ему напиток. Он взял бокал, даже не взглянув на нее. Его пальцы на мгновение сомкнулись на запястье девушки – не ласково, а проверяя, как будто оценивая пульс. Ирина замерла, ее веки дрогнули. По ее лицу пробежала волна… чего? Страха? Наслаждения? Ева не могла определить. Это было что-то животное, первобытное.

– Спасибо, – сказал Маркус, отпуская ее. Ирина тут же поднялась и отступила в тень, на свое место – позади и чуть левее.

Ева не могла оторвать глаз от этой сцены. Это был маленький, идеально срежиссированный спектакль власти. И он был сыгран для нее. Маркус демонстрировал ей язык этого мира. Его правила.

– Вы шокированы? – спросил он, следя за ее реакцией.

– Заинтригована, – поправила она, заставляя свой голос звучать ровно. – Это часть вашего… контроля?

– Контроль – это ответственность, – сказал он, делая глоток виски. – Она пришла ко мне добровольно. Она знает правила. Я обеспечиваю безопасность. Ее безопасность – в предсказуемости моих действий. В четких границах. За этими границами – хаос. Вы ведь знаете, что такое хаос, не так ли, Ева?

Его голос упал на последнем слове до шепота. Имя прозвучало в воздухе, как выстрел.

Время остановилось. Шум зала отступил, превратившись в глухой гул. Кровь прилила к ее вискам, отчаянно стуча в них. Он знал. Он знал с самого начала. Все ее легенда, все отчеты, все прикрытие – пыль. Он играл с ней, как кошка с мышкой, позволяя ей бегать, ощущая ложную безопасность.

– Не делайте резких движений, – сказал он спокойно, заметив, как ее пальцы впились в ткань платья. – Здесь моя территория. И у нас теперь интересный диалог. Федеральный профайлер в моем клубе. Охота на «Садовника». Я должен чувствовать себя польщенным или оскорбленным?

Ева перевела дух. Паника сжала горло ледяным кольцом. Но где-то под ней, в глубине, вспыхнуло яростное, почти ликование. Маски сброшены. Игра вышла на новый уровень. Теперь это была дуэль без реквизита.

– Если вы невиновны, то польщенным, – выдавила она, глядя ему в глаза. В них не было гнева. Было холодное, почти научное любопытство. – Вы заинтересованы в поимке маньяка, который убивает ваших клиенток. Это плохо для бизнеса.

Он рассмеялся. Звук был коротким, сухим, лишенным веселья.

– Бизнес, моя дорогая Ева, только выигрывает от такой славы. Запретный плод. Ореол опасности. Нет, дело не в бизнесе. Дело в том, что кто-то охотится в моем лесу без моего разрешения. И это мне не нравится.

– Значит, у нас общая цель.

– Возможно, – он отпил виски. – Но мотивы разные. Вы хотите справедливости. Порядка. А я хочу восстановить свой порядок. Это разные вещи. Порядок может быть очень… своеобразным.

Он откинулся на спинку стула, изучая ее. Его взгляд скользнул по ее лицу, шее, остановился на быстро бьющейся жилке на ее шее.

– Вы боитесь сейчас? – спросил он.

– Да, – честно призналась она. Лгать теперь не было смысла.

– Хорошо. Страх – это честно. Он обостряет чувства. Сейчас вы видите и слышите все в тысячу раз ярче, чем пять минут назад. Вы живы как никогда. Разве это не прекрасное чувство?

Это была извращенная логика. Но в ней была своя чудовищная правда. Адреналин заставлял мир сиять острыми гранями. Звук ее собственного сердца в ушах был громом. Она была жива. И он, этот человек, держал ключ от ее страха.

– Что вы собираетесь делать? – спросила она.

– Пока что – предложить вам сделку, – сказал Маркус. – Вы остаетесь здесь как Ева. Без масок. Вы продолжаете свое расследование. Я предоставлю вам доступ. К архивам, к спискам гостей, к камерам. Но.

Он сделал паузу, давая этому «но» повиснуть в воздухе.

– Но вы играете по моим правилам. Вы – мой гость. Моя… консультант. И вы ничего не предпринимаете без моего ведома. Иначе я вышвырну вас отсюда так быстро, что ваше Бюро даже не успеет моргнуть. И вашей карьере конец. Договорились?

Это была ловушка. Красивая, позолоченная, но ловушка. Он становился ее куратором. Ее тюремщиком. И в то же время – единственным проводником в сердце тьмы.

– А если «Садовник» – это вы? – тихо спросила Ева. – Тогда эта сделка – самоубийство.

Он наклонился вперед. Расстояние между их лицами сократилось до опасного.

– Если бы я был «Садовником», – прошептал он, и его дыхание, с запахом виски и дорогого табака, коснулось ее губ, – вы бы уже были мертвы. И лежали бы не здесь, а в своей постели, с орхидеей в руках. Я не коллекционирую мертвых женщин, Ева. Мне интересны только те, кто добровольно решает играть. Как вы. Вы же хотите играть?

Последний вопрос был вызовом. Искрой, брошенной в пороховой погреб ее собственных, тщательно подавляемых демонов. Демона контроля. Демона подчинения. Демона жажды падения.

Она посмотрела на его руки, лежащие на столе. Сильные, с четкими сухожилиями, с идеально подстриженными ногтями. Руки, которые могли причинять боль. И, возможно, давать освобождение.

– Договорились, – сказала она. Ее собственный голос прозвучал чужим.

Уголки его губ снова дрогнули.

– Отлично. Тогда начнем с первого правила. Забудьте про Лилу. Вы – Ева. И сегодня вечером вы не уйдете отсюда в свою пустую квартиру. Вы проведете ночь здесь. В «Саду». Я хочу видеть, как вы реагируете на его настоящую жизнь. Когда гаснет свет.

Он поднялся. Ирина тут же сделала шаг вперед, готовая следовать.

– Поднимитесь на антресоль через час, – сказал Маркус, уже отворачиваясь. – Будет интересно.

Он ушел, растворившись в толпе, ведя за собой свою безмолвную тень.

Ева осталась сидеть, сжимая в руках холодный бокал. Сделка с дьяволом была заключена. Она продала часть своей автономии за доступ. И часть своей души – за шанс почувствовать ту самую «настоящую жизнь», о которой он говорил. Страх все еще сидел в ней холодным узлом. Но под ним, глубоко и неотвратимо, начинало пульсировать что-то иное. Предвкушение.

Она взглянула на часы. Пятьдесят семь минут до часа. До того, как она поднимется на антресоль. До того, как правила игры окончательно изменятся.

Глава 3

Ровно через час Ева стояла у лестницы, ведущей на антресоль. Черное дымчатое стекло теперь казалось ей не ширмой, а поверхностью темной воды, за которой скрывалось неизвестное. Она сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть себе профайлерскую отстраненность. Он тестирует тебя. Это полевое наблюдение. Эксперимент. Ты – участник, чтобы получить доступ. Но рациональные мантры таяли, как лед под паяльной лампой, под жаром того низкого, животного возбуждения, что пульсировало в глубине живота. Страх был афродизиаком. Отвратительным, непреодолимым.

Она поднялась. Лестница была узкой, ступени покрыты черным бархатом, поглощающим звук шагов. Наверху царила иная атмосфера – не публичная театральность зала, а сосредоточенная, интимная тишина. Это была не комната, а продолжение клуба в миниатюре: тот же полумрак, несколько глубоких кресел, низкий стол из черного дерева. Но здесь не было окон. Стены были обтянуты звукопоглощающей тканью цвета запекшейся крови. В одной из стен – огромное зеркало в стальной раме, отражавшее пустоту.

Маркус стоял у зеркала, спиной к ней. Он снял джемпер, остался в простой черной футболке, обтягивающей мощные мышцы спины и плеч. Ирины не было. Они были одни.

– Закрой дверь, – сказал он, не оборачиваясь. Он использовал повелительное наклонение, без «пожалуйста». Первое правило новой игры.

Ева обернулась. Дверь была тяжелой, обитой кожей. Она толкнула ее. Тихий щелчок замка прозвучал как приговор.

Маркус повернулся. Его лицо в этом свете казалось высеченным из темного гранита. Тени лежали в глазницах, делая взгляд нечитаемым.

– Сними платье, – сказал он второе.

Ева замерла. Воздух уплотнился, стал вязким. Это была не просьба, не соблазнение. Это была инструкция. Проверка на послушание. На готовность пересечь первую, самую очевидную границу.

– Это необходимо для расследования? – спросила она, и ее голос прозвучал хрипло.

– Это необходимо для того, чтобы понять, с кем я имею дело, – ответил он, делая шаг вперед. Он не приближался угрожающе. Он просто сокращал дистанцию, как хирург подходит к операционному столу. – Ты пришла в мой мир, Ева. В мир, где одежда – это последняя маска. Сними ее. Покажи, что ты готова быть честной. Хотя бы в этом.

Его слова били точно в цель. Он апеллировал не к похоти, а к ее же собственному стремлению к истине, к «честности». Это была изощренная манипуляция. И она сработала.

Ева почувствовала, как пальцы холодеют. Она медленно, почти церемониально, провела рукой за спину, нащупала молнию. Шипение расстегивающейся молнии было оглушительно громким в тишине. Ткань платья, тяжелая и шелковистая, соскользнула с ее плеч, упала на пол кольцом у ее ног. Под ним было только черное кружевное белье, подобранное по легенде, и теперь ставшее вдруг невероятно уязвимым, слишком откровенным. Воздух коснулся обнаженной кожи, вызвав мурашки. Она не опускала глаз, глядя на него. Вызов. Вот я. Что дальше?

Маркус не спешил. Его взгляд медленно, детально, без тени восхищения, скользнул по ее фигуре. Он изучал ее, как карту. Задержался на шраме от аппендицита на правом боку, на едва заметной родинке под ключицей, на напряженных мышцах пресса, выдавленных внутренним напряжением.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Теперь подойди сюда.

Она заставила ноги двигаться. Каждый шаг отдавался в висках. Она остановилась в двух шагах от него. Он пах теперь иначе – чистым потом, мужским кремом с ноткой сандала и… металлом. Всегда этим холодным металлом.

– Ты боишься, – констатировал он. – Сердцебиение учащенное, зрачки расширены, микротремор в кончиках пальцев. Но ты не отступаешь. Почему?

– Потому что я должна знать, кто ты, – выдохнула она. – Чтобы поймать его.

– Ложь, – мягко сказал он. – Ты здесь, потому что тебе интересно. Тебе интересно, на что это похоже. Когда контроль не у тебя. Когда решает кто-то другой. Признайся.

Она не ответила. Не могла. Потому что это была правда. Ужасная, стыдная, позорная правда.

Он поднял руку. На этот раз он прикоснулся. Его пальцы, сухие и горячие, легли ей на горло, чуть ниже линии челюсти. Не сжимая. Просто лежали там, ощущая пульсацию крови в сонной артерии. Это был жест одновременно интимный и угрожающий. Ева вздрогнула всем телом. Ее кожа под его пальцами вспыхнула.

– Вот твой пульс, – прошептал он. – Вот твоя жизнь. Я чувствую ее. Ты отдаешь ее мне на секунду. Добровольно.

Он провел пальцами вниз, по боковой поверхности шеи, к ключице. Касание было легким, как перо, но оставляло за собой след – не физический, а нервный, словно по коже пробежала полоска магния, вспыхнувшая ослепительным жаром. Ева зажмурилась. Ее сознание раздвоилось. Одна часть, профайлер, кричала: «Он устанавливает физический доминант! Это техника! Не поддавайся!». Другая часть, темная и молчаливая, просто ощущала. Ощущала вес его внимания. Ощущала жуткую, парадоксальную безопасность в том, что теперь не она должна принимать решения.

– Открой глаза, – приказал он. – Смотри.

Она открыла. Он смотрел не на ее тело, а в ее глаза. Его взгляд был бездонным.

– Прекрасно, – сказал он. – Страх смешан с желанием. Редкое сочетание. Опасное.

Его рука скользнула ниже, обхватив ее ребра ладонью. Большой палец лег под грудь, почти касаясь нижней линии бюстгальтера. Дыхание Евы перехватило. Все ее существо сфокусировалось на этой точке контакта. На давлении, которое было не болезненным, а утверждающим. Он владел этим кусочком ее плоти. И она позволяла.

– А теперь, – его голос стал еще тише, почти ласковым, – я покажу тебе разницу между насилием и договоренностью. Между тем, что делает «Садовник», и тем, что происходит здесь. Он берет, не спрашивая. Я спрашиваю.

Он наклонился так, что его губы оказались в миллиметре от ее уха. Его дыхание обожгло кожу.

– Ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя здесь? – его губы едва коснулись места под ее ухом.

Ева вздрогнула. Вопрос повис в воздухе, требуя ответа. Не мысленного. Вслух. Это было унизительнее, чем само прикосновение. Признаться в желании.

Она молчала. Горло сжалось.

– Ответь, – его голос потерял ласковость. В нем появилась сталь. – Или я остановлюсь сейчас, и ты уйдешь. И мы забудем о сделке.

Угроза была реальной. Он давал ей выбор. Всегда выбор. И в этом была вся жестокость. Она должна была стать соавтором своего унижения.

– Да, – прошептала она. Звук был похож на стон.

Его губы прикоснулись к ее коже не там, где она ожидала. Они опустились ниже, к тому месту, где шея переходит в плечо. Прикосновение было твердым, влажным, животным. Он не целовал. Он кусал. Остро, резко, с таким расчетным давлением, чтобы вызвать боль, но не оставить синяка. Белый шквал боли и шока пронзил ее, вырвав из горла короткий, перехваченный звук. Но вместе с болью пришла волна тепла, ударившая в низ живота с такой силой, что у нее подкосились ноги. Он поддержал ее, его рука крепко обхватила ее за талию, прижимая к себе. Теперь она чувствовала все его тело: жесткое, напряженное, и жесткую выпуклость в брюках, упирающуюся ей в бедро.

– Видишь? – он прошептал прямо в ее кожу, не отпуская укуса. – Боль может открывать двери. Внутрь. Теперь ты открыта.

Он отпустил ее, отступил на шаг. На ее плече горело огненное кольцо. Она подняла дрожащую руку, коснулась укушенного места. Кожа была горячей, припухшей. След. Физическое доказательство того, что это случилось. Что она позволила.