Эхо пустоты. Книга одиночества

Глава 1

Как измерить страх и почему

громкий чих стоит жизни

Тишина не бывает абсолютной. Это первое, что я понял после того, как умерли все звуки.

Не верите? Включите в голове воспоминание: шелест собственной одежды, когда вы идёте по коридору. Гул холодильника. Даже в самой тихой комнате есть фоновый шум — 25–30 децибел, дыхание планеты. А теперь представьте, что это исчезло. Не приглушилось — именно исчезло. Вакуумная камера внутри вашего черепа.

Три года назад я ещё помнил, как звучит дождь. Сейчас я знаю дождь только как вибрацию: капли бьют по жестяному козырьку подъезда, и эта дрожь передаётся через стену, через бетон, через мои позвонки. Но звука нет. Его вырезали. Как скальпелем.

Меня зовут Артем. Мне тридцать четыре. И я, кажется, последний человек, который помнит, что такое мелодия.

Утром (я называю утром время, когда сквозь пять слоёв чёрной плёнки на окнах пробивается молочный свет) я провожу стандартную процедуру: поднимаюсь с матраса, который лежит прямо в ванне. Да, я сплю в ванне. Чугун — отличный глушитель низких частот. Если Тень придёт ночью, она сначала коснётся металла, и вибрация разбудит меня за секунду до того, как я издам хоть какой-то звук.

Никогда не думал, что буду благодарен советскому сантехническому чугуну.

Я натягиваю бесшумный комбинезон — стёганый, из микрофибры, все замшевые вставки на липучках, никаких молний. Молния звенит. Звон — это смерть. Тени не слышат в нашем понимании. У них нет ушей. Они чувствуют колебания воздуха. Любой звук — это ударная волна, пусть даже микроскопическая. Для них чих — это как взрыв гранаты в закрытой комнате.

Откровенно говоря, я видел, что случается с человеком, который чихнул на лестничной клетке. Это было два года назад. Тот парень (я не знал его имени) забился в угол, зажал нос, пытаясь подавить, но чих прорвался — громкий, влажный, человеческий. Тени пришли через шестнадцать секунд. Их было трое. Они не рвут плоть, как в дешёвых хоррорах. Они просто входят в тебя. Через поры. Через дыхание. Они превращают твои внутренности в камертон, и ты начинаешь звучать на той же частоте, что и они. А потом ты перестаёшь быть человеком. Ты становишься частью тишины.

Парень успел закричать. Крик длился четыре секунды. Потом он просто... застыл. С открытым ртом. А через минуту его кожа стала серой, как бетонная плита, и он пошёл прочь, бесшумно перебирая ногами, — уже не он, а оно. Тень в оболочке из моих бывших соседей.

Поэтому я не чихаю уже 847 дней. Если чешется в носу — я зажимаю крылья носа специальным зажимом и дышу через рот через влажную марлю. Аспирация слюны? У меня есть методика глотания без щелчка. Я репетировал её месяц, пока не довёл до автоматизма.

Правило номер один: ничего громче 48 децибел.

Почему 48? Потому что 50 — это уже шум офиса, разговор на полтона ниже обычного, звон монет. Я проверил на опытах. Тени реагируют на любой звук выше 48 децибел, если он длится дольше 0.3 секунды. Короткий щелчок — они могут не заметить. Кашель — заметят всегда. Я кашлял один раз в жизни после «Сбоя». Это было в первую неделю. Я кашлянул в подушку — и всё равно услышал, как за стеной зашуршало что-то большое и голодное.

С тех пор я научился подавлять кашель волевым усилием. Сжимаю гортань, глотаю воздух, задерживаю диафрагму. Это больно. Горло потом саднит часами. Но я жив.

Сегодня я должен выйти за «ресурсами». Так я называю вылазки за едой, водой и батарейками. Батарейки — это валюта. Не сигареты, не консервы. Батарейки. Потому что у меня есть диктофон.

Диктофон «Sony ICD-TX660» — моя Библия. Тонкий, как три кредитки, с тихим сенсорным управлением (никаких щелчков кнопок!). Он заряжается от солнца через плёночный элемент, который я приклеил на заднюю крышку. В нём 147 записей. Первые 73 сделаны не мной — они были на нём, когда я нашёл диктофон в полицейском участке на пятый день после «Сбоя».

Представьте себе: вы идёте по пустому городу. Ни звука. Ваши шаги — это беззвучное сжатие стельки, вы чувствуете вибрацию в коленях, но уши не получают сигнала. И вы находите устройство, на котором записан чужой голос. Живой голос. Человек говорит: «Здесь лейтенант Фролов, 43-й участок. Если кто-то слышит — не выходите на улицу после захода…» — и запись обрывается.

Я слушаю эти записи каждую ночь. По одной. Я знаю голос Фролова лучше, чем когда-то знал мамин. У него лёгкая картавость, он называет автомат «калаш» и тяжело дышит после слова «Тени». На 12-й записи он плачет. На 37-й он стреляет из пистолета (я чуть не оглох от этого звука, когда впервые включил — и сразу вырубил, потому что 90 децибел, это самоубийство). На 51-й он говорит: «Они не злые. Они просто резонаторы. Мы создали пустоту, а они — форма жизни внутри неё. Как плесень на тишине».

Фролов мёртв. Я нашёл его через три недели. Он сидел на своём рабочем стуле, лицо серое, глаза открыты. Но он не превратился в Тень. Он выстрелил себе в висок, и звук выстрела был настолько громким, что Тени разбежались? Или, наоборот, пришли и… Нет. Он просто умер. Человеком. Я похоронил его в сквере напротив участка. Без слов. Просто закопал и положил сверху его жетон.

Второе правило: никогда не включай диктофон на громкость выше минимальной.

У меня есть наушники-«беруши» с костной проводимостью. Они крепятся на скулы и передают вибрацию прямо на внутреннее ухо — без динамиков, без воздуха. Тени не чуют костную проводимость. Я единственный человек в мире, который слушает музыку (точнее, записи голосов) и остаётся невидимым.

Но сегодня не ночь. Сегодня утро, и я готовлюсь к выходу.

Проверка снаряжения занимает 22 минуты. Я делаю это по системе, которую выработал за три года:

1. Комбинезон — целостность швов, отсутствие торчащих липучек.

2. Обувь — подошва из микропористой резины (абсолютно бесшумна даже на гравии). Шнурки завязаны специальным «тихим узлом» — без хлопка.

3. Рюкзак — все банки внутри обмотаны тряпками, чтобы не стукались. Молния заменена на клапан с магнитами.

4. Оружие — у меня нет оружия в обычном смысле. Оружие против Теней — это звук. Но звук их привлекает, а не убивает. Поэтому моё оружие — это тишина. И ещё генератор инфразвука (самодельный, на базе динамика от колонки JBL). Инфразвук 18 Гц заставляет Теней колебаться в противофазе — они как бы «ломаются» изнутри. Но генератор жрёт батарейки как не в себя. Три минуты работы — одна батарейка АА.

5. Запас батареек — минимум 10 штук. Сейчас у меня 7. Я на мели.

Сегодня я иду в торговый центр «Омега» за три квартала от дома. Там был магазин электроники. Если повезёт, найду литиевые батарейки — они держат заряд годами.

Выхожу.

Дверь в квартиру я смазал силиконовой смазкой год назад, и петли до сих пор не скрипят. Открываю — беззвучно. Закрываю — беззвучно. Коридор общего пользования утопает в полумраке. Стеклопакеты выбиты (стекло звенит, когда разбивается — поэтому все стёкла в городе выбили ещё в первую неделю, чтобы осколки не создавали лишних вибраций). Вместо стёкол — натянута чёрная полиэтиленовая плёнка, заклеена скотчем в несколько слоёв.

Лестница. Ступени бетонные, но на каждую я наклеил кусок ковролина. Шаг — бесшумное прикосновение. Мои колени работают как амортизаторы: я ставлю ногу сначала на носок, потом перекатываю на пятку. Никакого шлепка. Этому меня научили индейцы? Нет, меня научил страх.

Первый этаж. Дверь подъезда заклинило, я открываю её, приподнимая — так она не трётся о косяк.

Улица.

Солнце стоит высоко, но город выглядит как фотография в градациях серого. Потому что все цвета куда-то ушли вместе со звуками? Нет, цвета остались. Просто нет движения воздуха, нет шума листвы — и мозг воспринимает картинку как плоскую, неживую. Это известный феномен: без звука пропадает глубина.

Я иду по проспекту Мира. Раньше здесь был трамвай. Я помню его дребезжание. Сейчас рельсы уходят вдаль, блестя на солнце, но я не слышу даже собственного дыхания — потому что дышу через нос, плавно, без свиста.

Вокруг — машины. Сотни машин. Они стоят в пробке, которая длится три года. Краска облупилась, шины спущены, стёкла целы (только в машинах стёкла сохранились — они тонированные, и никто не стал их выбивать). Внутри некоторых — скелеты. Люди умерли от голода, или от Теней, или от собственной глупости. Я не смотрю на них. Я выработал рефлекс: смотреть только вперёд и по сторонам на 180 градусов, но не заглядывать в салоны машин. Потому что иногда Тени прячутся внутри. Они могут сидеть на заднем сиденье часами, не двигаясь. И ты пройдёшь мимо, ничего не заметив. А они заметят тебя — по вибрации твоих шагов. Но им нужно, чтобы ты издал звук. Они ждут.

Поэтому я иду не по асфальту. Асфальт передаёт вибрацию слишком хорошо. Я иду по газону. Трава пружинит, земля гасит колебания. Мои следы остаются в почве, но это не страшно. Теням плевать на следы.

Через три квартала — «Омега». Здание из стекла и бетона, но стёкла, конечно, выбиты. Вход — через запасную дверь с надписью «Служебный вход». Я открываю её. Внутри пахнет пылью, плесенью и чем-то сладковатым — это разлагаются трупы, которых я не успел убрать. Но я не могу убрать всех. В городе миллион человек. Точнее, миллион бывших людей.

Торговый центр — это лабиринт. Я включаю налобный фонарь (светодиод, без цоканья переключателя — просто поворотный диск). Свет рассекает темноту. Магазин электроники на третьем этаже. Эскалаторы не работают, лестницы завалены мусором. Приходится перелезать.

На втором этаже я замираю.

Потому что слышу.

Нет, я не слышу звук. Я чувствую вибрацию в грудной клетке. Низкочастотное гудение, которое не воспринимается ушами, но заставляет сердце биться чаще. Это Тень. Где-то рядом.

Я опускаюсь на корточки и закрываю глаза. Моё второе зрение — это тактильные ощущения. Я прижимаю ладонь к полу. Вибрация идёт слева, с эскалатора. Частота — примерно 35 Гц. Это взрослая особь. Тени бывают разного размера. Маленькие — как кошки, их почти не видно, но они самые опасные, потому что могут залезть в рюкзак. Большие — как шкафы, они медленные, но если такая накроет тебя, ты превратишься в прах за секунду.

Эта — средняя. Может быть, метра полтора.

Я не двигаюсь. Я задерживаю дыхание и думаю о белом шуме. У меня есть ментальный трюк: я представляю звук водопада. Это не помогает физически, но успокаивает нервную систему, и мои мышцы перестают дрожать. Тени не видят. Они не чувствуют запах. Они реагируют только на колебания воздуха. Если я не дышу, не шевелюсь, не кашляю — для них я просто часть бетонной стены.

Вибрация усиливается. Тень движется ко мне.

Я открываю глаза и вижу её.

Она похожа на сгусток дыма в форме человека, но не чёрного, а серого — такого же серого, как город. У неё нет лица, нет рук, нет ног. Она просто висит в воздухе, переливаясь, как масло на воде. И от неё исходит жар — нет, не жар, а ощущение пустоты. Холод внутри горячего. Если вы когда-нибудь касались жидкого азота, вы поймёте.

Она в трёх метрах от меня. Она качается. Медленно, как водоросль в стоячей воде.

Я не дышу уже минуту. Мои лёгкие горят. Ещё секунд 30 — и я потеряю сознание, начну хватать ртом воздух, и тогда…

Но Тень поворачивает. Она «слышит» что-то в другом конце здания. Возможно, крыса. Крысы выжили. Они создают шум — писк, шорох, — и Тени охотятся на них. Крысы быстрые, но глупые. Они не понимают, что их убивает тишина.

Тень уходит. Вибрация затихает.

Я делаю вдох — медленный, через нос, через влажную марлю. Выдох — через сжатые зубы. Моё сердце колотится так, что я боюсь: оно создаёт инфразвук. Сердцебиение — это тоже вибрация. Но Тени его почти не замечают, потому что частота слишком низкая и нестабильная.

Я ползу дальше. На четвереньках. Потому что встать — значит создать вертикальное колебание при шаге.

Третий этаж. Магазин «М.Видео». Витрины разбиты, витрины манекены валяются на полу. Я знаю планировку. Стеллаж с батарейками — в дальнем левом углу, рядом с кассой.

Добираюсь. Рукой ощупываю полки. Пусто. Пусто. Пусто. И — о чудо — одна пачка. Литиевые Energizer Ultimate Lithium. 8 штук. Я сую их в рюкзак, заворачиваю в тряпку.

Но этого мало. Мне нужно больше.

Я обхожу прилавок. За кассой — труп кассирши в синей форме. Она мумифицировалась, кожа туго обтягивает череп. На бейджике имя: «Ольга». Извини, Ольга. Я забираю батарейки из её стола. В ящике — ещё 4 штуки. И старый диктофон «Philips». Дешёвый, кнопочный. Кнопки щёлкают — бесполезно. Но внутри могут быть записи.

Я забираю всё.

И тут я делаю ошибку.

Я чихаю.

Нет. Я не чихаю. Я чувствую, что сейчас чихну. Пыль из стола Ольги попала в нос. Аллергия — это то, от чего нельзя застраховаться. Мои глаза слезятся, нос щиплет, диафрагма сокращается.

Зажим! Где зажим?

Я шарю по карманам. Зажим для носа — на шее, на верёвочке. Я хватаю его, зажимаю крылья носа. Чих прорывается, но не выходит — он уходит внутрь, в носоглотку, и это почти так же громко, как снаружи, потому что внутренние колебания передаются на череп. Я чувствую, как мои кости звенят.

Тишина. Я слышу эту тишину ушами, носом, зубами.

А потом приходит ответ.

Вибрация. Не одна — три. Три источника. Они были рядом. Они ждали. Они услышали мой подавленный чих, этот звук на грани 50 децибел, который для человека — ничто, а для них — крик.

Я вскакиваю. Забываю про бесшумность. Я бегу.

Мои кроссовки стучат по плитке. Бам-бам-бам. Громко? Да. Очень громко. Но мне уже всё равно. Я должен выскочить из здания, пока они не окружили.

Первый эскалатор — перепрыгиваю через перила, лечу вниз, приземляюсь на кучу мусора. Второй этаж. Тени уже здесь. Я вижу их — две серые колонны, они блокируют проход к выходу. Третья — сзади.

Генератор!

Я выхватываю из рюкзака свой «глушитель» — динамик с усилителем на батарейках. Вставляю две свежие литиевые, включаю на максимум. 18 Гц. Инфразвук.

Динамик издаёт не звук, а давление. Я сам его не слышу, но мои внутренности начинают вибрировать. Тени реагируют мгновенно: их форма искажается, они вытягиваются вверх, как пламя под ветром, и рассыпаются на сотню мелких нитей. Я бегу сквозь них. Нити касаются моего комбинезона — и ткань начинает плавиться? Нет, она просто становится серой, теряет цвет. Но я не останавливаюсь.

Выход. Дверь. Я вылетаю на улицу.

Тени не выходят наружу. При солнечном свете они слабеют. Ультрафиолет разрушает их когерентность.

Я падаю на газон, хватая ртом воздух. Мои лёгкие работают как кузнечные меха. Я жив.

Через десять минут я поднимаюсь и иду домой. Медленно. Бесшумно.

Вечером, сидя в своей ванне, я записываю 148-е сообщение на диктофон:

«День 847. Правило 48 децибел спасло меня снова. Но сегодня я понял: я не выживаю. Я просто очень медленно умираю. И тишина — это не мой враг. Мой враг — это одиночество, которое не издаёт ни звука. Конец записи».

Я нажимаю «стоп», прячу диктофон под подушку и закрываю глаза. Снаружи — город без звуков. Внутри — я без надежды.

Но завтра я снова пойду искать батарейки. Потому что диктофон — это единственное, что доказывает: я ещё человек. Я слышу голоса. Даже если они записаны. Даже если тех, кто говорил, уже нет.

Тишина — это болезнь. А я — её последний симптом.

Глава 2

Сто сорок семь записей о том, как

умирала цивилизация

Ночь. Настоящая ночь, когда за пятью слоями чёрной плёнки не видно ни луны, ни звёзд. Я сижу в ванне, поджав колени к груди, и держу диктофон в ладонях. Он тёплый — батарейка греет корпус. 147 записей. Я знаю каждую наизусть, но всё равно слушаю. Это как чётки для монаха. Только мои молитвы — это чужие голоса мёртвых.

Диктофон я нашёл на двенадцатый день после «Сбоя». Тогда я ещё не знал правил. Я ходил в обычных кроссовках, дышал полной грудью и кашлял, когда хотелось. И чуть не умер четырнадцать раз за первую неделю. Но мне везло. Или не везло — смотря как считать.

Полицейский участок на улице Ворошилова был выбран не случайно. Я искал оружие. Не звуковое — настоящее, пулевое. Думал, что если выжил кто-то ещё, то он будет там. Или хотя бы найду пистолет. Наивный. Тени не боятся пуль. Пуля создаёт звук — сверхзвуковой хлопок — и Тени слетаются на него, как мотыльки на пламя. Тот, кто стреляет, подписывает себе смертный приговор.

Участок был разгромлен. Стулья перевёрнуты, стёкла выбиты, на полу — тёмные пятна, которые я сначала принял за кровь, но потом понял: это просто грязь. Крови почти не было. Тени убивают без крови. Они просто… стирают.

Я бродил по кабинетам. В одном из них, в кабинете дежурного, на столе лежал диктофон. Рядом — блокнот с каракулями, которые я не смог разобрать. И чашка с остывшим чаем. На дне чашки была плесень, похожая на карту звёздного неба.

Диктофон был включён. Экран светился — красная полоска заряда на нуле, но он ещё работал. Я нажал «воспроизведение» — и чуть не оглох от выстрела. Это была запись № 12. Я вырубил звук, сердце колотилось как бешеное. Потом убавил громкость до минимума и нажал снова.

Голос лейтенанта Фролова.

Я тогда не знал, кто это. Но голос был человеческим. Живым. Я слушал его пять часов подряд, сидя на полу, прижав наушник к уху. А потом заплакал. В первый и последний раз после «Сбоя». Плакал беззвучно, как меня учили — открыв рот, чтобы не всхлипывать.

Запись № 1. День 0. 06:47

«Фролов на связи. Только что пришла шифровка из центра. Говорят, „Сбой“ произошёл в 04:15 по московскому. Все квантовые вычислители планеты синхронно выдали ошибку деления на ноль. Шутка? За минуту до этого в лабораториях ЦЕРН проводили эксперимент с… не важно. Важно другое: звуки пропадают. Не везде. Пока только в радиусе трёх километров от каждого вычислительного центра. Но динамика… (пауза) Я слышу, как стучит моё сердце. Раньше я его не слышал. Это нормально? Голова гудит. Назначили комендантский час. Всем сидеть по домам. Я сижу. Жду инструкций».

Он ещё не знал. Никто не знал. «Сбой» — так назвали это потом. Будто компьютер завис. А на самом деле зависла реальность. Законы физики не нарушились — они просто… сместились. Воздух перестал проводить звуковые волны на частотах выше 50 децибел? Нет, это не точно. Я сам не физик. Фролов в 43-й записи пытался объяснить: «Это как если бы вселенная вдруг решила, что звук — это роскошь. И отключила его за неуплату».

Запись № 5. День 2. 14:22

«Пришёл Сергей из соседнего отдела. Он говорит, что на юго-западе люди начали сходить с ума. Не от страха — от тишины. Когда ты не слышишь ничего, твой мозг начинает сам генерировать звуки. Галлюцинации. Шёпот. Музыку. Сергей слышит, как его жена зовёт его по имени. Она умерла вчера. (долгая пауза, слышно дыхание) Я сам слышу детский плач за стеной. Но там нет детей. Там пустая квартира. Это тишина играет с нами. Хуже всего — когда засыпаешь. Во сне ты не контролируешь звуки. Храп, скрежет зубами, бормотание. И они приходят. Тени. Их уже так называют. Потому что они похожи на тени, но объёмные. Сергей видел одну. Он говорит, что она… поёт. Без звука. Просто вибрирует. И от этой вибрации у него пошла кровь из носа.»

Я слушаю это сейчас, в ванне, и понимаю: Фролов описывает то, что я пережил сам. Галлюцинации. В первые месяцы я слышал голос матери. Она звала меня ужинать. Я вставал, открывал дверь — а там только пыль и тишина. И плакал снова. Потом привык. Мозг научился не обманывать себя. Или просто устал.

Запись № 12. День 4. 21:03

«Я стрелял. Впервые за четыре дня. Не в Теней — в стену. Просто чтобы услышать звук. Это было глупо. Я знаю. Но когда ты месяц не слышишь ничего, кроме собственного пульса, грохот пистолета — это как наркотик. (выстрел — резко, громко, я вздрагиваю даже сейчас) Чёрт. Гул в ушах. Зато тишина после выстрела кажется уже не такой пустой. Она как пауза после ноты. Понимаете? Тишина — это не отсутствие звука. Тишина — это ожидание звука. (шорох, Фролов, видимо, перезаряжает) У меня осталось 14 патронов. Хватит на 14 секунд счастья. А потом я останусь один. С ними. (внезапно, шёпотом) Кажется, они услышали. Идут по коридору. Я закрою дверь. Всё. Конец связи.»

Запись обрывается. Я помню, что на следующей — № 13 — Фролов говорит уже другим голосом. Испуганным, детским. Он видел, как Тень прошла сквозь дверь. Не сломала, не открыла — просто прошла. Как будто материя перестала быть преградой.

Я слушал эту запись тридцать раз, пытаясь понять: а могут ли Тени проходить сквозь стены? Или Фролову показалось? В моей практике они не проходили. Они огибали препятствия. Но они умели становиться плоскими, как бумага, и просачиваться в щели. Поэтому я заклеил все вентиляционные отверстия и щели под дверью поролоном.

Запись № 23. День 7. 09:15

«Город мёртв. Я вышел на улицу. Впервые за неделю. Надел наушники с шумоподавлением — но они не помогают, потому что не от чего подавлять. Тишина абсолютная. На площади — трупы. Сотни. Не убитых Тенями. Они просто… замерли. Стоят как статуи. Некоторые смотрят в небо. У одного в руке телефон — он, наверное, звонил кому-то, когда связь оборвалась. Связь пропала на третий день. Не из-за вышек — вышки работают. Просто никто не говорит. Никто не отвечает. Тишина убила коммуникацию. Мы вернулись в каменный век, но без барабанов, потому что барабаны слишком громкие.»

Я был на той площади через месяц. Трупы уже разложились. Но некоторые стояли — высохшие мумии, похожие на экспонаты музея ужасов. Я их не трогал. Не знал, что с ними делать. Хоронить всех — невозможно. Оставить — жестоко. Но мёртвым всё равно. А мне — нет. Каждый раз, проходя мимо, я отводил взгляд.

Запись № 31. День 10. 22:47

«Я нашёл выжившего. Мальчик, лет двенадцать. Он сидел в подвале хлебозавода. Заткнул уши ватой и не выходил две недели. Я сказал ему: „Ты жив“. Он не ответил. Он вообще не говорит. Забыл, как? Или боится? Я дал ему воды. Он пил беззвучно. Глотал так осторожно, будто вода — это стекло. Потом он показал мне блокнот. Там было написано: „Мама умерла. Папа умер. Кошка умерла. Я хочу умереть, но тихо“. (Фролов тяжело дышит) Я не знаю, что делать. Не могу же я оставить его. Но взять с собой — значит подвергнуть опасности. Я стреляю иногда. Он не переносит выстрелов. Зажимает уши и трясётся. Он не выживет. Никто не выживет.»

Мальчика звали Коля. Фролов упоминает его ещё в нескольких записях. Потом — перестаёт. Я не знаю, что случилось с Колей. Возможно, он превратился в Тень. Возможно, просто исчез. Или умер от голода. Фролов не говорит об этом. Тишина проглотила историю Коли, как и всё остальное.

Запись № 44. День 14. 05:12

«Коля пропал. Я искал его два часа. Нашёл только один ботинок и клочок бумаги с надписью: „Я иду к маме. Она там, где тишина не страшная“. (долгая пауза) Я не пошёл за ним. Потому что знаю: там, где тишина не страшная, — это смерть. Или хуже. Прости, Коля. Я не смог тебя спасти. Я вообще никого не могу спасти. Даже себя.»

Фролов после этой записи замолчал на двое суток. Следующая запись — № 45 — была сделана уже другим тоном. Более спокойным, почти профессиональным. Он решил вести дневник выживания. Описывал, где можно найти воду (в бойлерах верхних этажей, в сливных бачках унитазов — там вода оставалась чистой месяцами). Где прятаться (в подвалах, но не в подземных переходах — там слишком хорошая акустика). Как заглушить шаги (надеть две пары носков и обмотать ноги тряпками).

Я использовал его советы. До сих пор использую. Фролов — мой невидимый учитель. Он умер, но его голос живёт в диктофоне.

Запись № 57. День 21. 12:30

«Сегодня я понял, что Тени — это не зло. Это просто форма жизни. Как бактерии. Они питаются звуковыми волнами. Чем громче звук, тем больше „энергии“ они получают. Но они не могут создавать звук сами. Поэтому они ищут источники — людей, животных, даже трескающиеся здания. А когда находят — высасывают вибрации из тел. Превращают человека в ампулу. Пустую. (шум, будто Фролов трёт лицо руками) Мы создали их. Эксперимент в ЦЕРН был не с квантовыми компьютерами. Это была установка по генерации когерентных акустических полей. И они хотели создать абсолютную тишину. Для лабораторных целей. А создали этих тварей. Тишина стала живой. И она голодна.»