Как поживает твоя зависть?

1 глава

А тело моё — то есть, несомненно, тело Эстер — было найдено позже, в шесть часов утра, прямо на той зелёной клумбе, где её милая мамочка Данна, не уставая, каждой осенью — дождливой, солнечной или чересчур листопадной, усердно высаживала пучки гортензий и лилий, чтобы доказать всем соседям из пятиэтажного дома свою несомненную важность и открытость к благотворительным делам.

Смогла ли она, моя бывшая мама — то есть, несомненно, мама Эстер — получить доступ к совету благотворительных акций, где большинство участников, по слухам, имели достойные связи, чтобы ни в чём не нуждаться и жить в достатке? Очевидно, ответ — нет.

И поэтому, чтобы заслужить это драгоценное место и благословение участников совета, независимо от погоды, бедная (бывшая моя, то есть, несомненно, мама Эстер) высаживала на маленьких, таких блеклых с виду клумбах гортензии и лилии, которые со временем превращались в садик — предмет для подражания.

Именно в этом садике, на месте лишь зарождающихся девственных почек, лежало тело Эстер, то есть, несомненно, моё бывшее тело. И нашли его ровно в шесть часов утра, как потом объявили по радио, а позже по телевизору — с полуразмытым, ужасно сфотографированным фрагментом кроваво-красного черепа пострадавшей.

Удивительно, но как только весть о её смерти разлетелась по уголкам нашего посёлка, отбиваясь от стен кирпичных домов и залетая в квартиры каждого жильца, туда после столь печальной новости пришли слёзы, ужас и разочарование.

«Бедная, бедная Эстер, как же не повезло бедняжке…» — говорили люди, едва услышав или увидев новости. Все они утешали себя и, заливаясь слезами, жалели девушку, чьё имя узнали впервые. После этой вести и немалого количества пролитых слёз на наш посёлок напала серая хандра, и сама погода, словно ощутив, сколь велика и неожиданна была утрата (хотя для меня она таковой не являлась), померкла — солнце погасло, а взамен опустился густой туман.

«Бедная Эстер!» — в честь столь печального известия даже отменили занятия в школе, оставив каждого оплакивать девочку дома.

Первая новость, долетевшая до моих ушей, — и, без сомнений, именно моих, а не ушей Эстер, — была весть о её внезапной для всех кончине. Однако куда более ужасной для меня оказалась другая новость: на её поминках семья с душевной добротой пригласила всех, кого только можно было.

«Сама мать Эстер — как я потом прочла в газете, сидя в любимом кафе с видом на затонувший в скорби туман — несмотря на горестные переживания и весь масштаб трагедии, которую ей самой пришлось пережить, собралась и организовала благотворительный приём в роскошном особняке, названный “В добрый путь”. Разумеется, в честь своей драгоценной дочери».

Я усмехнулась, дочитав до одного момента из интервью Данны, матери Эстер: «Мы будем рады любой помощи». Здесь, конечно, не уточнялся контекст — какой именно помощи — но нетрудно было догадаться, о чём шла речь.

В маленькой кафешке, где подавали лучший молочный шоколад в моей жизни, я читала новости, о которых знала больше, чем кто-либо ещё, и с горечью осознавала, что весь мир снова крутится вокруг этой сучки Эстер. Даже после смерти она остаётся в центре фальшивого внимания!

Облачённая в бархатное платье, предназначавшееся для роскошного бала, а также для лишения девственности, бледная, как самый настоящий труп, каковым она и являлась, Эстер лежала в гробу. Крышку из чёрного глянцевого дерева с распятым на нём Иисусом закрывали под музыку всхлипов Данны, матери Эстер, и слёз как минимум полдюжины зевак, купающихся в обещании бесплатной еды. А также, что несомненно важно, гроб бедной Эстер закрывали под мою ехидную улыбочку. Как бы я ни старалась, скрыть её за полупрозрачной вуалью было почти невозможно.

До свидания, Эстер. До свидания, маленький Иисус.

2 глава

Сквозь пелену февральского утра пробивались беспорядочные лучи солнца. Снег с дождём окутал день, словно мать, укрывшая младенца пеленой белоснежного одеяла. Под куполом снежной бури люди вкусили прелести слякотной погоды, скользкого асфальта под ногами, мрачных переговоров о ядовитом газе, посланном на нас правительством, и, несомненно, ощутили себя в изоляторе под запотевшим стаканом.

Мне следовало выглядеть сегодня красиво… хотя бы ухоженно, а лучше — стать новой версией себя именно в этот день.

Уже вторую неделю подряд я билась над тем, чтобы выглядеть иначе, чем при предыдущих выходах из дома. Я стояла перед шкафом, доверху набитым самой разной одеждой: от обычного свитера до мини-юбки с цепочкой-приметой на ней. Я смотрела на яркие цвета тканей, и в голове строились образы лучше, чем у нашей классной руководительницы, которая славилась своим властным характером и безупречным вкусом в одежде. Каждый божий день я видела на ней образ, до серёжки в ухе отличавшийся от предыдущего, и, конечно, как и все остальные, я до дрожи завидовала ей, продолжая невинно улыбаться при наших встречах.

Всё же я любила свою классную руководительницу, однако подражать ей у меня никогда не получалось.

Я смотрела на шкаф с одеждой и вспоминала образы, которые составляла две недели назад, крутясь перед зеркалом и причмокивая губами от удовольствия собственным видом. Сейчас я стояла перед тем же шкафом, что и две недели назад, перед тем же разноцветным гардеробом, но не могла заставить себя примерить ни одну из вещей, рискующих прожить жизнь без луча солнечного света.

«Ты покупаешь, а потом они висят в шкафу!» — любила повторять мама, и, снова слыша от неё эту фразу, я сомневалась в покупке новых вещей; даже если все факты говорили о необходимости покупки, я оставляла их в магазине.

Именно сейчас моя безысходность означала либо разреветься, стоя в одном нижнем белье, и признать свою неуверенность и пожизненную позицию серой мышки, либо смириться и надеть чёрное платье, в котором, как я сама себе предсказывала, я выйду замуж, умру и даже, как мне кажется, в раю буду ходить в нём. В тысячу раз стираном чёрном платье с приталенной талией, изначальной целью покупки которого была новогодняя вечеринка в школе… я хожу каждый день. Оно стало моей второй кожей, которую я сбрасываю по возвращении домой и надеваю, выходя из убежища.

Быстро осознав, что истерика имеет смысл лишь тогда, когда её наблюдают, я натягиваю чёрное платье и застёгиваю на нём молнию, оставив гору «неподходящей» одежды в свете гирлянд.

Для одних одежда служит всего лишь маскировкой их истинной внутренней натуры, для других же — символом проявления скрытого характера и внутреннего ощущения себя. В очередной раз надев чёрное платье, я просто смиряюсь с тем, что избежала восклицаний и удивления от моих внезапных перемен. В который раз надевая чёрное платье, я делаю вид, что мне наплевать на свою позицию серой мышки.

Я выхожу из сырой, пропитанной странным холодом квартиры, прощаясь с теми, кто точно будет ждать меня, — кошкой и двумя хомяками. «Они, — думаю я каждый раз перед уходом, и думаю потому, что мысли эти стали для меня подобием привычки, — ждут меня всего лишь потому, что им некуда бежать из квартиры, и, несмотря на холод, здесь всё же приятнее, чем в полурассветной тишине февраля».

— Это моё место, милочка, проваливай отсюда, — миниатюрное создание в облегающей маечке розового цвета, хлопающее глазами, возникло передо мной, словно небесное чудо. — По-жа-луй-ста! — Грейс выразительно надула губки и приподняла свои зализанные воском брови, которые, как ей казалось, очень симпатично смотрелись на её кукольном личике с кукольным носиком и кукольными глазками.

Я встала с места и мельком оглядела полупустой класс. Лишь пара передних парт и две задние, включая мою, были заняты, и я в недоумении взглянула на низкое существо перед собой.

— Ну?!

Я не двигалась с места, но чувствовала, как за спиной нарастает ощущение призрачной тени.

— Ты оглохла? — возмутилась Грейс. Смазанные воском брови сошлись к переносице.

Я задумалась: а не тяжело ли каждое утро просыпаться за два часа до выхода, чтобы накрутить волосы, нанести на лицо тонну косметики, прогладить свой «лук», в тысячный раз перевязать бантик на волосах и ещё полчаса потратить на выстраивание подобающей позы, крутясь перед зеркалом? Пока на меня давил пытливый взгляд голубых глаз, я думала: как ей удаётся ни разу не появиться в похожей одежде и выглядеть почти наравне с нашей классной руководительницей? Не тяжело ли каждый день надевать на тело костюм куклы Барби и, причмокивая, выносить мозг одним своим писклявым предложением? Тёмная тень за моей спиной усмехнулась:

«Сядь на место и пошли её куда подальше, а если откажется, мы ведь можем и врезать, правда? Не зря же два года отходили на тхэквондо?» — чёрный силуэт показал мне картинки забытых приёмов с любимой секции и засмеялся, забавляясь моим перекошенным выражением лица.

Губки Грейс со звуком «чмок» разлепились, но, прежде чем она успела дать очередную оценку всей ситуации, в класс зашла она.

Тень в спешке и смятении растворилась и снова оставила меня на произвол судьбы, как последний предатель, что раньше был готов биться за меня насмерть.

Эстер.

Силуэт её божественной фигуры скоро обязательно будет красоваться на нашем школьном флаге, и в преддверии нового праздника он, в своих ослепительных нарядах, подобранных стилистом по её цветотипу, будет развеваться на ветру и улыбаться, подмигивая всем незнакомым, словно айдол.

Грейс затихла и словно мгновенно померкла на фоне новоприбывшей: ехидная ухмылка спала, розовые щёки побледнели, подобно дню под вечер, и она превратилась в тусклый предмет мебели. Если она при появлении Эстер перевоплощалась в стул или комод, то кем на её фоне становилась я?

«Привидением, — шепнул чёрный силуэт мне на ухо, — или мертвецом». Тень боится Эстер и с её появлением, с трясущимися руками, исчезает из поля видимости. «Лучше быть пустым местом, чем призраком, которого все просто игнорируют. Игнорирование — лучший вид пыток».

— Прекрати издеваться над девочкой, тебе мало места? — голос Эстер пронёсся по классу, словно бархатная ночь, окутывающая тишиной и спокойствием. Нежный и загадочный, он пронизывал до кончиков пальцев, начиная с барабанных перепонок.

Грейс в растерянности кряхтит что-то похожее на: «Но… ведь… мы… тут… тут сидим обычно… и… я подумала…»

Я быстро встала с места и пересела на переднюю парту под надменным взглядом Грейс. Если эти две подружки поссорятся друг с другом из-за меня, то на меня точно нашлют порчу или проклятие. А с учётом того, что об Эстер ходили слухи о принадлежности к ведьмам, очень может быть, что порча заденет весь мой род. Я вздохнула и слегка, словно нарочно, повернулась назад: Грейс с милой улыбочкой заняла мою парту и теперь, разложив на ней всё необходимое — тушь, зеркальце, губную помаду и что-то для меня незнакомое, — закручивая на палец прядь рыжих волос, рассказывала историю об очередном бойфренде.

Пока позволяла ситуация, я незаметно приглядывалась к Эстер, к этой высокомерной особе, заслужившей звание королевы школы и вдобавок возможность возглавить наш класс на выпускном. Эстер — просто милочка и душечка, превосходно пахнущая шлейфом своих шоколадных духов, который развевался на весь класс, но никому не было до этого дела. У неё, несомненно, была ещё куча привилегий, распространяющихся только на неё: ей можно было опаздывать и пропускать уроки, не посещать часы уборки и самой выбирать участниц для очередных школьных конкурсов. Она участвовала во всех мероприятиях, а потом получала за это дополнительные баллы. Эстер, с роскошно вьющимися до груди волосами и элегантной походкой, имела всё, о чём мечтали даже её подружки, окружающие её 24/7. Пусть они ловко скрывали свою зависть под маской, но всем было известно, что Эстер неповторима. Эстер — первая, и всегда ею была.

Она первая начала краситься, первая заявила о своём лидерстве, первая сменила рюкзак на сумку, первая, у кого выросла грудь, первая, кто пошёл в спортзал, и первая, у кого появился парень. Представьте себе номер один — и у большинства в голове всплывёт очередной брендовый макияж Эстер или её идеально ровные зубы. Эстер подобна пробившемуся сквозь тонкий слой новорождённого снега маленькому цветку ландыша — такому девственному и нежному, что хочется наступить и расплющить, пока он не пустил корни.

От писклявого голоска Грейс начала кружиться голова, и я уткнулась в тетрадь с домашним заданием. Класс был полупустой, и народ начинал подходить только ближе к середине перемены, заметая следы своего сонного состояния. Каждый из новоприбывших, как мне казалось, в первую очередь оглядывал класс в поисках предмета своего эталона; они проходили мимо меня и всячески приветствовали Эстер: «О, привет!», «Здравствуй, как дела?», «Привет, Эстер, отлично выглядишь». Грейс билась в истерике от того, что все игнорировали её, машущую всем присутствующим.

— А-а-а! Эстер! Детка, ты сногсшибательная! Как дела? Ай, не говори! — в класс, стуча каблуками и с широкой улыбкой, влетела Вики. Руки её тряслись, то ли от радости, то ли от экстаза, зрачки были знатно расширены. — Я видела всё по твоим сторис. Ты в том бикини — просто секс-бомба! — она оперлась о парту Эстер и Грейс, то есть почти завалилась на неё.

— Привет, дорогая, — Эстер встала, и они фальшиво чмокнулись в щёчки, как две лучшие американские подружки.

Вики обошла парту сзади и, не стесняясь, втиснулась между Эстер и Грейс:

— Нет, но то, как Тони поступил с тобой, — это отвратительно, — она осторожно продвинулась ближе и как бы невзначай чуть пихнула Грейс локтем. — Нет, надо же быть таким мудаком, нет, надо же быть… — не давая подруге и слова вставить, Вики орала на весь класс и пихала Грейс в сторону, пока та окончательно не свалилась со стула.

— Эй! Вообще-то я тут сижу!

Громкий визг Грейс и её пылающая от ненависти физиономия заставили Вики наконец-то замолчать. Та накинула на соперницу презрительный оценивающий взгляд, от которого той точно стало не по себе, и села на своё отвоёванное местечко:

— А теперь не сидишь, — Вики брезгливо отдёрнула руку от вещей Грейс. — И вообще, Эстер обещала мне сегодня посидеть с ней, — она гордо подняла голову; этот жест точно означал, что попробуй хоть кислотой её облей — она не встанет с места.

Класс, включая меня, украдкой наблюдал за этой смешной сценой; правда, никому не пришло в голову попытаться разрешить конфликт. Всех забавлял комизм и в то же время страх: вмешаешься — и автоматически станешь соучастником, а потом, как это обычно бывает, попадёшь под суд и пойдёшь как подозреваемый.

Пара парней с интересом наблюдала за разгоревшейся сценой, другие смылись сразу с её началом; более тихие девушки перешёптывались на передних партах и ехидно хихикали, не скрывая своего жадного интереса увидеть, как Эстер без особых усилий поставит всех на место.

— Разве? — изогнула бровь Грейс. — Эстер, ты обещала ей?!

Я представляла себе огромный величественный замок с панорамными окнами в золотой обивке и искусственными цветами повсюду, вместе с дорогой мебелью из слоновой кости. Я, несомненно, представляла себе миллион шкафов с одеждой из мягких тканей и тысячу различных пар босоножек, а ещё отдельную комнату с полками для косметики. И в середине бесконечного числа слуг, визажистов, парикмахеров, стилистов, на высоком красном троне я представляла её — Эстер. Она вставала и одной улыбкой заставляла всех замолчать.

— Когда я обещаю, я говорю, а не подписываю… так что, — она провела рукой по гладким волосам, — давайте, кто-нибудь из вас, — на этом слове, как и почти на всех местоимениях, Эстер делала акцент, — найдёт себе другое место.

Несомненно, думала я, Эстер не знала, что кто угодно был готов подраться насмерть за то, чтобы сидеть и разговаривать с ней. У королевы школы наверняка был свой календарь с расписанием, когда и сколько времени уделять кому. Несомненно, Эстер не знала, что каждый, особо бегающий за ней по пятам с очередной сплетней, втайне мечтает утопить её в пруду и занять её место. Наверное, Эстер не знала, но одним своим недоброжелательным взглядом она могла довести человека до самоубийства, поэтому никто не смотрел ей в глаза. Несомненно, Эстер не знала… или очень хорошо притворялась.

Перемена подходила к торжественному звонку, оповещающему о начале урока, и все места были заняты детьми, «готовыми получать новые знания».

Все места, кроме стула рядом со мной. Конечно, если подумать, то и он был занят чёрной тенью, которая слаще всех наблюдала за цирком из-за кулис, но, к сожалению, её никто не брал в расчёт.

С появлением Эстер в нашем классе посещаемость учеников — в большинстве своём мальчиков — выросла вдвое. Никто, кроме меня, и не задумывался о причине; все учителя лишь сильно обрадовались возросшей самостоятельности учеников. Думаю, если бы они узнали настоящую причину их тяги к знаниям, то смело бы наградили Эстер золотой медалью.

— Да, Грейс, поэтому собери свои вещички и сядь на другое место, — Вики заёрзала на месте, как бы призывая подругу поторопиться. То есть, наверное, надо сказать — бывшую подругу… а раньше они были лучшими стервами класса, и разлучить их могла только ещё одна стерва. Я никогда не верила в дружбу втроём, и эта троица — Вики, Грейс и Эстер — служила ещё одним доказательством невозможности её существования.

— Нетушки, сама садись к этой зануде, — пролепетала Грейс. Её нос завибрировал.

«Зануда» — это, несомненно, я, если кто не понял.

Вскользь заметив устремившиеся в мою сторону пары глаз, я мгновенно отвернулась, делая вид, что не была свидетельницей той абсурдной сцены. В моменты, когда на тебя глазеют незнакомцы с разных рядов, я чувствую себя оратором, вещающим на тему опасности дельфинов и необходимости закона об их истреблении. Мозг отключается, осознание уплывает в чащу дремучего леса — ещё выйдешь из трёх сосен.

— Нет, сама садись!

— Я вообще-то первая эту парту заняла!

— Тут не написано, что она твоя, так что…

Две злые великанши всё спорили и спорили, нарушая покой беспечных облаков и чистого неба. А я всё металась между деревьями, пригибаясь при звуках молнии и скрываясь от кислотного дождя под капюшоном толстовки. Из дремучего леса меня уводил тихий скрежет солнца или ангела, спустившегося с небес для того, чтобы спасти мою грешную душу.

Эстер отодвинула стул и элегантно села рядом со мной; её сдержанный хвост, затянутый туго и примазанный тонной лака, едва задел меня, и я окончательно поняла, что живу.

— Итак, класс, начнём урок с повторения прошлого материала, а это значит… — учительница сделала паузу, и дети хором закончили за неё: — Самостоятельная… — Да, небольшая самостоятельная работа…

Королева неземной красоты и тролль, сменяющий одежду по праздникам, принцесса райского мира и грешник в палатах ада, девочка, признанная героем, и девочка без амбиций. Или ещё проще: её величество и подопытная крыса. Именно так мы сейчас выглядели вместе с Эстер — наверное, жалкое зрелище, особенно если учесть, как унизительно она обошлась со мной, а заодно и со своими слугами. Грейс и Вики, каждая прижавшись к углу своей парты, делали вид, что незнакомы друг с другом, однако каждая норовила заглянуть в тетрадь соседки.

Мне выпадала честь видеть Эстер лишь на дальних расстояниях — не меньше трёх метров. Она сидела позади меня, размашисто жестикулируя, и даже если она находилась через парту от моей, я всё равно чувствовала её дыхание и запах свежести изо рта. Она сидела впереди меня с гордо расправленными плечами, и локон её волос ручейком стекал вниз по спине. В таких незаметных позициях я особенно пристрастно могла наблюдать за её величеством. Несколько месяцев моей жизненной задачей было найти в Эстер что-то, что позволило бы мне ухмыльнуться над ней. Я искала доказательства её неидеальности, её изъяны или больную точку. Мне очень сильно хотелось убедить себя в том, что она реальный человек.

Эстер делила волосы на две части, и пробор получался идеально ровным; она носила длинные ноготочки, которыми играла солнечными зайчиками, как ребёнок играет с новой игрушкой. И всё в ней — от туфель со средним каблуком на резинке до вписывающихся как нельзя кстати в образ аксессуаров на руке — смотрелось идеально.

Мы сдали контрольную через десять минут после её начала. Я успела написать лишь половину листа и с удивлением, почти с открытым ртом, заметила, что Эстер исписала буквально весь лист своим наклонным грациозным почерком.

— Итак, сегодня мы начнём новую тему, — сказала учительница и повторила свою любимую фразу, которую произносила после начала обсуждения нового параграфа: — Надеюсь, она придётся вам по душе.

Мне было сложно сосредоточиться на старой доске с уже не оттирающимися разводами. Почерк учительницы прыгал по расчерченным линиям, и вскоре все слова превратились в один комок бесформенной массы. Что-то справа — именно в том месте, где сидела моя новая соседка, — слепило мне глаза, прожигая слова насквозь, проникая в глазные яблоки, отчего мне становилось нечем дышать. Я чувствовала себя сушёной рыбой с отсутствующими роговицами.

Исподтишка я норовила взглянуть на Эстер, на солнце, которым она сейчас являлась для меня. Где Тень, которая бы сейчас мне как нельзя кстати понадобилась? Куда подевалась моя чёртова смелость и существовала ли она вообще?

Эстер сидела, подложив ладошку под подбородок и слегка наклонив голову в сторону, отчего мне представилось, будто её снимает скрытая камера. Я аккуратно огляделась по сторонам, но ничего, кроме глазеющих на нас одноклассников и зелёной доски, не увидела. Даже на потолке и в тёмных недрах старых плакатов «Мы против алкоголя» (их рисовали на выставку) не было и намёка на камеры. Я снова посмотрела на Эстер — её чуть приподнятое личико неизменно оставалось таким, даже когда она совершала движения.

— Боже…

Я замерла и через пару секунд осознала, что сказала это вслух. Щёки мгновенно покрылись мнимым румянцем, и я спрятала глаза в тишину стола. «Чёрт… ещё громче нельзя было сказать…» — напряжённый взгляд пробежал по моим поджатым губам и розовеющему лицу.

— Что, прости? — шёпотом спросила Эстер. Глядя на светлые узоры дерева, я увидела, как поднимаются её брови.

Ещё никогда в жизни меня не захватывало такое мучительное желание провалиться сквозь землю, а лучше исчезнуть вовсе с планеты Земля. Но ещё сильнее меня атаковало желание хотя бы раз переступить через себя. Чувствуя, как тень в глубине разрывается хохотом, я через силу повернулась к Эстер и шёпотом спросила:

— Зачем ты держишь лицо так криво? — мой голос прозвучал настолько тихо, что стоило подумать, она не услышала его сквозь пелену своих воздушных духов.

— Это моя рабочая сторона. Если придерживаться её, я выгляжу ещё привлекательней, — проговорила Эстер, полностью разворачиваясь ко мне и демонстрируя правую часть физиономии, чуть скорчив её и приподняв носик. — Видишь? Так выглядит лучше.

Я моргнула: при всех моих отчаянных попытках найти разницу я видела лишь одно великолепие.

— А ещё с этого места лучи солнца падают на меня под прямым углом, чтобы это выигрышно отражалось на мне; нельзя закрывать глаза полностью, когда моргаешь, — продолжала Эстер шёпотом, опять демонстрируя пример своего трюка. — Понимаешь?

Я не понимала. И что больше всего меня беспокоило — её ужасающе искренняя речь со мной, которая должна была вызвать сочувствие.

Несколько месяцев я думала, что за такой честный разговор с Эстер надо заплатить огромную сумму денег или же угодить в круг её друзей.

— Но ведь те, кто сидит слева, видят и твою левую сторону, — я решила не упускать шанс бесплатного разговора, всё же надеясь, что в конце она не выдаст мне счёт с круглыми нулями.

— Да, — кивнула Эстер. Наверное, тоже как-то по-особенному, чтобы даже летающие частицы воздуха смогли сделать её идеальной. — Левая сторона тоже моя рабочая, если изобразить её правильно, иначе я бы не сидела тут.

Улыбка на её губах сверкала яркими искорками, и я снова зажмурилась от них.

Мне всегда было сложно понять, о чём беседуют друг с другом такие типы людей, как Эстер. Они выглядят настолько шикарно и напудренно, что ты просто забываешь подумать о том, что у них есть мозговые извилины и они общаются между собой словами, а не поломанными жестами. Эстер, к моему сожалению, оказалась ещё и умной: в отличие от своих подобных подруг, она знала физику и математику лучше всех, развивалась в литературе, а в химии… ей можно было при желании аплодировать стоя. Идеал красоты — отличница в придачу, имеющая толпу фанатов и преданных подруг. Казалось, что она беседовала с ними только на высшие темы: косметика, парни, новые звёзды, парады и клубы, открывшиеся поблизости, — но в то же время я замечала Эстер, дискутирующую с учителем высшей математики. Полурасстёгнутая рубашка, напряжённый взгляд и чёткая речь — как можно было не слушать рассказы о её проекте? А когда она читала стихи, даже самые дурные мальчики затыкали рты, чтобы послушать Эстер. Боевой дух лидера так и кричал в ней, норовя выбраться наружу и продемонстрировать себя в полном расцвете сил.