Сказка о зумере Никите, о трёх камнях его волшебных и о лени его великой

Никита с трудом поднял голову. Шея затекла, лоб саднило. Он опёрся на локти, подтянулся и сел. В висках стучало, перед глазами плыли фиолетовые круги.

Перед ним была вода.

Много воды. Очень много. Бесконечно много. Вода занимала всё пространство от горизонта до горизонта. Синяя, глубокая, с белыми барашками волн. И никакой земли — только вода, небо и облака, похожие на взбитые сливки.

— Я на острове? — спросил Никита. Голос прозвучал хрипло, слабо. Он обращался к пустоте, потому что больше обращаться было не к кому. — Откуда в Саратове остров?

Он зажмурился, потом снова открыл глаза. Вода не исчезла. Краб никуда не делся. Песок под пальцами был настоящий — крупный, жёлтый, с вкраплениями ракушек. Солнце стояло высоко, но грело слабо, будто сквозь пелену. Ветер дул с моря — солёный, прохладный, трепал волосы.

Саратов. Родной город. Волга. Набережная. Макаронная фабрика. Вот что должно быть вокруг. А не эта бесконечная синева.

Никита медленно, очень медленно повернул голову. Сначала налево — вода. Потом направо — вода. Потом назад, за спину — и там вода. Нет. Погодите.

За спиной было нечто другое.

За спиной Никиты был маленький костёр.

Никита с трудом встал, чуть покачиваясь из-за недавнего жёсткого приземления. Всё тело ломило. Локти саднили, колени дрожали. Он сделал шаг, второй — песок приятно проходил между пальцами голых ступней, Никита только сейчас заметил, что он без обуви. Кто же обувается, когда открывает дверь своей квартиры незваному гостю? Носки тоже куда-то исчезли. Он прищурился.

Костёр. Небольшой, аккуратный, сложенный из сухих веток и какой-то коры. Пламя было некрупным, но ровным, спокойным — языки огня лизали воздух, не разлетаясь искрами. Вокруг костра — ни души. Ни палатки, ни рюкзака, ни следов на песке. Только море, небо, дуб, краб, который уже куда-то уполз, и этот странный, ниоткуда взявшийся огонь.

Кто развёл огонь? Да и зачем он тут?

Мысль пришла внезапно, холодная и чёткая, как уведомление на телефоне: «Нельзя оставлять огонь без присмотра». Инструкция из уроков ОБЖ, которые он прослушивал, сидя на задней парте и играя в игры на телефоне. Тогда это казалось такой скукой. А теперь вдруг всплыло в памяти слово в слово: «Покидая место стоянки, убедитесь, что костёр полностью потушен. Засыпьте его землёй или песком, залейте водой».

Воды рядом не было — точнее, она была, но вокруг. Море. Но ведра нет. Значит, песком.

Надо погасить.

Никита подошёл ближе. Жар ударил в лицо — приятный, сухой. Пахло дымом, смолой и ещё чем-то древним, неуловимым. Он остановился сбоку от костра, поднял ногу и начал загребать песок внутренней стороной стопы — аккуратно, как учили, чтобы не раздуть угли, а именно засыпать их. Песок посыпался на пламя, огонь зашипел, плюнулся дымом

— Ты что творишь?

Никита замер. Нога застыла в воздухе.

Голос был низкий, раскатистый, с хрипотцой. Он шёл не сверху, не снизу, не с моря и не с дуба. Он шёл отовсюду и ниоткуда одновременно. Как будто воздух сам заговорил.

— Кто здесь? — крикнул Никита, резко обернувшись.

Никого.

Глаза заметались по сторонам. Песок — пусто. Дуб — пусто. Пещера — темнота. Море — только волны.

— Эй! Кто здесь? На помощь! Я заблудился!

Тишина. Только волны шуршат. И костёр шипит обиженно.

— Чего ты орёшь? — раздался голос совсем близко. Буквально у ног.

Никита посмотрел под ноги. Песок. Следы от его же загребаний. Никого.

— Здесь я! — рявкнул голос. — Дурень!

— Да где?! — в полном недоумении закричал Никита, разведя руки в стороны.

— Перед тобой!

Никита уставился на костёр.

Пламя в этот момент качнулось, будто потянулось к нему.

— Я Знич, — сказало пламя. — Я огонь.

Никита уставился в костёр.

Рот открылся сам собой. Брови поползли вверх. Челюсть отвисла так, что можно было закидывать пельмени без помощи рук.

— Ты что? — выдавил он. — Живой?

— А на что похоже? — огонь хмыкнул. Из его «рта» вылетела искра и тут же погасла в воздухе. — Ты чего песок на меня кидаешь? Совсем одурел? Я тут, понимаешь ли, сижу, грею остров, поддерживаю атмосферу. А он — песок!

Никита сделал шаг назад. Потом ещё один. Наступил на край воды — холодная волна лизнула пятку. Он отдёрнул ногу.

— Не может быть, — прошептал Никита. — Огонь не может говорить. Огонь — это это химическая реакция. Ты — галлюцинация. У меня сотрясение. Я ударился головой, когда приземлился. Точно. У меня галлюцинации.

— Химическая реакция? — перебил Знич. Голос его стал ниже, почти обиженным. — Я тебе сейчас покажу реакцию! Я, между прочим, древний дух! Я костры первых людей помню! Я в пещерах горел, когда твои предки ещё шкурами прикрывались! А ты мне — «реакция»!

Никита сел на песок. Прямо так, плюхнулся, потому что ноги больше не держали. Песок был прохладным, влажным у самой кромки воды.

— Я сплю, — сказал он твёрдо. — Это всё сон. Сейчас я проснусь. Сейчас я открою глаза — и буду в своей комнате. Монитор горит. Чат открыт. Мама зовёт пельмени есть.

Он зажмурился. Сильно-сильно. До искр в глазах. Посчитал до трёх. Открыл.

— Не спишь, — констатировал Знич. — И не надейся.

Никита всхлипнул.

— Ладно, — сказал он голосом человека, который сдался реальности окончательно и бесповоротно. — Допустим, ты — говорящий огонь. А я — Никита. Из Саратова. Я тут вообще случайно. Меня бабка какая-то с камнями сюда швырнула. Я не знаю, где я. Я не знаю, как отсюда выбраться.

Никита запустил руку в карман. Достал камни — серый, зеленоватый, прозрачный. Они лежали на ладони, прохладные и гладкие.

— Хочу домой! В Саратов! — крикнул Никита в ладонь с камнями. Ничего не произошло.

— В Саратов? — переспросил Знич с лёгким презрением. — Ну, не знаю. Я таких мест не знаю. Я вообще географию не очень. Я — огонь. Мне главное — дрова и кислород. А всякие там Саратовы — Он плюнул искрой, — не в моей компетенции.

Никита опустил голову. Плечи его поникли.

— Значит, никто не поможет.

— Не ной, — сказал Знич, и в голосе его вдруг прорезалась странная, почти человеческая теплота. — Ты не первый, кто на этот остров попадает. И не последний. Но обычно люди не пытаются меня песком затушить с первого же раза. Это, знаешь ли, не самый умный ход.

— Я думал, это просто костёр, — буркнул Никита.

— А я думал, ты просто дурак, — парировал Знич. — Но, видишь, мы оба ошиблись. Я — не просто костёр. А ты — он помолчал, языки пламени задумчиво лизнули воздух. — А ты, может быть, не просто дурак. Пока не знаю. Посмотрим. Ты лучше сухих веток принеси. Я проголодался.

Никита невесело усмехнулся, встал, отряхнул песок с треников и побрёл к дубу. Но на полпути остановился.

— Знич, — сказал он, не оборачиваясь. — А как ты сам здесь оказался? Ты говорил, что ты древний дух. Но как ты попал на этот остров?

Огонь помолчал. Пламя его пригнулось к земле, будто он задумался.

— Это долгая история, — сказал Знич. — Но раз уж ты спросил Слушай.

Никита вернулся к говорящему костру, опустился на влажный песок. Знич продолжил:

— Когда-то, очень давно, здесь не было острова. Было море. Бесконечное, холодное, тёмное. А под морем спал вулкан. Он спал тысячелетия. А потом проснулся. Извержение было страшным — лава кипела, пар застилал небо, земля содрогалась. Из воды поднялась скала. Остывая, она покрылась пеплом. Потом ветер принёс семена. Выросли сосны, дуб. Прилетели птицы. Приползли крабы.

Никита внимательно слушал, а Знич продолжал свой рассказ:

— Молния ударила в сухое дерево, и я родился. Сначала я был маленьким — спичка, не больше. Но ветер раздул меня. Я горел день, неделю, месяц. А потом пришли люди. Они высадились на острове на лодке, заночевали у пещеры. Увидели меня — и подбросили веток. Я разгорелся, согрел их, отпугнул диких зверей. Они называли меня «живой огонь», «дух пламени». А я слушал их песни и сказки.

— Но сейчас на острове никого нет, — еще раз посмотрев по сторонам сказал Никита. — И как давно ты один?

Знич объяснял:

— Люди ушли, а я остался. Я горел здесь сотни лет. Видел, как остров менялся, как море выбрасывало на берег обломки кораблей, как приплывали новые люди. Некоторые из них разводили свои костры, и я перебирался к ним — делился теплом. А потом они умирали или уплывали. И я возвращался сюда, на этот берег, к этому дубу.

— Почему именно сюда? — спросил Никита.

— Потому что это мой дом, — просто ответил Знич. — Здесь я родился. Здесь я буду гореть всегда.

Никита молчал. Потом покачал головой.

— А я я даже не знаю, где мой дом, — сказал он. — Вроде Саратов, но там я чувствовал себя чужим. Вообще чужим в этом мире. А здесь — тем более.

— Вот и ищи, — ответил Знич. — Дом не всегда место. Иногда — это люди. Или чувства. Или память.

Никита вздохнул, некоторое время смотрел на море, потом поднялся и молча пошёл собирать ветки. Он насобирал полную связку, аккуратно положил в огонь. Ветки затрещали, пламя взметнулось ярче.

Краб, который до этого полз куда-то в сторону, вдруг остановился, развернулся и неторопливо направился к костру. Он подполз к самому краю, поднял клешню и замер, будто прислушиваясь. Никита покосился на него, но краб не мешал — просто сидел и смотрел на огонь, щёлкая клешнёй в такт потрескиванию веток. Никита опустил голову, уставился в песок.

— Ладно, — сжалился Знич. — За то, что отдал дань уважения древнему божеству и покормил меня ветками, я помогу тебе. Но за то, что пытался меня песком убить, будет все не так уж просто. Дам я тебе три совета. А ты сам решай какой верный.

— И ты туда же. Просто помоги мне вернуться домой, ну пожалуйста — взмолился Никита.

— Я же сказал, что не могу. Не умею. Согреть могу, вылечить могу. В Саратов — не могу.

Знич замолчал. Никита тоже молчал, уставившись в горизонт. Море шумело, чайки кричали где-то вдалеке. Возникла неловкая пауза. Огонь прокашлялся и заговорил первым:

— Итак, три совета, — повторил Знич, и пламя его сделалось ровнее, глубже, будто он собирался с мыслями. — Но только один из них верный. Остальные два — нет. Какой именно правильный — ты должен понять сам. Я не подскажу. Не могу. Такие правила.

— Какие правила? — насторожился Никита. — Ты огонь. Ты можешь всё, что захочешь.

— Могу гореть, могу не гореть, — хмыкнул Знич. — Могу быть горячим, могу быть очень горячим. А врать или не врать — это не моя сила. Это мой выбор. И сегодня я выбрал загадку. Слушай да запоминай. Повторять не буду.

Пламя дёрнулось, вытянулось вверх, потом сжалось в маленький плотный шарик, будто огонь собирал всё своё внимание в кулак.

— Первый совет, — сказал Знич. — Иди в пещеру. Там, в глубине, есть родник. Напьёшься из него — и сразу окажешься дома. В Саратове. В своей комнате. Перед монитором. Мама позовёт пельмени есть. Самый быстрый путь. Только темно там и страшно. Но ты же не боишься темноты?

Никита сглотнул. Вход в пещеру чернел в стороне — узкий, низкий, заросший плющом. Он медленно подошёл к нему, остановился у самого края. Изнутри тянуло сыростью и холодом. Где-то в глубине капала вода — кап, кап, кап. Никита прищурился, пытаясь разглядеть хоть что-то, но тьма была плотной, как бархат. Ему показалось, что оттуда доносится шёпот — или ветер, или его собственное воображение. Он отступил, поёжился, отошёл от пещеры и снова опустился на песок рядом с костром.

— А второй? — спросил Никита, косясь на огонь.

— Второй совет, — Знич качнулся влево, будто посмотрел в сторону моря. — Жди здесь, на берегу. Через три дня приплывёт корабль. Купцы будут торговать шёлком и пряностями. Скажешь им, что ты из Саратова, попросишь подбросить. Они добрые, подвезут до большой земли. А там уже рукой подать до дома. Только три дня придётся сидеть без еды. Но ты же можешь потерпеть?

Никита почесал затылок.

— А третий?

— Третий совет, — Знич выдохнул облачко дыма, и в этом облачке на секунду показалось чьё-то лицо, но сразу растаяло. — Видишь дуб? Заберись на самую высокую ветку и прыгай вниз.

— Чего? — Никита выпучил глаза. — Ты с ума сошёл? Я с дуба прыгать не буду. Я высоты боюсь! У меня ноги подкашиваются, когда я на лоджию выхожу! А ты предлагаешь с дуба сигануть?

— А кто сказал, что правильный совет должен быть приятным? — философски заметил Знич. — Я просто даю варианты. Твоё дело — выбрать.

Никита замолчал. Он смотрел на огонь, перебирал в голове три совета. Пещера. Берег. Дуб.

Пещера — быстро, но темно и страшно. Очень страшно. Он терпеть не мог темноту. А тут — идти в чёрную дыру под землёй, где неизвестно, что водится.

Берег — долго. Три дня без еды. А есть хотелось уже сейчас. Желудок противно ныл, напоминая, что последние сосиски были съедены ещё в той жизни. Но зато безопасно. Сиди себе на песке, жди корабль. Никуда не лезешь.

Дуб — безумие. Прыжок с высоты. Причём с такой, что точно костей не соберёшь. Если только это не какой-то волшебный прыжок. Но Знич ничего не сказал про волшебство. Сказал просто: «Заберись на самую высокую ветку и прыгай вниз».

Никита поднял голову. Дуб возвышался над островом, тёмный, могучий, его крона уходила в сумеречное небо. Даже смотреть на верхушку было страшно.

— Слушай, Знич, — осторожно начал Никита. — А можно как-то понять, какой совет правильный? Ну, там, по логике или по по цвету?

— Нельзя, — отрезал огонь.

— По запаху?

— Нельзя.

— По температуре?

— Нельзя, нельзя, нельзя, — Знич аж зашипел от нетерпения. — Ты должен сам. Головой. Или сердцем. Или желудком. Не знаю, чем вы, люди, думаете. Но это не моя загадка. Это твоя.

Никита встал. Прошёлся по песку туда-сюда. Остановился у кромки воды. Холодные волны лизали пальцы ног.

Пещера. Берег. Дуб.

Он попытался представить каждый путь.

Пещера. Родник, который переносит домой. Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Как в дешёвых играх: выпил зелье — и ты на базе. Слишком просто. И Знич сказал: «Самый быстрый путь». А быстрые пути в его жизни всегда заканчивались багами. Или вирусами. Или тем, что комп зависал на синем экране.

Пещера — подозрительно.

Берег. Ждать три дня. Корабль с купцами. «Они добрые, подвезут». А откуда Знич знает, что они добрые? Он огонь. Откуда ему знать про купцов? И три дня без еды — это смерть. Не буквально, конечно, но он и полдня без еды не выдерживал. А тут три дня. Голодный желудок — плохой советчик.

Берег — тоже подозрительно.

Дуб. Прыгнуть с высоты. Это вообще идиотизм. Но если подумать Знич не сказал, что он разобьётся. Не сказал, что будет больно. Сказал просто: «прыгай». Как будто знает, что ничего страшного не случится. А может, это проверка на страх? Самый страшный совет — и он же самый правильный?

Никита вспомнил, что говорил старец в самом начале, когда ещё в квартире было: «Сказка с намёком. Для тебя, оболтуса, писанная». А в сказках всегда так: самый трудный путь оказывается верным. Самый страшный выбор — правильным.

— Знич, — сказал Никита, поворачиваясь к костру. — А если я выберу неправильный совет, что тогда?

— Тогда ты не вернёшься домой, — просто ответил огонь. — Или вернёшься, но не туда. Или вернёшься, но не тем. Вариантов много. Все плохие.

Никита поёжился. Ветер с моря стал холоднее.

— А ты не можешь хотя бы глазками подмигнуть, когда я скажу правильный вариант?

— Нет, — отрезал Знич. — Я не глазками. Я пламенем. А пламя не умеет подмигивать. Только гореть.

Никита замер. Посмотрел на пещеру. На море. На дуб.

Пещера — слишком легко. Берег — слишком долго. А дуб — слишком страшно.

Но в сказках, которые он читал в детстве (и которые мама читала ему перед сном, пока он не заменил их на ютуб), всегда побеждал тот, кто выбирал не лёгкий путь, не долгий, а тот, которого боялся.

— Я выбираю дуб, — сказал Никита твёрдо.

Пламя Знича колыхнулось. Огонь не сказал ни да, ни нет. Не похвалил, не осудил. Просто замер на секунду, а потом снова загорелся ровно.

— Твоё дело, — сказал Знич равнодушно. — Я предупредил.

— Ты ничего не предупреждал, — усмехнулся Никита. — Ты сказал, что один совет верный, а два нет. И я выбрал.

— Ну что ж, три совета я дал, — сказал Знич. — А теперь держи гостинец. На память о говорящих кострах.

Пламя дёрнулось, выстрелило искрой, и что-то маленькое, чёрное и твёрдое упало на песок рядом с Никитой. Он нагнулся, поднял.

Уголёк.

Обычный, обгоревший уголёк. Размером с ноготь большого пальца. Чёрный, шершавый, ещё тёплый.

— Это — Никита повертел его в пальцах, — уголёк?

— Уголёк, — подтвердил Знич.

— И что он делает?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Абсолютно ничего, — с явным удовольствием сказал Знич. — Он не светит, не греет, не исполняет желаний, не открывает порталы и не превращается в золото. Просто уголёк.

Никита уставился на огонь.

— Зачем он мне?

— Затем, — Знич говорил медленно, как будто объяснял первокласснику таблицу умножения, — чтобы ты помнил. Когда увидишь этот уголёк — вспомни, что был на острове. Вспомни, что разговаривал с огнём. Вспомни, что мир больше, чем монитор. А больше он ни для чего. Бесполезный подарок для полезного дела.

Никита хотел выкинуть уголёк в море. Прямо сейчас. Размахнуться и отправить его в волны, чтобы этот странный костёр видел, как Никита относится к бесполезным вещам.

Но не выкинул.

Вместо этого он сунул уголёк в карман — туда же, где лежали три камня. Теперь в кармане было четыре предмета. Три — непонятной силы. Один — вообще никакой.

Никита кивнул. Подошёл к дубу. Поставил босую ногу на нижний корень. Потом на второй. Потом ухватился за ветку.

Никита полез наверх.

Он лез долго. Пальцы срывались, коленки дрожали. Он не смотрел вниз — ни разу. Только вверх, на ветки, на листья, на темнеющее небо. Ветер раскачивал дерево, и Никита на мгновение замирал, вцепившись в кору.

Когда он добрался до самой высокой ветки, которая могла его выдержать, он посмотрел вниз. Внизу было далеко. Очень далеко. Песок казался маленьким жёлтым пятнышком. Костёр — крошечной точкой. Море — бесконечной синью. Отсюда, с высоты, остров выглядел игрушечным — можно было разглядеть каждую сосну, каждый камень. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени тянулись от дуба к воде.

Никита посмотрел вниз, и сердце его пропустило удар. Высота всегда была его кошмаром. Но сейчас, стоя на шаткой ветке, он вдруг подумал о маме. О том, как она сидит на кухне одна. О том, как она плакала, когда он в очередной раз хлопнул дверью. О том, что он не сказал ей самого главного.

— Мам, — прошептал он. — Я люблю тебя. Прости, что я дурак.

Ветер дул сильнее, ветка скрипела. Никита сжал зубы. Страх был липким, тяжёлым, но внутри теплилась маленькая, глупая надежда: а вдруг это и есть тот самый верный путь?

— Мам, — прошептал он. — Ты не поверишь, что я делаю.

И прыгнул.

Ветка хрустнула под ногой. Воздух засвистел в ушах. Песок стремительно приближался. Никита зажмурился — и вдруг почувствовал, что падение прекратилось. В тот же миг мир перестал падать. Вместо песка под ногами оказались доски. Вместо неба — крыша. Вместо моря — запах пыли и старой ткани.

Он стоял на твёрдой земле. Целый. Невредимый. Ни одной ссадины.

Никита огляделся по сторонам. Он был на чердаке. Старом, но чистом. Крыша местами прохудилась. Солнечные лучи пробивались сквозь дыры, танцуя на пыльных досках.

Он перевёл дух. Сердце колотилось, но он был жив. Он был здесь. Где — здесь? Он осмотрелся. В углу стоял старый сундук, на стене висели какие-то тряпки. Пахло сеном и мышами.

— Что за — начал он. — Где я? Это не остров. Это чердак. Чей чердак?

Никита сделал шаг к двери, но не успел дотронуться до ручки — дверь с грохотом распахнулась сама.

— Золушка!!! Ты не приготовила обед, бездельница!!! А ну-ка живо принимайся за работу! Ни крошки не получишь, пока еда не будет готова, полы не будут блестеть, одежда не будет постирана! Что встала как вкопанная? Ты оглохла?

Не слушая крики женщины, Никита медленно подошёл к окну. В отражении была запачканная, худощавая девушка. Никита положил себе руки на грудь, отражение сделало то же самое. Он опустил глаза и понял, что женская грудь растёт из него.

— Твою ж мать — всё, что смог выдавил из себя Никита.

Глава 3. Я - не я.

— Вы посмотрите на нее! — заверещала женщина, тыча в Никиту пухлым пальцем. — Стоит, собой любуется! Замарашка несчастная!

Никита даже рта не успел раскрыть. А открывать, честно говоря, и не тянуло. Во рту пересохло, в голове шумело, а на груди — он всё ещё не мог к этому привыкнуть — висело то, чего у него отродясь не было.

Женщина прытко рванула навстречу к Никите. Для такой грузной тётки двигалась она с неожиданной скоростью — колобок на стероидах, подумал Никита, но додумать не успел. Потому что женщина схватила стоявшую в углу швабру — старую, с засохшей грязью на тряпке — и с размаху огрела растерянного парня по спине.

— Ай! — взвыл Никита. Боль обожгла лопатки, отдалась в рёбрах, в позвоночнике, в самом нутре. Он вжал голову в плечи и бросился в угол помещения, прикрываясь руками. — Женщина! Вы что, полоумная?! Зачем вы меня бьёте?!

Глаза грузной женщины округлились. Стали большими, круглыми, как блюдца. Она опустила швабру, и на лице её отразилось такое искреннее, такое глубокое недоумение, будто Никита только что заговорил на китайском.

— Женщина? — переспросила она. Голос её вдруг стал тихим, шипящим, как у змеи перед броском. — Я, которая кормит тебя и поит, даёт тебе крышу над головой! Я, которая терпит твою лень, твою неблагодарность! Да как ты смеешь, паршивая мерзавка, называть меня «женщиной»?!

Никита открыл было рот, но женщина уже снова рванула вперёд, размахивая шваброй как боевой булавой. Тряпка противно чавкала, описывая круги в воздухе.

— Матушка! — раздалось с лестницы. — Что здесь происходит?!

На чердак ввалились две девицы.

Никита замер.

Первая была маленького роста, с глазами — маленькими, широко посаженными, круглыми и выпуклыми. Её лицо напоминало окуня. Самого настоящего речного окуня, которого Никита видел однажды в ящике на рынке, когда мама заставляла его тащить сумки.

Вторая была невзрачной. Вся в веснушках — мелких, рассыпанных по щекам и лбу, будто кто-то тряхнул перечницу. И в родинках. Одна родинка, самая крупная, украшала нос — сидела на самом кончике, как маленькая коричневая горошина. Девица то и дело косила на неё глаза, будто проверяла, на месте ли сокровище.

— Воспитываю эту негодницу! — повернувшись к ним, ответила женщина с фигурой колобка. Она перевела дух, поправила съехавший чепец и ткнула шваброй в сторону Никиты. — Стоит тут, любуется собой, замарашка несчастная, а дела не деланы! Обед не готов! Полы немыты! Одежда не стирана! А она, видите ли, в окно смотрится!

Девицы противно хихикнули в свои ладошки. Они смотрели на Никиту с нескрываемым презрением. И швабра в руках их матери, зависшая над Никитой, их очень забавляла. Они явно ждали продолжения «воспитания».

— Я всё понял! — закричал Никита, выставив вперёд дрожащие руки. Он опасался новых ударов шваброй — спина гудела, будто на ней отбарабанили дробь. — Ща всё будет! Я сейчас! Сделаю! Всё сделаю! И обед, и полы, и стирку! Всё-всё-всё!

Женщины уставились на него.

В недоумении. В полном, абсолютном, первозданном недоумении. Окуневая девица приоткрыла рот, и на секунду Никите показалось, что сейчас оттуда вылетит воздушный пузырь, как у рыбок в аквариуме. Веснушчатая перестала коситься на родинку и замерла, как статуя.

— Понял, — повторил Никита и тут же понял, что сказал что-то не то.

Потому что они смотрели не на парня в трениках. Они смотрели на девушку. На Золушку. Которая только что сказала мужским голосом «я всё понял».