- -
- 100%
- +
Пролог
Саратов. Квартира на девятом этаже. Осень за окном — серая, дождливая, с редкими просветами, которые напоминали Никита не смог бы сказать, что именно ему напоминают эти просветы. Но каждый раз, глядя на них, он улыбался.
Никита сидел за столом — тем самым, где когда-то стоял залитый колой монитор, а теперь лежали стопки книг с пожелтевшими страницами. «Мифы и легенды древних славян», «Фольклор восточных славян», «Былинный эпос в пересказе для студентов вузов». Книги пахли пылью, библиотекой и чем-то ещё — далёким, почти забытым, но согревающим душу. Он делал пометки на полях жёлтым маркером, иногда шевелил губами, повторяя имена богов и духов:
— Перун Велес Мокошь Вий — Он остановился на букве «В». — Вий. Отец Яги. Владыка Нави.
Мама зашла в комнату, поставила кружку с чаем на свободный угол стола. Посмотрела на сына — увлечённого, с горящими глазами, совсем не похожего на того заросшего парня в трениках, каким он был ещё недавно.
— Ты чего бормочешь?
— Да так, вспомнил кое-что, — Никита отложил маркер, взял кружку. — Мам, а ты веришь, что можно стереть память? Выпить какое-нибудь зелье — и всё забыть?
Мама задумалась. Провела рукой по его волосам — как в детстве, когда он болел и лежал с температурой.
— Не знаю, сынок. Наверное, если очень больно — можно. Но я бы не стала. Даже плохие воспоминания — это всё равно часть тебя. Без них ты будешь неполным.
— Это ты мудрая, мам.
— Это я старая, — усмехнулась мама и вышла.
Никита проводил её взглядом, потом посмотрел на кружку. На дне расплывалось облачко заварки — то ли дым, то ли туман, то ли память, которую можно выпить и забыть — или, наоборот, вспомнить.
Он сунул руку в карман джинсов. Пальцы нащупали уголёк — чёрный, шершавый, всё ещё тёплый. Никита сжал его в ладони и закрыл глаза. В голове всплывали обрывки: странная избушка на курьих ногах, и Яга — старуха из сказок. Остров посреди бескрайнего моря, где говорил огонь по имени Знич. Лес Ряхи, в котором пирожки росли на соснах, а белки спорили по-человечьи. Замок Золушки с вечно грязными полами. Дворец царя Салтана, где он почти остался навсегда.
— Спасибо вам всем, — прошептал Никита. — За науку. За новую жизнь.
Уголёк чуть потеплел — или показалось. Никита снова взялся за книгу.
Он улыбнулся своим мыслям. Учёба многое прояснила. Теперь он знал, что та самая Яга из избушки на курьих ногах — не просто старуха. В древних сказаниях говорилось, что она умеет превращаться: то ли старая и мудрая, то ли молодая и грозная. «Ведьма-оборотень», — писали в фолиантах.
Изучая мифы, Никита всё больше убеждался: он встретил именно её. Но видел только один облик — тот, что запомнился в избушке. Старуху. А как выглядит она по-настоящему? Молодая, сильная, опасная? Он не знал. И жалел об этом. «Хотя, — подумал он, — может, и к лучшему. Вдруг я бы испугался?»
Он не знал, что когда-то уже видел её превращение. Но память о том была стёрта навсегда, и только уголёк в кармане хранил тень того, что прошло.
Никита не знал, что та, кого он помнил как старуху, сейчас сидит в своей избушке и решает — помнить или забыть.
Ягиня сидела за столом — старым, деревянным, с ножнами от меча на одном углу и пучками сушёных трав на другом. Перед ней стояли две фляжки. Одна — глиняная, с обломанным краем, залепленная воском. Внутри — отвар из забудь-травы, тот самый, что стирает плохие воспоминания. Другая — стеклянная, прозрачная, с жидким, переливчатым зельем. Оно светилось изнутри — то зелёным, то золотым, то багровым. Зелье памяти. Глоток — и ты снова там, в том времени, где всё только начиналось и заканчивалось.
Ягиня взяла глиняную фляжку, покрутила.
— Стоит ли помнить? — спросила она у кота.
Кот Баюн лежал на печи и смотрел на Ягиню, но ничего не ответил.
— Воспоминания всё ещё причиняют боль, — продолжала она. — Даже спустя столько лет. А я уже не молодая. Даже по меркам ведьм.
Она поставила глиняную обратно, взяла стеклянную. Та была холодной, почти ледяной. Зелье внутри колыхалось медленно, будто время для него текло иначе.
— Я могла бы выпить отвар из забудь-травы. И осталось бы только: Кощей — враг. Он в Нави. Больше ничего. Чисто. Легко.
Она сжала пальцы — стекло дрогнуло.
— Но прежде, чем решить, нужно понять. Готова ли я избавиться от этих воспоминаний? Или они — всё, что у меня осталось от той, другой жизни?
Она поднесла фляжку к губам.
— Второе зелье, — шепнула она. — Оно вернёт меня в те самые дни. Заставит пережить всё заново. И тогда я решу.
Баюн приоткрыл один глаз, посмотрел на неё — и снова закрыл. Он знал: Ягиня не спрашивает совета. Она просто говорит вслух.
— Будь что будет, — сказала Ягиня и обратилась к Баюну. — А ты на хозяйстве. Смотри в оба. Если что-то случится, решай сам. Ты моя правая рука.
Кот коротко кивнул и вернулся в привычное положение.
Она откупорила стеклянную фляжку и сделала глоток. Зелье было горьким, как полынь. Тёплым, как свежая кровь. И сладким, как первая любовь, которая ещё не знает, чем кончится. Ягиня откинула голову, глаза закрылись, дыхание стало глубже, ровнее. Она провалилась в сон — глубокий, как колодец, — уже не осознавая, что спит.
Она мысленно вернулась в самое начало. Туда, где ещё не было вражды, где она ещё не стала старухой в избушке, а была молодой, гордой, опасной — и до безумия влюблённой. Туда, где впервые встретила Кощея и ещё не знала, чем всё обернётся.
Избушка замерла. Огонь в печи притих, будто слушал. Кот Баюн не шевелился, только жёлтые глаза его горели в полумраке, отражая свет догорающих углей. Ягиня спала. И видела сон.
Сон, который длился столетия.
Глава 1. Дочь Нави
Подземное царство Навь не знало солнца. Нет ни утра, ни вечера, ни дня, ни ночи — только давящий полумрак, густой как патока. Воздух пах сыростью, старой кровью и чем-то древним, что не имеет имени на языке живых.
Маленькая Ягиня сидела на корточках у резной ножки трона отца. Сколько ей лет? В Нави время текло иначе. Иногда казалось — родилась вчера, иногда — живёт уже тысячу лет.
Трон возвышался посреди залы, вырубленной в самой толще скалы. Стены покрывали письмена. Они светились тусклым багровым, когда Вий произносил заклинания. Ягиня любила водить по ним пальцем, пытаясь разобрать смысл, но отец говорил: рано.
— Всему своё время, — рокотал его голос откуда-то сверху.
Вий редко показывался во всей красе. Ягиня видела лишь жёлтые глаза — два болотных огня во тьме — да слышала низкий, скрежещущий голос, от которого содрогалась сама Навь. Остальное — огромное тело, тяжёлые веки, длинные ресницы — оставалось в тени.
Сегодня Вий был в хорошем расположении духа: только что вернулся из обхода владений, ему нравилось ощущать, как трепещут души мёртвых, когда он проходит мимо.
— Ягиня, иди сюда.
Она подошла к трону.
— Я дам тебе заклинание. Самое простое. Ты должна его улучшить, сделать сильнее, точнее, хитрее, обойти ограничения. Справишься?
— Справлюсь, — ответила она без тени сомнения. Она любила уроки магии, когда отец говорил с ней как с ученицей.
Вий медленно, очень медленно, поднял одно веко. Ягиня знала — его взгляд убивает, но не её. У неё был иммунитет — магия Вия текла в её жилах. Он поднял веко всего на мгновение, и из-под него вырвалась полоска древнего, дочеловеческого света. Письмена на стенах заструились, тени зашевелились, воздух наполнился шёпотом умерших.
Заклинание влилось в сознание Ягини не словами — оно стекло, как вода в трещину. Она почувствовала его форму, границы, слабые места.
— Защитный круг, — прошептала она. — Самый простой. Не пропускает низшую нечисть, но высшую пропускает.
— Да. Улучши.
Он опустил веко, свет погас, тени замерли, голоса умолкли.
Ягиня села на каменный пол, скрестив ноги, закрыла глаза и начала перебирать заклинание в уме, раз за разом, как чётки. Простенькая плетёнка — почти игрушечная. Её можно усилить, если добавить
Так прошло несколько часов. Вий не мешал, замер на троне, только жёлтые глаза мерцали.
Наконец Ягиня открыла глаза.
— Я придумала. Нужно добавить песок из-под Чёрного Дуба, девять капель росы с паутины на могильном кресте и имя того, кого хочешь защитить, вырезать на внутренней стороне круга. Тогда круг не пропустит никого, кроме того, чьё имя внутри.
Вий молчал долго. Ягиня боялась — не рассердился ли? Но жёлтые глаза чуть потеплели.
— Хорошо, дочь. Ты мыслишь, как колдунья.
Ягиня улыбнулась. Похвала от отца — редкость.
— А теперь ступай. Мать вернулась, она будет в своих покоях.
Мать Ягиня видела реже, чем отца. Вий был здесь, в Нави, ему не было нужды подниматься в Явь. Здесь он — владыка, судья мёртвых, тот, чей взгляд обращает в прах. А у Мараны было много дел.
Ягиня нашла её в дальней зале, где стены сложены из костей, а пол затянут инеем. Марана стояла у зеркала — не обычного, а того, что показывает душу. На ней был длинный плащ из ночного неба, расшитый звёздами, которые гасли и загорались в такт её дыханию.
— Мама.
— Ягиня, ты опять занималась с отцом?
— Он дал мне заклинание. Я улучшила его.
— Молодец. — Марана погладила её по голове холодной рукой. — Но мне пора. Я ненадолго.
— Ты опять уходишь?
— Да. Души ждут. Много душ. Война на севере, мор в южных землях. Я должна собрать их, привести сюда, успокоить. — Она вздохнула. — И зима скоро. Моё время. Я почти не буду появляться.
Ягиня опустила голову. С приходом зимы мать уходила в Явь, управляла снегами и морозами, помогала земле заснуть. Тогда Марана почти не показывалась в Нави — иногда забегала на несколько мгновений отдохнуть и проведать дочь, а потом снова исчезала.
— Когда ты вернёшься?
— Когда отпоют капели. Потерпи, доченька. Ты уже большая. Сама справишься.
Она наклонилась, поцеловала Ягиню в лоб — губы холодные, как первый снег — и шагнула прямо в зеркало. Стекло дрогнуло, пошло рябью — Марана исчезла.
Ягиня осталась одна. Постояла у стен из костей, глядя на угасающие звёзды на плаще, который мать оставила висеть на спинке кресла. Потом развернулась и пошла прогуляться по Нави.
Она проходила мимо полукруглых стен, ограждающих мир живых от мёртвых. Стволы искалеченных деревьев росли прямо из них, как колья или копья — дополнительные стражи. Здесь всегда капала вода. Здесь брала свои истоки река Смородина, что разделяет Явь и Навь. Ягиня любила этот звук: кап, кап, кап. Вода падала с невидимых сводов, собиралась в чёрные лужицы, стекала в расщелины и уходила к Калинову мосту.
Марана когда-то рассказывала, что на поверхности есть такие же искалеченные территории Нави — голые деревья, земля вместо травы, солнца нет, только серое низкое небо, готовое раздавить тоской. Вход туда — через Калинов мост. Ягиня никогда не видела его, только слышала. Мать говорила: мост тонкий, как нить, и широкий, как поле, охраняют его те, кто уже не помнит своего имени. Шагнуть на него может только мёртвый — или тот, кто несёт смерть в руках.
Иногда души умерших заложных покойников, после столетних трансформаций превратившиеся в упырей и вурдалаков, прорывались к мосту. Тогда отец направлял отряды — тех, кто уже прошёл путь и был приставлен к страже. Вурдалаки выстраивались перед троном, Вий отдавал приказ одним движением века, и они бесшумно исчезали в темноте. Потом издалека доносились звуки — не человеческие, не звериные, какие-то иные. Ягиня затыкала уши и ждала, когда всё кончится.
А впереди слышались стоны и крики. Это души тех, кого Марана спустила в Навь с северной войны. Много душ. Умершие не своей смертью, а на поле боя, становились заложными покойниками. Такова их участь.
Ягиня шла по коридору, стоны становились всё громче. Она не боялась — привыкла. С детства её убаюкивали эти звуки, как других детей — колыбельные. Но иногда, когда крик становился особенно громким, Ягиня ускоряла шаг. Ей казалось, что кто-то зовёт её, узнаёт в ней не дочь владыки, а того, кто может помочь. Но помочь было нельзя.
Марана объясняла правила: «Сначала они должны искупить земные грехи, пройти очищение. Если пройдут путь с достоинством — трансформируются. Тогда отец пристраивает их, и они трудятся в Нави, более не испытывая мучений». Ягиня видела таких — угрюмые, молчаливые фигуры в дальних залах перебирают кости, чинят кладку, ухаживают за деревьями. Не жалуются. Просто делают своё дело. Иногда кто-то поднимал голову, и в глазах читался не пустота, а тяжёлый, выстраданный покой.
«Но есть и другие, — продолжала Марана. — Те, кто прошёл испытания, но не готов принять свою вину. Они молят о пощаде, сомневаются, выказывают слабость. Такие трансформируются, но остаются на цепи и продолжают путь новых испытаний».
Ягиня смотрела на них сквозь просветы между камнями. Они метались в камерах, бились о стены, выли. Некоторые — сутками, неделями. Другие затихали, а потом начинали с новой силой. Скрюченные пальцы с длинными ногтями царапали камень, оставляя глубокие борозды. Глаза горели зелёным — не жёлтым, как у отца, а лихорадочным, нездоровым, злым. У кого-то трансформация занимала десятки лет, у кого-то — сотни. Некоторые находились здесь чуть ли не с самого начала Нави — они уже забыли свои имена, забыли, кем были при жизни. Но память тела — того, что от него осталось в могиле — продолжала мучить их страхом, обидой, непрощением.
Ягиня проходила мимо очередной камеры и остановилась. Из-за решётки на неё смотрело лицо. Оно было старым и молодым одновременно, мужским и женским, человеческим — и не очень.
— Девочка, — голос был хриплым, но в нём слышалась странная, нечеловеческая твёрдость. — Помоги. Я не должен здесь быть. Я воин. Я умер с мечом в руке. Мне место в Ирии, а не в этой дыре.
Ягиня удивилась — обычно души только стонали или молили о пощаде. А этот спорил с самой судьбой.
— Не могу, — ответила она. — Ты сам должен пройти. Только сам. Ты заложный покойник. Тебя не закопали в землю, просто заложили камнями на поле боя. Ты умер преждевременно. И поэтому ты по праву здесь.
Она хотела уйти, но что-то заставило замешкаться. В голубых глазах из-за решётки горело что-то живое — ярость или отчаяние. Ягиня сунула руку в карман платья. На дне лежал чёрствый кусочек хлеба — она припрятала его с обеда, когда мать не видела. Свой запас.
— Это всё, чем могу помочь, — сказала она, просовывая хлеб сквозь прутья. — Если отец узнает, он накажет меня. Мне нельзя помогать душам.
Незнакомец схватил хлеб с такой жадностью, будто не ел неделями. Жевал быстро, по-звериному, давясь, не замечая крошек. Потом поднял голову.
— Спасибо, — сказал он тихо.
Сердце забилось быстрее. Ягиня оглянулась — не идёт ли кто? Кажется, нет. Пошла дальше, не оборачиваясь. Хлеба в кармане больше не было.
Стоны остались позади. Капала вода. Росли искалеченные деревья. А впереди, в большой зале, ждал отец — великий и страшный Вий, владыка Нави. Завтра будут новые уроки магии. Новые заклинания. Новые тайны. И Ягиня хотела их узнать.
Потому что когда-нибудь она станет не ученицей, а учителем. Не дочерью — владычицей. Она не знала, когда это случится. Может, через сотни лет. Может, никогда. Но она готовилась.
А где-то там, в Яви, над Калиновым мостом, ветер гнул голые ветки, и река Смородина несла свои чёрные воды. И по ту сторону моста кто-то ждал. Тот, кто ещё не родился или уже умер.
Но Ягиня не думала об этом. Она думала о заклинаниях.
Глава 2. Дар жизни
Время шло — в Нави оно вообще измерялось иначе, чем наверху, но Ягиня чувствовала, как удлиняются её руки и ноги, как платья становятся коротки, а голос — ниже. Она росла.
Вий продолжал обучать её магии. Уроки становились сложнее: защитные круги, боевые заклинания, работа с зельями, призыв теней. Ягиня впитывала знания, как сухая земля — воду. Отец не хвалил, но и не ругал. Только иногда, когда она придумывала неочевидное решение, его жёлтые глаза чуть теплели. Этого было достаточно.
Марана же решила, что дочери нужны не только заклинания, но и умение держать меч.
— Моя магия тебе не передалась, — сказала она однажды, глядя, как Ягиня безуспешно пытается заморозить воду в кубке. — Управлять погодой или душами ты не сможешь никогда. Но воинское искусство — дело наживное.
Ягиня тогда расстроилась. Ей хотелось быть похожей на мать — такой же холодной, величественной, способной одним жестом остановить метель. Но Марана была права: магия Вия текла в её жилах, а магия Мараны — нет. Только заклинания, зелья, символы. И сила, которая жила где-то глубоко внутри, ещё не проснувшаяся до конца.
Сначала Марана тренировала её сама. Холодной рукой поправляла локоть, ставила ногу, заставляла повторять удар снова и снова, пока ладони не стирались в кровь. Потом, когда Ягиня освоила базу, мать приставила к ней учителей из упырей-стражников — молчаливых, безликих существ, которые не уставали, не жаловались и били больно. Они учили её не только фехтованию, но и тактике, скрытности, умению выживать в бою.
— Пригодится, — коротко бросала Марана перед очередным своим уходом в Явь. — Мир живых жесток. Там не будет заклинаний на каждый случай.
Ягиня росла. И менялась.
К восемнадцати годам (если считать по земным меркам) она превратилась в высокую стройную девушку с густыми чёрными волосами — материнское наследство — и ярко-зелёными глазами. Не мутными, не больными, а чистыми, как молодая листва на солнце. Этот цвет прорывался из глубины тела, от её собственной, ни на кого не похожей магии.
Мама в шутку называла её «травницей».
— Ты вся в зелень, как весенний лес, — усмехалась Марана, поправляя прядь на лице дочери. — Колдунья из тебя выйдет, каких свет не видывал. Только не наша.
Ягиня не обижалась. Она и сама чувствовала, что внутри неё живёт что-то, чего нет ни у отца, ни у матери. Что-то тёплое, живое, не имеющее отношения ни к холоду Нави, ни к мёртвой магии Вия.
Однажды Марана взяла её на поверхность — на ту самую мёртвую территорию Нави, что простиралась до Калинова моста. Ягиня никогда не была там прежде. Она смотрела на серое низкое небо — тяжёлое, давящее — и голые, искалеченные деревья, похожие на скрюченные пальцы. Земля была чёрной, без единой травинки.
— Это наша земля, — сказала Марана. — Мёртвая. Ничего не растёт.
Ягиня сделала шаг, потом другой. Странное тепло поднялось откуда-то из груди, разлилось по рукам, опустилось в пальцы. Она опустила взгляд — и замерла.
У её ног, прямо на чёрной, мёртвой земле, проклюнулась трава.
Маленькая, тонкая, ярко-зелёная — она росла прямо на глазах, тянулась к свету, которого здесь не было. Ягиня отступила на шаг — трава потянулась за ней. Ещё шаг — и ещё пучок зелени пробил мёртвую корку.
— Что это? — прошептала она.
Марана молчала. Только смотрела — пристально, с каким-то новым, доселе незнакомым выражением на ледяном лице.
Ягиня сделала несколько шагов в сторону. Трава росла за ней, как за королевой. Потом она подняла руку, и из чёрной земли выстрелил куст — низкий, корявый, но с живыми зелёными листьями. На ветках набухли почки.
— Этого не может быть, — сказала Марана. — Здесь никогда ничего не росло.
— А теперь растёт, — ответила Ягиня. Она смотрела на свои руки, на зелёные прожилки, которые на секунду проступили под кожей, а потом исчезли. — Это я сделала?
Марана подошла ближе, коснулась листа — живого, упругого. На её лице мелькнуло что-то, похожее на удивление, но тут же пропало.
— Ты не просто колдунья, дочка, — сказала она. — Ты — что-то новое. И это — она запнулась, подбирая слово, — это странно Твое предназначение не ясно.
Ягиня не поняла, что она имела в виду. Ей было не до предназначений. Она смотрела на зелёный островок, который расцвёл посреди мёртвой земли, и чувствовала, как внутри разливается странное, доселе неведомое тепло.
С тех пор Ягиня не могла остановиться.
Магия лилась из неё, как вода из переполненного кувшина — сначала робко, по капле, потом всё смелее. Она экспериментировала с каждым свободным мгновением. Сначала на мёртвой земле Нави, на той самой поляне, где впервые пробилась трава. Теперь там рос целый ковёр — зелёный, густой, с мелкими белыми цветами, которых никто никогда не видел в этих краях. Ягиня приходила туда каждый день, садилась в центр, закрывала глаза и чувствовала, как корни тянутся к ней, как листья поворачиваются вслед за её дыханием. Она могла заставить цветок раскрыться одним касанием. Могла ускорить рост ветки или заставить увядший стебель ожить снова.
Но земли Нави было мало. Ей хотелось настоящей жизни — той, о которой рассказывала мать. Где солнце, где реки с чистой водой, где деревья не скрючены болью, а тянутся к небу, радуясь свету.
И однажды она решилась.
Калинов мост она знала только по рассказам. Тонкий, как нить, широкий, как поле. Охраняют его те, кто уже не помнит своего имени. Ягиня шла к нему, и в груди застучало так, что перехватило дыхание — не от страха, а от предвкушения.
Мост встретил её тишиной.
Он висел над чёрной водой Смородины — хрупкий, почти прозрачный, сотканный из лунного света и тумана. Стражи — две неподвижные фигуры в рваных балахонах — даже не подняли голов. Они почуяли в ней кровь Вия и Мараны, и их безликие маски чуть дрогнули, пропуская.
Ягиня ступила на мост. Под ногами не было ни досок, ни камней — только зыбкая, едва ощутимая опора, которая держала её, пока она верила, что не упадёт. Она шла медленно, боясь вдохнуть лишний раз. Вода внизу шевелилась, как живая, тянулась к ней чёрными языками, но не доставала.
А потом мост кончился.
И мир взорвался!
Ягиня стояла на мягкой зелёной траве. Настоящей — не той, что она вырастила сама, а той, что росла здесь всегда, без чьей-либо помощи. Вокруг шумел лес — сосны, берёзы, дубы, такие высокие, что голова шла кругом, пока смотришь на верхушки. Сквозь листву пробивалось солнце — живое, тёплое, настоящее. Она никогда не видела солнца. Только слышала о нём от матери. И теперь оно касалось её лица, и это было похоже на чью-то ласковую, бесконечно добрую руку.
Ягиня опустилась на колени, провела пальцами по траве. Влажная, прохладная, пахнущая землёй и цветами. Пахнущая жизнью. Рядом журчал ручей — прозрачный, быстрый, с камешками на дне. Она зачерпнула пригоршню, попробовала. Вода была чистой, свежей, без привкуса тины и крови. Не то что зловонная Смородина.
Она пила и не могла напиться. Потом легла на спину, раскинув руки, и смотрела, как облака плывут по голубому небу. Одно облако было похоже на дракона, другое — на большой гриб. Ягиня засмеялась — тихо, неуверенно, а потом громче, потому что никто не запрещал ей здесь смеяться.
Дни в Яви складывались в недели, недели в месяцы. Ягиня перестала спускаться в Навь. Зачем? Там — холод, полумрак, стоны душ, вечное давящее присутствие отца. А здесь — солнце, ветер, запах цветущего вереска. Здесь можно было дышать полной грудью, не боясь, что кто-то сочтёт это слабостью.
Она исследовала лес, запоминала тропы, училась различать голоса птиц. Однажды набрела на границу — то самое место, где Навь встречалась с Явью. Тонкая, едва заметная дрожь в воздухе, за которой начинались голые, искалеченные деревья. Своя — уже чужая — земля.
Ягиня остановилась на границе и вдруг поняла, что не хочет уходить. Но и жить без крова, под открытым небом, было неудобно. Особенно когда начинались дожди.
И она решила построить дом недалеко от границы.
Никто не учил её строить. Но магия помнила что-то древнее, глубинное, то, что не требовало слов. Ягиня подняла руки, и из земли на поляне начали подниматься брёвна — ровные, смолистые, пахнущие лесом. Они складывались сами собой, образуя стены, крышу, дверь. Она не планировала, не чертила — просто позволяла магии течь сквозь пальцы, и та находила форму сама.
Избушка получилась маленькой, немного кривой, с подслеповатым окошком и дверью, которая плохо закрывалась. Но это был её дом. Первый дом, который она построила для себя.
Она посмотрела на него и вдруг подумала: «Как же она будет стоять? На земле? Сгниёт же».
И тогда ей пришла в голову странная, абсурдная мысль.
Она вспомнила куриц, которых видела в Яви — суетливых, глупых, с огромными лапами. И почему-то представила, как избушка стоит на таких же лапах. Больших, костлявых, но подвижных. Чтобы можно было перенести её в другое место, если что-то пойдёт не так.
— А почему бы нет? — сказала она вслух.
На этот раз магия слушалась её не сразу. Лапы росли из нижних брёвен как попало — то слишком тонкие, то негнущиеся. Ягиня злилась, переделывала, снова злилась. Но наконец получились четыре куриные ноги — внушительные, с когтями, которые цепко впивались в землю.