Бремя бессмертия. Право на тишину

© Элина Кинг, 2025

ISBN 978-5-0068-8566-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Сейф

Рассвет наступал неспешно, размывая акварельную синеву ночи над спальным районом. В одной из квартир на четырнадцатом этаже уже бодрствовал только он – Матвей Семенович. В восемьдесят два года сон стал капризным гостем, уходившим с первыми петухами где-то в дачных массивах за чертой города. Он сидел в своем кожаном кресле у балкона, кутаясь в старенький, но теплый халат, и смотрел, как улицы внизу постепенно заполнялись движением.

Тишина была его старым другом. В ней можно было разговаривать с тенями. С Лидой, своей первой и единственной женой, ушедшей пятнадцать лет назад от стремительного рака, против которого тогдашняя медицина оказалась бессильна. С сослуживцами по далекой, пыльной афганской командировке, лица которых он помнил четче, чем вчерашний день. С самим собой – молодым, сильным, полным решимости.

Он провел ладонью по подлокотнику кресла. Настоящая кожа, потрескавшаяся от времени. Как и он. Подарок Алексея на семидесятилетие. «Чтобы у тебя, батя, был трон», – сказал тогда сын, сияя. Алексей… Гордость и тихая головная боль. Талантливый врач, кардиолог. Ушел в ту самую медицину, которая не смогла спасти мать, словно желая победить ее болезнь заочно, для всех остальных. И победил, в каком-то смысле. Теперь он был одним из тех, кто стоял у истоков проекта «Отражение». Матвей смутно понимал суть: нанобиоты, резервные копии сознания, клонированные тела. Для него, выросшего на книгах Ефремова и Стругацких, это было и чудом, и кощунством одновременно. Он носил в себе имплант «Хронос» – крошечное устройство, вживленное в ствол мозга семь лет назад, после первого серьезного приступа. «На всякий случай, отец», – сказал Алексей, и в его глазах читалась мольба. Матвей согласился, не желая огорчать сына. Сам он к «всякому случаю» был готов. Прожита долгая, трудная, но честная жизнь.

Из комнаты напротив послышался шум. Внук, Кирилл, собирался на тренировку. Шестнадцать лет, метаболизм реактивного двигателя и вечный бунт против всего, что старше двадцати. Матвей слышал, как он ворчит, что-то роняет, включает душ. Улыбка тронула его сухие губы. Этот шум, эта энергия – они были лекарством от тишины, наполняли квартиру жизнью.

– Деда, ты опять не спал? – Кирилл, мокрый, в спортивных штанах, появился в дверях гостиной, вытирая голову полотенцем.

– Выспался, Кирюша. Иду на рынок, помидоров куплю, твоих любимых. К полудню вернусь.

– Да сиди дома, закажем всё с доставкой. Тебе же неудобно, с твоим-то…

– С моим-то что? – Матвей приподнял бровь, стараясь выглядеть грозно. – Со стариковской одышкой? Пока ноги носят, буду ходить. Воздух свежий полезен.

Кирилл пробурчал что-то недовольное, но уже смягчился. Он подошел, обнял деда за плечи, пахнущий гелем для душа и молодостью. Матвей потрепал его по мокрым волосам.

– Ладно, герой. Беги. И смотри там на велике – не гоняй.

После ухода внука квартира снова погрузилась в тишину, но теперь она была другой – наполненной отзвуками жизни. Матвей медленно, любя, собрался. Чистая рубашка, удобные туфли. Проверил, взял ли кошелек и старую тканевую сумку-«авоську», которую терпеть не могла невестка Марина. «Как будто из прошлого века!» – говорила она. Он и был из того века. И сумка была ему родной.

Лифт плавно умчал его вниз. Утро было по-настоящему летним, теплым, с обещанием жары. Матвей двинулся неспешным, отработанным шагом к рынку – не самому близкому, но тому, где знали его в лицо и где продавали овощи с дач, а не из промышленных теплиц. Дорога шла через сквер. Он присел на свою любимую скамейку, подставив лицо солнцу. Сердце, старое, уставшее, стучало привычно, с легкой аритмией, к которой он давно прислушивался, как к шуму старого мотора.

Именно здесь, на этой скамейке, оно и решило остановиться.

Сначала была просто резкая, разрывающая боль за грудиной, заставившая его согнуться. Потом – леденящий холод, разлившийся по всему телу, хотя солнце палило в спину. Мир вокруг не померк. Наоборот, он стал невероятно четким. Он видел каждую травинку у своих ног, прожилки на листьях клена, далекую игрушечную вышку на горизонте. Звуки отдалились, стали приглушенными, как из-под толстого стекла. Собственное дыхание превратилось в хриплый, трудный свист.

«Вот и всё, – подумал Матвей с удивительным спокойствием. – На скамейке, на солнышке. Неплохо».

Он почувствовал, как слабость накатывает волной. Тело стало чужим, тяжелым, не слушалось. Мысли текли прозрачно и ясно. Лида… как же давно. Алексей маленький, на качелях, кричит: «Папа, выше!» И боль. Боль возвращалась, тупая и всепоглощающая.

В этот момент, глубоко в его мозге, произошло нечто, чего он не мог ощутить. Имплант «Хронос», семь лет тихо питавшийся от его нейронов, зафиксировал катастрофический спад жизненных показателей. Нанороботы, рассеянные по коре, гиппокампу, миндалевидному телу, получили сигнал тревоги. Аварийные конденсаторы, десятилетия копившие мизерные доли энергии от тепла тела, разрядились в едином, мощном импульсе.

Произошел «Сейф».

Миллиарды микроскопических сканеров синхронно активировались. Они не читали мысли. Они считывали картину. Картину нейронного леса в момент его последнего, предсмертного шторма. Каждую синаптическую связь, каждый химический маркер, каждую дорожку памяти, протоптанную за восемьдесят два года жизни. Любовь к Лиде и боль от ее утраты. Гордость за Алексея. Нежность к бунтующему Кириллу. Горечь и пыль Афганистана. Вкус утреннего чая в этой самой минуте. Резкую боль в груди. Спокойную мысль: «Вот и всё».

Вся эта невообразимо сложная, динамическая, живая матрица была оцифрована, упакована и отправлена в виде зашифрованного сигнала на серверы центра «Отражение». Процесс занял доли секунды. Когда сигнал был подтвержден, импланты отключились навсегда, истощенные.

А на скамейке в сквере тело Матвея Семеновича обмякло, голова упала на грудь. Рядом пробежала собака, проехала велосипедистка. Прошла минута, другая. Пожилая женщина с тележкой, присевшая на соседнюю скамейку, обеспокоенно к нему присмотрелась.

– Мужчина, с вами всё в порядке?

Ответа не было. Она подошла ближе, тронула за плечо. Тело было еще теплым, но безжизненным. Женщина вскрикнула и засуетилась, доставая телефон.

– —

Алексей находился в операционной. Шла плановая операция на сердце – аортокоронарное шунтирование. Его руки, уверенные и точные, работали почти автоматически. Мозг был сконцентрирован на анатомии, на ритме аппарата искусственного кровообращения. Личный коммуникатор, настроенный на экстренные вызовы только от семьи, висел в кармане стерильного халата. Когда он завибрировал, Алексей нахмурился. Сбой? Он не мог прерваться.

Звонок повторился. И еще. Настойчиво, неотступно. Ассистент встревоженно посмотрел на него.

– Алексей Семенович, у вас…

– Я знаю. Продолжайте. Доктор Петров, возьмите контроль.

Он отошел от стола, скинул верхние перчатки. Сердце сжалось ледяным предчувствием. Экстренный вызов мог быть только от отца или от Кирилла. Он сунул руку в карман, нажал кнопку приема на голосовую почту.

Голос незнакомой женщины, срывающийся, испуганный: «…скорее, скорую, но я не знаю… он не дышит, на скамейке в сквере на улице… ваш номер был в контактах как „Сын“…»

Мир в операционной перевернулся. Звук ушел, осталась только мертвенная тишина в ушах и стук собственной крови. Он выронил коммуникатор. Пластик звонко ударился о кафель.

– Мне… мне срочно нужно. – Голос был чужим. – Завершайте без меня.

Он не помнил, как сбрасывал халат, как бежал по бесконечным коридорам клиники. Мысли бились, как птицы в стекло: «Нет. Нет. Не сейчас. Не так». Он выскочил на улицу, поймал беспилотное такси, втолкнул адрес сквера. Время превратилось в тягучую, мутную массу. Он видел мелькающие улицы, но не воспринимал их.

Машина еще не остановилась, когда он увидел скопление людей, машину неотложки с мигающими маячками. Он рванулся к ним, расталкивая зевак. На земле, возле скамейки, лежало тело, накрытое тканью. Но медики не спешили увозить его. Один из них, молодой парень, стоял с планшетом в руках и о чем-то оживленно говорил по связи.

Алексей, врач, моментально всё понял. Они не начали реанимацию. Значит, констатировали. Значит, прошло время. Значит… Его взгляд упал на планшет медика. На экране светился логотип – стилизованное зеркальное дерево. «Эпиметей-Холдинг». Подпись: «Сейф подтвержден. Матрица стабильна. Ожидает решения правопреемника».

Весь воздух ушел из легких. Алексей подошел к телу отца, опустился на колени на асфальт. Медики отступили, дав ему время. Он не решался откинуть ткань. Вместо этого он уставился на знакомое, дорогое очертание под ней. «Сейф подтвержден». Эти слова гудели в голове. Отец умер. Но он не ушел. Его последний миг, вся его жизнь, всё, что делало его Матвеем Семеновичем, теперь было заморожено в виде данных. Ждало.

Ждало его решения.

Он поднял голову. Вокруг стояли люди. Женщина, которая позвонила, что-то ему говорила, жалостливо, со слезами на глазах. Он кивнул, не слыша слов. Его рука автоматически набрала номер жены.

– Марина, – голос сломался. – Папа… Папа умер. В сквере.

Он услышал ее тихий вскрик, затем приглушенный плач. Потом голос сменился, стал деловым, собранным. «Я еду. Кирилла заберу из школы. Встречай нас… где? В морге?»

Алексей посмотрел на медиков. Старший, видимо, фельдшер, тихо сказал: «Алексей Семенович? Мы получили автоуведомление от «Хроноса». По протоколу, тело нужно доставить не в морг, а в стазис-камеру в «Сады Эпиметея», если вы… если рассматриваете возможность «Отражения». У вас есть 48 часов на принятие предварительного решения, пока нейронная матрица в буфере. После этого начнутся необратимые декогеренции.

Технический язык, холодный и точный, вернул Алексея в реальность. Он был врачом. Он понимал эти слова. «Стазис-камера». «Нейронная матрица». «Отражение». Это были его профессиональные термины, часть его работы, будущее медицины. Теперь они касались его отца. Его мертвого отца, чье сознание плавало где-то в облачном хранилище, как важный, но неудобный файл.

– Да, – выдавил он. – В «Сады». Я… я оформлю согласие.

Он поднялся с колен. Ноги не слушались. Он посмотрел на тело под тканью в последний раз, затем отвернулся. Теперь это был не просто отец. Это был потенциальный «Сосуд». Первый этап великой и ужасной технологии, в которую он верил умом, но до конца не принимал сердцем. Технологии, которая только что вырвала у него горе, заменив его немыслимым, тяжким выбором.

Он пошел к своей машине, оставленной у клиники, двигаясь как автомат. В голове, поверх шока и боли, уже выстраивался план действий: звонок в «Эпиметей», активация договора, который он же и подписывал отцу, разговор с Мариной, с Кириллом… Как сказать шестнадцатилетнему мальчишке, что его дед умер, но, возможно, вернется? Как вообще произнести такое?

Солнце светило по-прежнему ярко. Люди шли по своим делам. Кто-то смеялся. Мир не изменился. Изменилось всё только для него. И этот мир теперь предлагал ему не похороны, а формуляр для принятия решения. Не прощание, а техническую спецификацию. Горе оказалось отложенным, замененным на леденящую ответственность.

Он сел за руль, опустил голову на сложенные на руле руки. И только тут, в уединении металлической коробки, его накрыло. Не рыданиями, а глубокой, беззвучной дрожью. Потому что он понимал: смерть Матвея Семеновича была только началом. Настоящая драма, тихая и страшная, только начиналась. И главную роль в ней предстояло играть ему.

Форма для скорби

Семья собралась в гостиной, той самой, где еще утром сидел Матвей. Воздух был густым и неподвижным, будто застывшим между прошлым и будущим. Алексей стоял у балкона, спиной к комнате, сжимая в руке планшет с документами от «Эпиметея». Марина, его жена, сидела на диване, поджав под себя ноги. Она не плакала. Ее лицо было застывшей маской, только пальцы бесцельно перебирали бахрому на декоративной подушке – подарке Матвея с какого-то южного курорта.

Кирилл бушевал. Он метался по комнате, как молодой зверь в клетке, сбивая на ходу журнальный столик.

– Это бред! Это какой-то кошмар! – его голос срывался на хрип. – Дедушка умер! Умер, понимаете? Его нет! А вы тут говорите про какие-то… матрицы и сады! Вы с ума сошли?!

– Кирилл, успокойся, – тихо, но твердо сказал Алексей, не оборачиваясь. – Мы должны это обсудить.

– Обсудить ЧТО? Как будем делать из деда куклу? Ты же врач! Ты должен был бороться за его жизнь там, в сквере, а не думать, как скачать его мозг в компьютер!

– Сердце остановилось мгновенно. Даже если бы я был рядом, шансов не было. А «Хронос» сработал. Он…

– Он украл его последний миг! – крикнул Кирилл, и в его глазах стояли слезы гнева и непереносимой боли. – Он умер один, на скамейке! А вы вместо того, чтобы похоронить его с миром, хотите… клонировать! Это мерзко!

– Кирилл! – резко обернулся Алексей. В его глазах горела та же боль, но прикрытая ледяной коркой необходимости действовать. – Это не «клон» в том смысле, в каком ты думаешь. Это… продолжение. Он вернется. Таким же. Со всеми воспоминаниями. С любовью к тебе.

– Это будет не он! – подросток ткнул пальцем в планшет в руках отца. – Это будет вещь, которая думает, что она мой дед! Я не хочу с этим разговаривать! Не хочу это видеть!

Он резко развернулся и выбежал из комнаты, хлопнув дверью в свою спальню так, что задребезжали стекла в серванте.

Наступила тяжелая пауза. Марина вздохнула.

– Он прав в одном, Леша. Это кошмар.

– А что альтернатива? – Алексей сел напротив нее, положив планшет на стол. Его профессиональный тон вернулся, он цеплялся за него как за якорь. – Похороны? Урна в колумбарии? Вечная тоска по нему? У нас есть шанс вернуть его. Технология проверена. Уже тысячи случаев успешного «Пробуждения».

– И сколько случаев, о которых не говорят? – спросила Марина, глядя на него прямо. Ее взгляд был усталым и проницательным. – Сколько тех, кто проснулся и не смог… быть собой? Ты же читал отчеты. Депрессия, диссоциация, суицидальные мысли у «Возвращенных». Это не восстановление, Алексей. Это переселение в новое тело. А душа? Где гарантия, что она перейдет?

– Душа – это и есть память, личность, паттерны, – настойчиво сказал он, но в его голосе прозвучала неуверенность. – «Хронос» сохранил всё.

– Он сохранил данные, – поправила его Марина. – Как твой старый компьютер сохранил фотографии. Но включишь ли ты его снова и будут ли эти фотографии живыми? Или они останутся просто пикселями на экране?

Она помолчала, смотря на кресло Матвея.

– Он не хотел этого. Мы никогда толком не говорили, но я чувствовала. Он устал, Леша. Он часто смотрел на фотографию Лиды. Он был готов. А мы… мы своей «любовью» и «наукой» отнимаем у него право на покой. Мы будем эгоистами.

Алексей закрыл глаза. В голове всплыло лицо отца: улыбка, когда тот смотрел на играющего Кирилла, задумчивое – когда разглядывал старые ордена, усталое – в последние месяцы. И последняя мысль из преданалитического буфера, которую он, как правообладатель, уже прочел в документах: «Вот и всё». Не «спасите», не «помогите». «Вот и всё». Смиренное принятие.

– Если бы был шанс вернуть маму, ты бы им не воспользовался? – тихо спросил он.

Марина вздрогнула. Мать Алексея умерла до появления «Отражения». Ее уход был чистой, неразбавленной трагедией, которую они переживали вместе, и которая, как ни парадоксально, сблизила их.

– Не знаю, – честно ответила она. – Но это была бы другая история. И мы были бы другими. А сейчас… Сейчас у нас есть Кирилл. И его боль. Ты слышал его. Ты готов разбить семью ради шанса, что твой отец откроет глаза в новом теле? Готов ли ты взглянуть в эти глаза и не увидеть в них того самого человека?

Алексей встал, снова подошел к окну. На улице жизнь кипела. Кто-то спешил, кто-то смеялся. Мир не знал об их маленькой, страшной дилемме.

– У меня есть 36 часов, чтобы дать предварительное согласие на начало подготовки «Сосуда», – сказал он безличным, официальным тоном. – Если я откажусь, матрицу удалят, тело кремируют по стандартному протоколу. Если соглашусь… они начнут рост. А окончательное решение об импринтинге – переносе сознания – мы можем принять позже, когда «Сосуд» будет готов. У нас будет… время подумать.

– Время подумать, пока в какой-то пробирке растет его точная копия? – Марина содрогнулась. – Это чудовищно.

– Это отсрочка, – упрямо сказал Алексей. Он обернулся, и в его глазах появилось что-то похожее на отчаянную надежду. – Марина, я не могу просто отпустить его. Не могу. Я даже не успел… Он ушел утром, мы не поговорили. Я не сказал… многое.

В его голосе дрогнула сталь врача, показав рану сына. Марина увидела этого мальчика – Алексея, который только что потерял отца. Ее сопротивление дрогнуло. Она поднялась, подошла к нему, обняла. Он стоял неподвижно, напряженный.

– Я боюсь, – прошептала она ему в грудь. – Боюсь того, что вернется. Боюсь, что не смогу это принять. Боюсь за Кирилла.

– Я тоже боюсь, – признался он, и это признание будто сломило в нем что-то. Он обмяк, опустил голову ей на плечо. – Но я должен попробовать. Для себя. Потом… потом решим. Вместе.

Она молча кивнула, понимая, что решение, по сути, принято. Алексей не сможет нажать кнопку «Удалить». Не сейчас. Пока есть хоть призрачный шанс.

Через час Алексей в своем кабинете, запершись, активировал планшет. Экран светился холодным синим светом. Он прошел биометрическую идентификацию, ввел серийный номер импланта отца. Перед ним открылся интерфейс.

Субъект: Матвеев Матвей Семенович. ID-Хронос: 78-ГД-441.

Статус: «Сейф» завершен. Матрица целостна (оценка 99,7%).

Решение правопреемника (Алексеев Алексей Матвеевич):

1. Отказ от «Отражения». Нейронная матрица будет безвозвратно деинициализирована. Тело подвергнется кремации. [ПОДТВЕРДИТЬ].

2. Инициировать процесс «Отражения» (фаза «Сосуд»). Дать согласие на начало выращивания биологического носителя. Окончательное решение об импринтинге (фаза «Пробуждение») может быть принято позже. [ПОДТВЕРДИТЬ].

Его палец замер над экраном. Он видел не кнопки, а два пути. Путь окончательной потери, тишины, пустого кресла у балкона. И путь в неизвестность, где в конце мог ждать отец… или что-то, лишь похожее на него.

Он вздохнул, глубоко, до дрожи в легких, и нажал на вторую кнопку.

Экран изменился. Появилась анимация – стилизованное дерево, пускающее новый, зеркальный побег. Надпись: «Процесс „Сосуд“ инициирован. Ожидайте уведомления из филиала „Сады Эпиметея-3“. Ваш идентификатор запроса: ОТР-441-78.»

Дело было сделано. Где-то в стерильных лабораториях на окраине города, в море питательного раствора, из банка клеток, сданных когда-то Матвеем для «медицинских нужд», начался тихий, неумолимый процесс деления. Начинал расти «Сосуд».

Алексей откинулся на спинку кресла, чувствуя не облегчение, а тяжелую, каменную усталость. Он только что заказал глиняную форму для будущей статуи отца. Но будет ли в ней душа? Ответа не было. Была только тишина в доме, разбитая на части горечь сына и молчаливые, полные страха глаза жены.

Скорбь, для которой не было готовой формы, только что обрела свои первые, уродливые и технологичные очертания. И семья Алексеева теперь должна была жить с этим знанием: их покойник не упокоился. Он ждал. В виде данных и растущих клеток.

Сады Эпиметея

Путь в «Сады» лежал через промзону, плавно перетекавшую в научный квартал. Высокие, стерильно-белые здания с зеркальными фасадами отражали хмурое небо. Здесь не было вывесок, только номера и логотип «Эпиметей-Холдинг» – то самое зеркальное древо. Машина Алексея проплыла мимо шлюза со сканирующим лучом, и массивные ворота бесшумно раздвинулись. Он ехал один. Марина отказалась наотрез, Кирилл даже не стал разговаривать, запершись в комнате.

Вестибюль напоминал дорогой частный клиник: тишина, приглушенный свет, запах озона и антисептика. Никаких очередей, только несколько людей в деловой одежде, тихо беседующих с консультантами за прозрачными столами из умного стекла. К Алексею сразу подошла женщина в белом халате с планшетом – не врач, скорее, высококлассный менеджер.

– Алексей Матвеевич? Добро пожаловать. Меня зовут Ирина Светлова, я ваш персональный куратор по проекту ОТР-441-78. Следуйте за мной.

Ее голос был профессионально-сочувствующим, но без лишних эмоций. Они прошли через ряд дверей, каждая из которых открывалась со мягким шипением после сканирования сетчатки глаза Светловой. Атмосфера становилась все более стерильной, почти лабораторной.

– Мы направляемся в сектор наблюдения за биогенезом «Сосудов», – пояснила Светлова. – Вы сможете увидеть текущий статус носителя для Матвея Семеновича. По протоколу, мы предоставляем правообладателю возможность визуального контроля на всех этапах.

Они вошли в затемненный зал, напоминающий планетарий или центр управления полетами. Вдоль стены тянулся огромный изогнутый экран, разделенный на десятки прямоугольников. На каждом – своя динамичная, цветная визуализация: схемы, графики, трехмерные модели органов, быстро меняющиеся цифры. В центре зала несколько операторов в белых халатах молча следили за показателями.

– Каждая ячейка соответствует одному «Сосуду» на этапе выращивания, – сказала Светлова, подводя его к одному из рабочих мест. – Ваш – номер 441. Система, выведи основные параметры на главный экран.

Оператор кивнул, коснулся панели. Центральная часть большого экрана ожила. Появилось изображение. Не фотография, а сложная голографическая реконструкция, постоянно обновляемая данными с биодатчиков.

Алексей замер.

На экране, в прозрачном цилиндре, заполненном золотистой жидкостью, плавало человеческое тело. Оно было… незавершенным. Узнаваемые черты лица отца, но словно размытые, мягкие, как у спящего ребенка. Тело – взрослых пропорций, но лишенное характерной жировой прослойки и мышечного рельефа, почти анатомически идеальное. Кожа была полупрозрачной, сквозь нее просвечивала сеть капилляров и более крупных сосудов. От тела в разные стороны отшли тончайшие катетеры и пучки оптоволокна, похожие на щупальца медузы или корни растения. Тело медленно вращалось в потоке жидкости.

– Этап интенсивного биогенеза, – голос Светловой звучал как закадровый текст в научном фильме. – Используется ускоренная методика катализированного созревания на основе гормональных прекурсоров и targeted gene expression. По сути, мы направляем рост по строго заданному паттерну, заложенному в клеточном материале донора и скорректированному на основании медицинской карты оригинала. Весь процесс займет примерно четыре недели до состояния полной физиологической готовности.

Алексей не мог оторвать глаз. Это было и чудо, и глумление. Видеть отца – молодым, беспомощным, инкубируемым в стеклянной утробе. Его мозг, еще неактивный, пустой, без сознания, уже имел полную анатомическую структуру, готовую принять матрицу.

– Он… чувствует что-нибудь? – с трудом выдавил Алексей.

– Нет, конечно. Высшая нервная деятельность отсутствует. Мозг находится в состоянии искусственно поддерживаемого метаболического покоя. Это чистая биологическая платформа, – ответила Светлова. – Можно сказать, это самое совершенное в мире тело. Без шрамов, без накопленных токсинов, без возрастных дегенеративных изменений. Идеальный «Сосуд».

«Идеальный Сосуд». Не «человек». Не «отец». Сосуд. Алексей почувствовал приступ тошноты.

– А что с… с оригиналом? С телом? – спросил он, отводя взгляд от экрана.

– Тело Матвея Семеновича находится в криостазисе в нашем моргиуме. Оно будет сохраняться до момента успешного импринтинга и пробуждения «Сосуда». После этого, по вашему решению, его можно кремировать или… утилизировать иным, регламентированным способом.

«Утилизировать». Слово повисло в воздухе, холодное и безличное.

– Я хочу его увидеть, – неожиданно для себя сказал Алексей.

Светлова чуть помедлила.

– Это не входит в стандартный протокол ознакомления. Вид натурального тела после начала процесса «Сосуд» может оказаться психологически травмирующим.

– Я врач. И сын. Покажите мне.

Она кивнула и провела его в другую часть комплекса, более аскетичную. Здесь пахло холодом и металлом. Они спустились на лифте, прошли по длинному белому коридору. Наконец, Светлова остановилась у матовой металлической двери с табличкой «Сектор КС-4». Ввела код. Дверь отъехала в сторону, выпустив струю морозного воздуха.

Внутри был небольшой зал, стены которого состояли из ячеек, похожих на огромные сейфы. Светлова подошла к одной из них, считала код с планшета. С тихим гидравлическим шипением ячейка выдвинулась из стены. На алюминиевой платформе лежало тело, покрытое тонкой серебристой тканью. Контуры были знакомыми до боли.