Сказка о зумере Никите, о трёх камнях его волшебных и о лени его великой

Пролог

В некотором царстве, в некотором государстве, а именно в типовой девятиэтажке спального района города Саратов, жил-был парень по имени Никита. Обычный такой зумер. Ни богатырского роста, ни особой удали молодецкой. Окончил он девять классов — и дальше учиться не пошёл.

— Зачем? — рассуждал Никита, наматывая на палец провод от старой зарядки. — В универе — скука, в техникуме — морока. Работать? От работы кони дохнут. Я лучше посижу.

Получать профессию и трудиться в поте лица он считал делом совершенно никчёмным. Ему вполне хватало маминой зарплаты, маминой квартиры и маминых сосисок, которые всегда лежали в холодильнике на второй полке.

Жил он вместе с мамой. Ну как «вместе»? Мама скорее воспринималась как обслуживающий персонал в тапках. Она бесшумно передвигалась по коридору, убирала чипсы с клавиатуры, оплачивала интернет и изредка, набравшись смелости, спрашивала:

— Никит, ты сегодня в магазин выйдешь? Хоть бы воздухом подышал.

На что Никита, не отрывая взгляда от монитора, отвечал коротко и весомо:

— Мам, не грузи. У меня тут финальный бой с драконом. Принеси лучше пельмени.

И мама приносила. Потому что любила. И потому что давно уже смирилась.

Никита обожал компьютерные игры. Ну как «обожал»? Он в них жил. Мир за окном — с его серым небом, смердящим мусорным баком, вечно сломанным лифтом и пьяным дядей Гришей из сорок пятой — казался Никите тусклой, забагованной версией реальности. А вот там, на мониторе, за мерцанием пикселей, цвела настоящая жизнь.

Там можно было стать эльфом, магом, космическим десантником или, на худой конец, грозным властелином подземелий. Там тебя уважали, боялись и носили на руках виртуальные девушки с неестественно большими глазами и броней, которая больше открывала, чем защищала.

Иногда, разумеется, Никита возвращался в нашу унылую реальность. Но исключительно по двум причинам: чтобы сходить в туалет и чтобы заглянуть в холодильник. Маршрут был отработан до автоматизма: кресло коридор санузел коридор кухня холодильник обратно в кресло. На всё про всё — минута сорок три секунды, если не залипать на дверцу холодильника.

Шло время. Каждый следующий день был похож на предыдущий. И Никита постепенно превращался в бледную тень самого себя, обросшую лёгкой небритостью и глубокой уверенностью в том, что весь мир — дурак, а он один всё правильно понял.

Однако, как известно из старых сказок, даже самое топкое болото таит в себе неожиданности. И даже в самой залипательной игре может вдруг выскочить баг, который перевернет всё с ног на голову.

Глава 1. Жизнь геймера

Утро началось как обычно.

Никита открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок. Белый, с трещиной от угла до люстры, которую мама обещала заклеить ещё три года назад. Трещина напоминала карту реки — или, если прищуриться, дракона, распластавшего крылья. Никита прищурился. Дракон. Точно. Вот голова, вот хвост, а вот крыло, которое упирается в плафон.

— Никита, завтрак! — донеслось из кухни.

Он не ответил. Протянул руку к тумбочке, нашарил телефон. Семь утра. Вчера он лёг в три — добивал последний уровень в «Драконьем Наследии». Клан писал в чат: «Ник, ты где? Решающая битва через час». А он уснул, не выключив даже наушники. Один наушник выпал, второй всё ещё тихо шипел где-то под подушкой.

— Никита!

— Иду, — буркнул он, не шевелясь.

Минута. Другая. Третья. Он представил, как встаёт, идёт на кухню, садится за стол. Это потребовало бы целых тридцать секунд активности. Слишком много. Он перевернулся на другой бок.

Мама вошла сама. В халате, с ложкой в руке, с выбившейся из пучка прядью седых волос.

— Ты опять не спал?

— Спал, — соврал Никита, не открывая глаз.

— До трёх сидел?

— До двух.

— Зачем ты врёшь?

— До двух тридцати.

Мама вздохнула. Поставила тарелку с овсянкой на тумбочку. Овсянка была жидкой, с кусочками яблока, которые плавали, как утопленники в мутной воде.

— Ешь, пока не остыло.

— Не хочу.

— Надо.

— Не буду.

Мама постояла секунду, потом развернулась и вышла. Никита слышал, как она гремит посудой на кухне, как открывает холодильник, как вздыхает. Потом — тишина. Звякнул замок входной двери. Она ушла на работу.

Никита открыл глаза. Овсянка стояла на тумбочке, остывала, покрывалась плёнкой. Он не любил овсянку. Не любил, когда мама стояла над душой. Не любил, когда она вздыхала.

Он сел, натянул наушники, включил заставку игры. Монитор мигнул, и мир за окном исчез. Вместо серого неба и девятиэтажки — тёмные своды подземелья, вместо маминого голоса — рык орков, вместо овсянки — зелье исцеления в виртуальной фляге.

Никита потянулся к клавиатуре, положил пальцы на WASD. Дыхание выровнялось. Сердцебиение замедлилось. Он был дома. Это и была его настоящая жизнь.

До полудня он прошёл два подземелья, убил трёх боссов и получил новый плащ — «Плащ призрачного стража», синий, с серебряной вышивкой. В реале такой плащ стоил бы ползарплаты мамы. В игре — два часа фарма и удачный выпад лута.

— Норм, — сказал он в клановый чат.

— Норм, — ответил Косой69. — А теперь давай на арену. Командный бой через пятнадцать минут.

— Без базара.

Никита открыл холодильник. На второй полке лежали сосиски. Он взял три, сунул в микроволновку, нажал «пуск». Пока грелись, успел проверить статистику: уровень — 89, сила — 1245, рейтинг в клане — третий. Лучше, чем в прошлом месяце, когда он был четвёртым. Прогресс.

Микроволновка пикнула. Он вытащил сосиски, на ходу сунул одну в рот, обжёг нёбо, выругался. Вторая и третья отправились в тарелку, которая стояла на столе ещё со вчера. Тарелка была грязной, с остатками кетчупа, но Никита не заметил. Или заметил, но ему было всё равно.

Он вернулся к монитору, перекусывая на ходу. Тарелку с сосисками не глядя бросил на край компьютерного стола. Пальцы нашли клавиши, глаза — прицел. Мир вокруг сузился до экрана, чата и голоса Косого в дискорде.

— Ник, ты с нами?

— Да.

— Готов?

— Всегда готов.

— Погнали.

Они вошли в арену. Противник — клан «Чёрный Ворон», уровень 90+, с двумя магами и танком. Никита играл лучником. Его задача — сидеть в тылу, снимать вражеских хилеров, не попадаться под раздачу.

Никита пялился в монитор. Стучал клавиатурой. С невероятной частотой дергал мышку.

— Ну? Придурки кривоногие, сейчас проиграем! — выкрикивал он. — Играть не умеете, чего в рейд поперлись?!

Никита кричал на сокамандников. Обзывал противников. Делал так всегда. И днем, когда мама была на работе. И ночью, не давая маме спать. Но невыспавшаяся перед работой мать не очень волновала Никиту, намного важнее была победа в компьютерной игре и уважение в клане. Иногда поздно ночью мама заходила в комнату Никиты, просила быть потише, ведь ей на работу. Она получала единственный ответ: «Уйди! Не мешай!»

И мама, глубоко вздыхая, возвращалась в свою комнату.

Так было и сейчас. Команда Никиты проиграла. Никита со злостью стукнул по столу.

Чат затих. Никита откинулся на спинку кресла. Кресло скрипнуло — старый друг, купленный ещё когда он ходил в пятый класс. Обивка протёрлась до дыр, из которых лезла жёлтая поролоновая начинка. Он провёл пальцем по одной из дыр, вытащил кусочек поролона, покрутил. Бесполезный. Как и он.

Мысль пришла неожиданно и тут же ушла, зарылась куда-то в подсознание. Никита встряхнул головой. Хватит. Надо собраться.

Он полез в инвентарь, перебрал шмот, заменил перчатки на те, что выпали в подземелье. Перчатки были зелёными, с шипами, повышали критический урон на 8%. Приятная мелочь.

В дверь позвонили.

— Мам, открой! — крикнул Никита, не отрываясь от монитора.

Тишина.

Он подождал секунду. Другую. Звонок повторился — настойчиво, требовательно.

— Мам!

И тут он вспомнил. Мама на работе. Ушла ещё в восемь, сказала: «Вернусь к семи, борщ в холодильнике». Он даже кивнул тогда. Или не кивнул? Наверное, не кивнул.

Звонок прозвенел в третий раз.

— Да иду я, иду, — буркнул Никита, отодвигая кресло.

Он натянул треники — те самые, серые, с дыркой на коленке, в которых ходил дома. Футболка была растянутой, с пятном от чипсов на животе. На ногах — носки, но не парные: один чёрный, другой серый с выпавшей резинкой.

Никита прошлёпал к двери, щурясь от яркого света в прихожей. На вешалке висели мамины куртки, его пуховик (не надевал уже два года), зонт со сломанной спицей. На полу — коврик с надписью «Welcome», который мама купила в прошлом году на распродаже.

— Кого там принесло? — спросил он у воздуха.

Открыл дверь.

На пороге стоял старец.

Не бомж. Не сосед. Не курьер. Самый настоящий старец — в длинном кафтане, расшитом золотыми нитями, с окладистой бородой, которая спускалась до пояса. На голове — высокая шапка, похожая на те, что носят бояре в исторических фильмах. В руках — посох. Деревянный, резной, с набалдашником в виде орлиной головы.

Никита хотел сказать: «Дядя, ты с какого праздника?» — но язык не повернулся. В горле пересохло. В голове зашумело. Старец смотрел на него — спокойно, внимательно, будто видел насквозь.

— Сынок, — молвил старец басом, от которого задребезжали стёкла в лоджии. — А не надоело ли тебе геймером слыть? Не желаешь ли сказку послушать? Да не простую, а с намёком. Для тебя, оболтуса, писанную.

Никита открыл рот. Закрыл. Хотел захлопнуть дверь, но рука не поднялась. Вместо этого он сделал шаг назад. Потом ещё один. Старец шагнул следом — и комната поплыла.

Всё началось с запаха. Сначала — мамины духи, те, что стояли на полке в ванной, «Сиреневый сад». Потом — дым. Тяжёлый, горький, от которого защипало глаза. А потом — холод. Не сквозняк из открытой форточки, а глубокий, древний холод, будто открылась дверь в подвал, где никто не был сто лет.

Никита моргнул.

Коврик «Welcome» исчез. На его месте лежала тряпичная половица, домотканая, с выцветшими узорами. Стены — не обои в цветочек, а тёсаные брёвна. Потолок — не белая побелка, а тёмные балки с паутиной.

Монитор погас. Клавиатура пропала. Кресло, в котором он провёл последние пять лет, превратилось в деревянную скамью.

— Что за — прошептал Никита.

Он огляделся. Изба. Настоящая русская изба. Печь — огромная, белая, с лежанкой. В углу — божница с иконой. На столе — чугунок. На полу — кот, чёрный, сонный, свернувшийся калачиком на половике.

— Это новая игра? — спросил Никита у кота.

Кот не ответил. Он вообще не пошевелился.

Никита подошёл к печи. Потрогал её рукой. Кирпич был холодным, шершавым, с выбоинами. Настоящим.

— Не может быть, — сказал он.

Он ущипнул себя за руку. Сильно. Сжал кожу ногтями, провернул.

— Ай!

Больно. Очень больно. На месте укуса осталось красное пятно.

— Это не сон, — сказал он вслух.

Голос прозвучал тонко, по-детски. Никита сглотнул. Горло пересохло. Он узнавал приближение паники — сначала холодеют пальцы, потом грудь сдавливает невидимым обручем, потом хочется бежать, кричать, биться головой о стену.

— Так, стоп, — сказал он себе. — Стоп. Вдох. Выдох.

Никита задышал часто-часто. Глаза заметались по избе. Дверь. Он нашёл её — старую, деревянную, с ржавой щеколдой. Рванул к выходу.

Ноги запутались в половике. Он споткнулся о порог, вылетел наружу — и чуть не упал.

Потому что дома на земле не было.

Изба стояла на высоте. На скале. Или на столбе. Или на чём-то таком, что снизу было не разглядеть. Внизу, далеко-далеко, шумел лес. Кроны сосен казались мягкой зелёной ватой. По земле ползли тени от облаков.

Никита глянул вниз — и у него подкосились ноги. Желудок сделал кульбит. Ладони мгновенно взмокли.

Высота. Его самый жуткий, самый липкий, самый беспощадный кошмар. Он даже на лоджию на девятом этаже выходил, держась за стену. А тут — открытая дверь, порог, и сразу — пропасть.

— Мамочка, — прошептал Никита и отшатнулся назад.

Он захлопнул дверь. Щеколда дрожала под пальцами, но он её не тронул. Прислонился спиной к косяку и сполз на пол.

— Не выйду, — сказал он твёрдо.

Кот, чёрный, ленивый, поднял голову, посмотрел на Никиту жёлтыми глазами и снова уронил её на лапы. Ему было всё равно.

Никита сидел на полу, прижавшись спиной к двери. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони были мокрыми, ноги дрожали. Он смотрел на чёрного кота, который лежал на половике, свернувшись калачиком, и даже ухом не повёл.

— Ты кто? — спросил Никита шёпотом.

Кот приоткрыл один глаз. Жёлтый. С вертикальным зрачком. Посмотрел на Никиту — равнодушно, даже скучающе — и снова закрыл.

— Просто кот, — сказал Никита сам себе. — Просто чёрный кот. В избе. На скале. В лесу. Которого не существует.

Он нервно усмехнулся. Усмешка вышла истеричной.

Никита попытался встать. Ноги не слушались. Пришлось опереться руками о пол — доски были холодными, шершавыми, с занозами. Он поднялся на ватных ногах и, шатаясь, пошёл к печке.

Печь была огромной, занимала полстены. Белёная, с потрескавшейся штукатуркой. На лежанке лежала овчинная шуба — старая, драная, пахнущая потом и дымом. Никита потрогал её. Настоящая.

— Это не игра, — прошептал он. — В играх нет запахов. Нет боли. Нет этого этого ужаса.

Он огляделся. В углу — деревянный стол. На столе — глиняная миска, в миске — мутная вода. Рядом — ломоть хлеба, чёрствого, с трещинами. Над столом — полка с иконами. Одна из них упала, лежала ликом вниз, припорошенная пылью.

Он прошёл в другой угол. Там стояла низкая скамейка. На скамейке — подушка, набитая сеном. Рядом — клубок шерсти и спицы. Наверное, здесь живет какая-то бабка. Но бабки не было.

— Эй! — крикнул Никита. — Есть кто живой?

Тишина. Только кот завозился на половике — перевернулся на другой бок.

Никита подошёл к окну. Окно было маленьким, с мутным стеклом в деревянной раме. Он попытался выглянуть — и отшатнулся. За окном было небо. Бесконечное, серое, без земли. Где-то далеко внизу — зелёное пятно леса. Голова закружилась.

— Не смотреть, — сказал он себе. — Не смотреть вниз.

Он закрыл глаза, прислонился лбом к холодному стеклу. Стекло дрожало от ветра.

— Мам, — прошептал он. — Где ты? Забери меня отсюда.

Но мама была далеко. В Саратове. Она сидела на работе, в своём маленьком кабинете, и не знала, что её сын сейчас находится в избе на скале, в чужом мире, без связи, без карты, без надежды.

Никита простоял у окна минут десять. Или час. Он не знал. Время здесь текло иначе — медленно, тягуче, как смола. Каждая минута растягивалась в вечность.

Он отошёл от окна, сел на скамью. Кот поднял голову, посмотрел на него.

— Ты хоть не исчезни, — сказал Никита. — Ты — единственное живое существо, которое я здесь вижу.

Кот моргнул. Потом медленно, очень медленно, поднялся. Он был крупным — размером с небольшого мопса, с густой чёрной шерстью, которая лоснилась в тусклом свете. Он потянулся — сначала передними лапами, потом задними, выгнул спину дугой. Потом подошёл к Никите, потёрся о его ногу.

— Ты меня слышишь? — спросил Никита. — Ты понимаешь, что я говорю?

Кот поднял голову, посмотрел ему в глаза. Жёлтые, глубокие, почти человеческие.

— Мяу, — сказал кот. Обычно, без всяких чудес.

— Ну и ладно, — вздохнул Никита.

Он погладил кота. Под пальцами чувствовалось ровное, живое тепло. Кот зажмурился, заурчал.

— Как тебя зовут? — спросил Никита. — Барсик? Мурзик? Васька?

Кот открыл глаза, посмотрел с укоризной.

— Ладно, не хочешь — не говори.

Никита замолчал. Кот улёгся у него на коленях, свернулся калачиком. Тяжёлый, как мешок с картошкой. Никита гладил его и думал.

Думал о том, как он оказался здесь. Старец в кафтане. Печь. Паутина. И этот чёрный кот, который сейчас греет его колени.

— Это всё сон, — сказал он себе. — Самый настоящий сон. Я сейчас проснусь. Открою глаза — и буду в своей комнате. Монитор горит. Чат открыт. Мама зовёт пельмени есть.

Он закрыл глаза. Сжал веки. Посчитал до десяти. Открыл.

Изба. Печь. Стол. Кот.

— Не спишь, — сказал он коту, словно это кот забрёл в чужую избу, а не он сам. — И не надейся.

Кот мурлыкнул. Словно подтвердил.

Никита просидел так ещё несколько минут. Потом встал — осторожно, чтобы не сбросить кота. Кот недовольно фыркнул, спрыгнул на пол, потрусил к печке.

— Извини, — сказал Никита. — Надо искать выход.

Он прошёл по избе, осмотрел каждый угол. За печкой — деревянный ларь. В ларе — пусто. Только пыль и старый лапоть. Под столом — пусто. На полках — пусто. Только иконы, да свечи, да клубок шерсти.

Никита подошёл к двери. Приоткрыл её — на сантиметр, на два. В щель потянуло холодом, ветром, запахом сосен. Он посмотрел вниз — пропасть. Закрыл.

— Не выйду, — сказал он твёрдо. — Лучше с котом сидеть, чем туда смотреть.

Кот сидел на лежанке, умывался лапой. Деловито, спокойно. Его это не волновало.

Никита сел на скамью, взял клубок шерсти. Серая, грубая, пахнущая овцой. Спицы лежали рядом — деревянные, длинные, с заострёнными концами. Он покрутил их в руках.

— Интересно, что здесь вязали? — спросил он у кота.

Кот не ответил.

— Носки, наверное. Или свитер. Или шарф.

Никита отложил спицы. Взял с полки свечу — жёлтую, оплывшую. Понюхал. Пахло воском и дымом.

— Где хозяева? — спросил он вслух. — Ушли? Или их и не было?

Он вспомнил, как открыл дверь. Как комната поплыла. Как стены превратились в брёвна. Он вроде бы видел бабку. Значит, она где-то здесь. Или исчезла. Или её и не было — просто мираж, галлюцинация, часть сна.

— Дурень, — кто-то сказал тихим голосом.

— Кто здесь? — подпрыгнул Никита.

Никита осмотрел глазами избушку. Никого не было. Только кот.

— Это ты сказал?

Никита подбежал к печке и уставился на свернувшегося калачиком кота. Кот и ухом не повел.

— Померещилось, — решил Никита.

Он потёр виски. Голова болела. Мысли путались.

— Ладно, — сказал он. — Подожду. Если никто не появится — придумаю что-нибудь.

Он лёг на лежанку. Шуба пахла овчиной и дымом. Кот тут же переместился к нему, устроился у него на животе, заурчал.

— Ты как грелка, — сказал Никита. — Хоть что-то хорошее.

Он закрыл глаза. Усталость навалилась мгновенно — будто кто-то выключил свет. Он провалился в сон, тяжёлый, чёрный, без сновидений.

Кот сидел у него на груди, жёлтые глаза горели в полумраке. Он смотрел на спящего Никиту, и в его взгляде было что-то большее, чем просто кошачье любопытство.

Но Никита этого не видел. Он спал.

Разбудил его скрип.

Никита открыл глаза. В избе было темно. Свечи догорели, только лучина мерцала в печурке, отбрасывая пляшущие тени на стены. Кот спал у него под боком, свернувшись клубком.

Скрип повторился. Со стороны двери.

Никита сел. Сердце забилось быстрее. Кто-то открывал щеколду — медленно, осторожно, стараясь не шуметь.

— Эй, — позвал он. — Кто там?

Щеколда звякнула. Дверь приоткрылась.

На пороге стояла бабка.

Старая, в грязной потрёпанной одежде. Одна штанина короче другой, на плече — заплатка из мешковины. Лицо в морщинах, как печёное яблоко. Глаза — мутные, белесые.

Она вошла, закрыла за собой дверь, задвинула щеколду. Посмотрела на Никиту.

— Проснулся, — сказала она. Голос у неё был как несмазанная дверь — скрип, шорох, и непонятно: то ли слово, то ли просто воздух из лёгких выходит.

— Вы где были? — спросил Никита.

— По делу ходила, — ответила бабка. — В лес. За травами.

Она прошла к столу, села на скамью. Достала из кармана передника узелок, развязала. Внутри — сушёные коренья, какие-то листья, щепотка серого порошка.

— Помоги, — сказала она Никите. — Воды принеси. Вон, в кадке.

Никита посмотрел на кадку — деревянную, с обручами, стоявшую в углу. Он подошёл, заглянул. Вода была мутной, с ряской.

— Это пить нельзя, — сказал он.

— А ты и не пей, — ответила бабка. — Мне для отвара.

Никита зачерпнул кружкой, принёс. Бабка высыпала травы в чугунок, залила водой, поставила на печь.

— Садись, — сказала она, кивнув на лавку. — Поговорить надо.

Никита сел. Кот спрыгнул с лежанки, подошёл к бабке, потёрся о её ногу.

— Твой? — спросил Никита.

— Мой, — ответила бабка. — Это долгая история.

Она погладила кота. Тот заурчал.

— Ты, парень, — сказала бабка, глядя на Никиту, — попал, куда не просился. И теперь тебе выбирать.

— Что выбирать? — спросил Никита.

— Выход, — сказала бабка. — Домой хочешь?

— Хочу, — выпалил Никита.

— Тогда слушай.

Она запустила руку глубоко в карман своего грязного передника. Пошарила там, что-то выудила и выложила на стол.

Три камня.

Один — гладкий, серый, как асфальт после дождя. Второй — зеленоватый, с жилками, похожими на вены. Третий — почти прозрачный, холодный, обжигающий пальцы.

— Это тебе, — сказала бабка. — На три случая. Потратишь — дальше сам.

Никита уставился на камни.

— Что — сам? — спросил он.

— Сам решать, — ответила бабка. — Сам жить. Сам умирать. Камни — не игрушка.

Никита взял серый камень. Тёплый. Почему-то тёплый.

— И что с ними делать? — спросил он.

— Они сами всё сделают. Когда придёт время, — ответила бабка.

Она встала, подошла к печи, помешала отвар.

— А теперь, — сказала она, — пора тебе. Ждут тебя.

— Кто ждёт? — спросил Никита.

— Судьба, — ответила бабка.

Она взмахнула рукой — медленно, как дирижёр в финале симфонии.

И началось.

Сначала просто потянуло ветерком. Потом — сильнее. Половицы заскрипели в унисон. Паутина на печи заколыхалась. Кот зашипел, спрыгнул на пол, прижал уши. Будто бы вырос в размерах.

— Что происходит?! — закричал Никита.

— Гейм овер, — сказала бабка.

Чисто. Чётко. С идеальным английским произношением. Без акцента.

Никита открыл рот, чтобы закричать, но воздух вырвал из лёгких все звуки. Его подхватило, закружило, закрутило в воронке из пыли, соломы, сухих листьев.

А бабка хохотала. Беззубым ртом.

И мир погас.

Глава 2. Остров

Никиту больно швырнуло на землю. Не мягко, не по-щепотке, как в кино, когда героя аккуратно опускает волшебный ветерок. Нет. Его швырнуло, как мешок с мокрыми тряпками. С размаху. Так, что в груди хрустнуло, а локти обожгло ссадинами.

Он лежал на боку, свернувшись калачиком, и чувствовал каждую косточку. Песок набился в рот, под старую футболку, даже в уши. Где-то рядом, у самого лица, копошился мелкий краб — маленький, серый, с одним клешнёй больше другого. Краб посмотрел на Никиту выпученными глазами-стебельками и, решив, что этот здоровый тюфяк не представляет угрозы, неспешно пополз дальше по своим крабьим делам.

Никита закрыл глаза и попытался вспомнить, что случилось. В голове мелькали обрывки: бабка в избушке, три камня, её беззубый рот, «Гейм овер». А потом — воронка, пыль, сухие листья и этот чудовищный полёт. Он летел сквозь тьму, сквозь звёзды, сквозь время. Ему казалось, что прошли годы, но одновременно — лишь мгновение. Он видел лица: маму, которая плачет на кухне; старца в кафтане; старуху с камнями; чёрного кота с жёлтыми глазами. А потом — удар. И вот он здесь, на песке, под чужим небом.