- -
- 100%
- +
© Элина Кинг, 2025
ISBN 978-5-0068-8571-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Зимний посланник
Ветер с Севенн, резкий и пахнущий снегом, пробирался сквозь щели старых ставень, заставляя плясать языки пламени в огромном камине. Поместье Вильруа в Лангедоке тонуло в предвечерних сумерках конца ноября 1682 года. Не роскошь, но достоинство сквозило в высоких, немного пустых залах, в добротной, но потертой мебели, в портретах предков в потускневших золоченых рамах. Воздух был пропитан ароматом воска для полов, дыма и легкой грусти – запахом стареющего, но гордого рода.
В библиотеке, единственной комнате, где тепло очага брало верх над зимним холодом, у окна стояла Элоди де Воклен. Ей только что исполнилось восемнадцать, но в её глазах цвета весеннего неба после дождя уже жила недетская глубина. Пальцы, тонкие и бледные, с едва заметным пятнышком чернил на указательном, скользили по корешку томика Расина. Она не читала, а всматривалась в унылый пейзаж за стеклом: оголенные ветви платанов, словно скорбные перья, чесали свинцовое небо; виноградники, давно собранные и подрезанные, тянулись темными рядами к холмам, укутанным в серый туман.
«Элоди, дитя мое, ты опять в облаках?»
Голос матери, мадам Элен де Воклен, был мягким, но усталым. Она вошла бесшумно, в платье из темно-синего репса, перелицованном, как знала Элоди, уже во второй раз. В её руках было вязание – вечное, монотонное, необходимое.
«Просто думаю о«Федре», маман. О том, как слепа страсть», – ответила Элоди, оборачиваясь. Её улыбка была подобна лучу солнца, пробивающемуся сквозь тучи – редкой и драгоценной в этом доме.
«Не нам, дочка, судить о страстях царей и героев. Наш удел – тишина и долг», – вздохнула мать, опускаясь в кресло у огня. Её лицо, ещё красивое, но изъеденное тревогами и лишениями, было обращено к пламени. «Твой отец до сих пор с интендантом. Опять разговор о налогах… Земля не родит, а Париж требует всё больше».
Элоди подошла к матери, присела на низкую скамеечку у её ног. Она взяла её холеные, но работящие руки в свои.
«Всё наладится. Весной…»
«Весной нужно закладывать новый виноградник, а на это нужны деньги, которых нет», – перебил её новый голос, грубоватый и наполненный безысходной нежностью.
В дверях стоял виконт Арман де Воклен. Пятьдесят лет, из которых последние десять – непрерывная борьба с долгами, наложили на его лицо неизгладимый отпечаток. Седые волосы, некогда густые и черные как смоль, были зачесаны назад, открывая высокий, умный лоб. Его камзол из добротного, но вышедшего из моды коричневого сукна сидел на широких плечах чуть мешковато.
«Отец…», – прошептала Элоди.
«Не печаль своих прекрасных глаз, моя жемчужина, – он приблизился, и его рука, тяжелая и теплая, легла на её золотистые волосы, собранные в простую, но изящную прическу. – Мы Воклены. Мы пережили Альбигойский крестовый поход и войны с испанцами. Переживем и недоимки королевскому фиску».
Но в его собственных глазах, карих и глубоких, как лесные озера, Элоди прочитала не веру, а отчаяние. Она знала, о чем он думает. О её будущем. Без приданого, пусть и прекрасная, образованная (мать, дочь парижского профессора, сама обучала её истории, языкам и музыке), она была обречена на незавидную участь: стать компаньонкой у богатой родственницы или выйти замуж за пожилого, но платежеспособного вдовца из местных буржуа. Мечты о любви, о блестящей партии, о жизни, достойной её крови и ума, таяли с каждым днем, как иней на этих окнах.
Вечер прошел за тихим ужином. Суп из корнеплодов, жаркое из кролика, поданное с достоинством, но без излишеств старым, верным слугой Гаспаром. Разговор вертелся вокруг хозяйственных мелочей. Элоди пыталась вставить слово о прочитанной книге, о стихах Малерба, но отец лишь кивал рассеянно, уткнувшись в свои мысли. Мать отвечала односложно. Она чувствовала себя птицей в золотой клетке, но клетка эта была слишком бедной, чтобы даже радовать глаз, и слишком прочной, чтобы из неё вырваться.
Ночь Элоди встретила у своего окна в небольшой, скромно обставленной комнате под самой крышей. Луна, вырвавшись из плена туч, залила серебристым светом уснувший сад. Она прижала лоб к холодному стеклу. «Что там, за этими холмами, за этими лесами? – думала она. – Париж… Версаль… Говорят, там сейчас строят дворец такой красоты, что перед ним меркнет само солнце. Говорят, там жизнь – один непрерывный бал, музыка, шепот шелков, блеск бриллиантов…». Она закрыла глаза, представляя себя не в простом ночном чепце и шерстяном пеньюаре, а в платье из голубого атласа, кружащейся в менуэте под взглядом… чьим? Её воображение отказывалось рисовать лицо. Оно было смутным, как сон.
Сон и настиг её, беспокойный и прерывистый. Ей снились зеркала, бесконечные коридоры и далекий, но настойчивый стук – будто чьё-то сердце бьется в такт с её собственным.
Этот стук оказался наяву. Настойчивый, гулкий, разносящийся эхом по спящему дому. Кто-то колотил в дубовые ворота главного въезда. Элоди села на кровати, сердце её бешено застучало в груди. Часы в зале пробили три. Кто, во имя всех святых, может быть здесь в такой час?
Она услышала торопливые шаги внизу, голос Гаспара, взволнованный и сонный. Затем шаги отца, тяжелые и быстрые. Заскрипела железная задвижка, хлопнула дверь. Минуты тянулись, как часы. Наконец, снизу донесся не один, а несколько голосов. Чужие, звонкие, парижские. И среди них – глухой, сдавленный стон, похожий на плач, её отца.
Сердце Элоди упало. Несчастье. Это могло быть только несчастье. Долги? Судебные приставы? Она набросила поверх пеньюара теплый плащ и, на босу ногу, выскользнула из комнаты. На лестничной площадке она столкнулась с матерью, бледной как полотно, в ночном чепце, с горящей свечой в дрожащей руке.
«Маман, что случилось?»
«Не знаю, дитя моё, не знаю… Королевские гербы на карете…»
Они, прижавшись друг к другу, словно две испуганные птицы, спустились по лестнице в холл. Дверь в кабинет отца была приоткрыта. Из щели лился свет и доносились голоса.
«…честь для вашего дома, виконт. Сама мадам де Монтеспан соблаговолила заметить сходство мадемуазель с портретом её покойной кузины… Душевные качества, скромность, изящные манеры… Восполнить утрату… Подготовить к выходу… Бал в Версале после Рождества…»
Элоди не понимала ни слова. Мадам де Монтеспан? Фаворитка короля? Версаль? Эти понятия были из другого мира, мира газетных листков и придворных хроник, которые изредка попадали в их дом.
Дверь распахнулась. На пороге стоял отец. Лицо его было странным – бледным, но с двумя яркими пятнами румянца на скулах. В глазах бушевала буря из ужаса, надежды и какой-то дикой, непонятной решимости. За его спиной в слабом свете канделябров виднелись две фигуры. Одна – высокий мужчина в великолепном, хоть и пропыленном с дороги, серо-серебристом камзоле, с длинным, холодным лицом и париком из тугих белокурых локонов. Это был маркиз де Люссак, посланник. Вторая – женщина лет сорока, в темно-бордовом дорожном платье, с лицом строгим и непроницаемым, как маска. Её взгляд, острый и всевидящий, сразу же нашел Элоди в полумраке холла и приковал к себе.
«Дочь моя, – голос виконта дрогнул. – Войди. Тебя… к тебе прибыли важные гости из Версаля».
Элоди сделала шаг вперед, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Она вошла в кабинет, и запах воска, кожи книг и старого портрельного масла смешался с новыми, чуждыми ароматами – дорогой пудры, амбры и холодного зимнего ветра, принесенного с собой этими людьми.
Маркиз де Люссак оценивающе оглядел её с ног до головы. Его взгляд был лишен грубости, но невероятно детализирован: он отмечал простоту её одежды, бледность кожи, форму рук, постав головы, длину ресниц.
«Мадемуазель де Воклен, – его голос был гладким, как полированный мрамор. – Прошу прощения за столь бесцеремонный визит. Но воля… тех, кто стоит выше нас, не терпит промедления. Меня прислала к вам мадам де Монтеспан. Она ищет юную особу из хорошей, но… не обремененной излишними связями семьи, чтобы восполнить потерю одной из своих компаньонок. Ваше имя было предложено её вниманию. Ваша репутация безупречна. Ваша внешность… соответствует канонам изящества».
Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. Элоди стояла, не дыша. Компаньонка фаворитки? Это звучало и лестно, и унизительно одновременно. Служанка при особе, чья власть затмевала власть королевы.
Строгая дама в бордовом сделала шаг вперед. «Я – мадемуазель Женевьева д’Обиньи, – сказала она голосом, лишенным всяких интонаций. – Сопровождающая гувернантка. Если вы будете избраны, моя задача – подготовить вас к жизни при дворе за три недели. Сейчас я должна оценить ваш потенциал».
Не спрашивая разрешения, она подошла к Элоди вплотную. Её холодные пальцы коснулись подбородка девушки, повернули её лицо к свету.
«Цвет глаз – приемлемый. Кожа – хорошая, но требует ухода. Осанка… Расправьте плечи, мадемуазель. Представьте, что от макушки до копчика вас пронзает стальной прут. Да, так. Шея длинная, лебединая – преимущество. Улыбнитесь. Не так широко. Уголки губ – вверх, глаза должны оставаться немного задумчивыми. Тайна, мадемуазель. Женщина без тайны – как книга с пустыми страницами».
Элоди машинально повиновалась, чувствуя, как жар стыда и возмущения заливает её щеки. Её рассматривали, как лошадь на ярмарке.
«Станцуйте что-нибудь», – скомандовала мадемуазель д’Обиньи.
«Я…я не знаю, что…», – растерялась Элоди.
«Основные шаги менуэта. Покажите, что вам известно».
Под испытующими взглядами отца, матери и этих двух чужаков, Элоди заставила свои онемевшие ноги сделать несколько па. Она танцевала когда-то с матерью в этой же комнате, под старый клавесин. Но теперь каждое движение казалось ей неуклюжим, деревянным.
«Грубо, но основа есть. Исправимо, – заключила д’Обиньи. – А теперь голос. Прочтите что-нибудь».
Элоди взглянула на отца. Он кивнул, его глаза умоляли. Она подошла к столу, где лежал томик Расина, раскрытый на той самой «Федре». Руки дрожали, буквы прыгали перед глазами. Она сделала глубокий вдох, закрыла на мгновение глаза, отстранившись от комнаты, от этих людей. И начала читать. Сначала тихо, но затем голос её окреп, обрёл звучность и проникновенность, с которой она читала для себя у окна. Она не просто произносила слова – она проживала их, наполняя страстью и болью царственной героини.
«Любовью вечной, неизменной…»
Когда она закончила, в комнате воцарилась тишина. Даже мадемуазель д’Обиньи казалась слегка тронутой. Маркиз де Люссак одобрительно кивнул.
«Очень хорошо. Чувство стиля. Это редкость».
Он повернулся к виконту. «Виконт, мадам де Монтеспан предоставляет вам выбор. Ваша дочь может отправиться с нами завтра на рассвете. В Версале её ждут учителя танцев, музыки, этикета. Её будут одевать, причесывать, обучать всему, что необходимо, чтобы не опозорить свою покровительницу на предстоящем балу в честь окончания строительства Зеркальной галереи. Если она произведет впечатление… её будущее будет обеспечено. Покровительство мадам де Монтеспан – мощный щит и меч. Ваши… текущие трудности могут быть решены. Если же вы откажетесь…» Он слегка развел руками, и в этом жесте была вся беспощадность двора: они уже забыли бы о существовании Вильруа.
Виконт де Воклен подошел к дочери. В его глазах стояли слезы. «Элоди… Дитя моё… Я не имею права решать за тебя. Этот путь… он ослепителен, но опасен. Двор – это джунгли, где красота – и добыча, и приманка. Но это шанс. Шанс на жизнь, достойную тебя. Шанс спасти наше имя от нищеты».
Элоди смотрела на его исстрадавшееся лицо, на мать, которая тихо плакала в углу. Она думала о долгих, серых днях в Вильруа, о безысходности, о книгах, которые были её единственным окном в мир. А теперь это окно распахнулось настежь, и оттуда дул ледяной, благоухающий ветер невероятных возможностей и неведомых ужасов.
Она вспомнила свои мечты у окна. Бал. Шелка. Музыка. И тот неясный, безликий взгляд. Теперь у взгляда могло появиться лицо. Лицо Короля.
Сердце её сжалось от страха. Но голос, когда она заговорила, был удивительно твердым и тихим.
«Я поеду».
Эти два слова изменили всё. Мать вскрикнула и упала в обморок. Отец закрыл лицо руками, его плечи задрожали. Маркиз де Люссак позволил себе легкую, удовлетворенную улыбку. Мадемуазель д’Обиньи тут же взяла всё в свои руки.
«Прекрасно. У нас есть несколько часов до рассвета. Мадемуазель, вы поспите. Утром начнется ваша новая жизнь. Гаспар! Позовите горничную, помогите вашей госпоже. А вам, виконт, нужно составить список всего необходимого. Дорожный сундук. Минимум вещей. Всё будет предоставлено ей там».
Эту ночь Элоди не спала. Она сидела на своей кровати, глядя, как служанки под присмотром неумолимой д’Обиньи укладывают в дорожный сундук её скромный гардероб, пару любимых книг, миниатюру с портретом матери. Она прощалась с комнатой, с видом из окна, с собой – прежней, наивной Элоди де Воклен. Её готовили к жертвоприношению на алтарь Версаля. Она должна была стать другим человеком: безупречным, блестящим, холодным.
Перед самым рассветом, закутанная в теплый плащ, она вышла на крыльцо. Карета, огромная, темно-синяя, с золотыми лилиями на дверцах, уже стояла у ворот, запряженная шестеркой великолепных лошадей. Иней серебрил её крышу. Из трубок над дверьми вился легкий пар – внутри, видимо, топили. Это был кусочек роскоши, материализовавшийся на их убогом подъезде.
Отец обнял её на прощание так крепко, что кости затрещали. «Будь осторожна, моя жемчужина. Доверяй только себе. И помни: какая бы ни была на тебе одежда, ты – Воклен. В твоих жилах течет кровь крестоносцев».
Мать, всё ещё бледная, прижала к её груди маленький складень. «Молись, дочка. И… постарайся быть счастливой».
Элоди не могла говорить. Она лишь кивнула, целуя их руки. Затем мадемуазель д’Обиньи решительным жестом указала на ступеньку кареты. «Пора, мадемуазель. Дорога длинная».
Элоди сделала последний шаг, обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на темный силуэт родного дома, на лица родителей, тающие в предрассветном мраке. Затем она скользнула в интерьер кареты. Дверь захлопнулась с мягким, но окончательным щелчком.
Внутри пахло кожей, дорогим деревом и лавандой. Было тепло и мягко. Маркиз де Люссак сидел напротив, уже погруженный в какие-то бумаги. Мадемуазель д’Обиньи устроилась рядом с Элоди.
«Спите, мадемуазель. Ваши уроки начнутся в пути».
Карета тронулась с места, плавно покачиваясь на рессорах. Элоди прижалась лбом к холодному стеклу. За окном поплыли знакомые поля, окутанные предрассветным туманом. Она видела, как они тают, исчезают, уступая место неизвестности. Сердце её разрывалось на части: между страхом, тоской и странным, запретным трепетом ожидания.
«Держите спину прямо, даже когда вы одна, – прозвучал рядом безжалостный голос гувернантки. – Привычка – вторая натура. Начнем с основных титулов и рангов. Его Величество Король Людовик Четырнадцатый, Божьей милостью Король Франции и Наварры…»
Голос мадемуазель д’Обиньи сливался со стуком колес, увозящих Элоди прочь от детства. Она закрыла глаза, но не спала. Внутри неё рождалась другая – та, что должна была покорить Версаль. Путь в сверкающую клетку начался. А впереди, в восточной части неба, занималась первая, робкая полоска зари.
Лабиринт из зеркал и шепота
Путешествие длилось несколько дней, слившихся в одно непрерывное, утомительное муштровое занятие. Карета была их движущейся кельей, а мадемуазель д’Обиньи – непреклонной жрицей нового культа, имя которому было «Двор».
Уроки лились рекой, безжалостные и точные. Элоди заучивала генеалогические древа главных семейств Франции, как таблицу умножения: кто кому кузен, с кем вражда, с кой в союзе. Она повторяла правила этикета, каждое из которых казалось ей хитроумной ловушкой: как уронить веер, чтобы подать знак; как низко и как долго нужно делать реверанс герцогу, принцу крови, кардиналу; как отдавать визиты и как «случайно» встречаться в парке. Её мозг, острый и восприимчивый, работал на пределе, впитывая информацию, но сердце цепенело от холодного ужаса. Её готовили к войне, где оружием были улыбка, намёк и вовремя отпущенная колкость.
Наконец, на рассвете третьего дня, когда Элоди дремала, опершись головой о бархатную подушку, мадемуазель д’Обиньи произнесла сухо: «Смотрите, мадемуазель. Версаль».
Элоди распахнула глаза и прильнула к окну. Сначала в утренней дымке она увидела лишь громадное, бесконечное нагромождение лесов, кранов и строительных лесов, похожее на скелет какого-то колоссального фантастического зверя. Но по мере приближения формы стали обретать четкость. И тогда у неё перехватило дыхание.
Дворец. Он не просто стоял – он парил над плоской равниной, растянувшись вширь с невозмутимым, подавляющим величием. Казалось, его фасады из золотистого камня ловят первые лучи зимнего солнца и отражают их, слепя глаза. Бесчисленные окна сверкали, как чешуя. А вокруг – хаос и созидание: сотни рабочих, словно муравьи, копошились у подножия; телеги с материалами создавали грохот; но уже были видны прямые, как стрела, аллеи парка, геометрические боскеты, подстриженные с математической точностью, и длинные, застывшие водяные зеркала бассейнов.
«Его Величество строит не просто резиденцию, – голос маркиза де Люссака прозвучал с почти религиозным благоговением. – Он строит символ. Солнце, вокруг которого вращается вся Франция, весь мир. И вы, мадемуазель, скоро войдете в его орбиту».
Карета, миновав шумящие стройплощадки, въехала в более упорядоченную часть. Запахи сменились: теперь в воздухе витали ароматы жасмина и померанца из кадок, стоящих в нишах, сладковатый запах воска для паркета, легкий шлейф дорогих духов и… чего-то ещё. Запах власти. Концентрированной, древней, животной.
Их внесли через боковой вход – не для парадных гостей. Лестницы, коридоры, анфилады комнат – всё сливалось в ослепительный, головокружительный поток мрамора, позолоты, фресок и огромных зеркал. Элоди ловила на себе взгляды слуг в ливреях, проходящих кавалеров, которые оценивающе скользили глазами по её дорожному, скромному платью. Шёпот, похожий на шелест листьев, следовал за ними: «Новая протеже Монтеспан… Провинциалка… Посмотрим…».
Её привели в небольшую, но невероятно изящную комнату на третьем этаже, с окном во внутренний двор. Комната была обставлена мебелью из светлого ореха, с инкрустацией. На столе уже жал букет зимних цветов в хрустальной вазе – знак внимания от мадам де Монтеспан. На кровати с балдахином из штофа лежало простое, но тонкое ночное белье.
«Это ваша временная клетушка, – сказала д’Обиньи. – Если вы преуспеете, апартаменты будут иными. Отдыхайте час. Затем я приведу портниху и парикмахера. Вы должны быть представлены мадам сегодня же вечером».
Дверь закрылась. Элоди осталась одна. Грохот строительства сюда почти не доносился. Была звенящая, неестественная тишина. Она подошла к зеркалу в резной раме. В нём отразилась бледная девушка с широко открытыми глазами, в платье, пахнущем пылью дороги и страхом. Она коснулась своего отражения.
«Кто ты? – прошептала она. – Что они хотят из тебя сделать?»
Ровно через час явилась мадемуазель д’Обиньи с целым кортежем. Портниха, маленькая, юркая женщина с булавками в уголках губ, мгновенно принялась снимать мерки, щебеча на странной смеси французского и итальянского о «прекрасных линиях», «тонкой талии» и «новейших фасонах из Генуи». Затем пришёл парикмахер, ароматный и манерный, который сокрушённо вздыхал над её «прелестными, но дикими» локонами и говорил о необходимости «архитектуры» и «пудры, много пудры».
Но самым жестоким испытанием стала ванна. Элоди, привыкшая к скромным омовениям, была смущена до глубины души, когда её проводили в небольшую смежную комнатку, где двое слуг наполняли огромную мраморную купель горячей водой с лепестками роз и жасмина. Мадемуазель д’Обиньи наблюдала, отдавая приказы.
«Кожа должна стать как атлас. Скрабы, масла. Волосы промыть три раза. Ногти обработать».
Когда Элоди, наконец, вышла из ванны, завернутая в огромное, нежное полотенце, её кожу действительно лоснилась, пахла она, как цветущий сад, но чувствовала себя совершенно опустошенной, лишенной даже запаха дома, который еще хранило её старое платье.
Её облачили в «временное» платье – из мягкого, небеленого льна с кружевными вставками. Простое, но безупречно сшитое. Затем парикмахер приступил к работе. Он накручивал, закалывал, пудрил. Когда он закончил, в зеркале смотрела на Элоди незнакомая особа с высокой, сложной прической, от которой тонкое лицо казалось еще более хрупким, а шея – лебединой. Лицо было слегка напудрено, щеки тронуты едва заметной карминной краской, губы – блестели от розовой помады.
«Не трогайте лицо, – строго сказала д’Обиньи. – Вы должны привыкнуть к маске. Теперь идем. Мадам ждет».
Сердце Элоди забилось чаще. Её повели по лабиринту коридоров. Теперь дворец ожил. Повсюду сновали люди: дамы в огромных юбках, кавалеры в расшитых камзолах, пажи, священники, чиновники. Воздух гудел от разговоров, смеха, звонких шагов по паркету. Она слышала отрывки фраз: «Король сказал министру…», «Бал будет невиданным…», «Герцогиня опять в немилости…».
Наконец, они остановились у высоких дверей, инкрустированных перламутром. У дверей стояли два рослых гвардейца в синих мундирах. Маркиз де Люссак, который присоединился к ним, кивнул. Двери бесшумно распахнулись.
Элоди вошла в будуар мадам де Монтеспан.
Первое, что поразило её, – это свет. Комната была залита им: от сотен свечей в хрустальных люстрах и канделябрах, от огня в огромном камине из розового мрамора, от солнца, что отражалось в золотых рамах и зеркалах. Воздух был плотным и сладким от аромата тубероз, любимых цветков хозяйки.
И в центре этого сияния, полулежа на chaise-longue, покрытом шелком цвета спелой сливы, восседала она. Франсуаза-Атенаис де Рошешуар де Мортмар, маркиза де Монтеспан. Бывшая фаворитка, мать нескольких детей короля, всё ещё одна из самых могущественных женщин Франции.
Она была ослепительна. Её рыжевато-золотистые волосы, уложенные в облако мелких локонов, были усыпаны крошечными бриллиантами, искрящимися при каждом движении. Лицо, с высокими скулами, капризным ртом и большими, ярко-голубыми глазами, сохраняло следы былой неотразимой красоты, но теперь в нём читались усталость, властность и горьковатая ирония. На ней было négligée из серебристо-серого атласа, отделанное горностаем, – одежда для приватных приемов, стоившая целое состояние.
Рядом, на низком табурете, сидел карликовый шут, настраивающий лютню. У окна стояла дама компаньон, скромно опустив глаза.
Монтеспан медленно, лениво подняла на Элоди свой взгляд. Он был всевидящим, как у мадемуазель д’Обиньи, но в тысячу раз более страшным – в нем была скука вершителя судеб.
«А, вот и наша лангедокская роза, – голос её был низким, немного хрипловатым, но невероятно выразительным. – Подойди ближе, дитя. Дайте взглянуть на то, что привез мне Люссак».
Элоди, вспомнив все уроки, совершила глубокий, плавный реверанс, идеально рассчитанный по продолжительности. Она чувствовала, как этот взгляд сканирует каждую деталь.
«Встань. Оборотись».
Элоди повиновалась. В комнате было тихо, слышалось лишь потрескивание поленьев в камине.
«Глаза… хорошего цвета. Фигура – изящная. Манеры… сырые, но почва благодатная. Говорят, ты умна и начитана?»
«Я стараюсь учиться, мадам», – тихо, но четко ответила Элоди, удерживая голос от дрожи.
«„Мадам“…Как мило. Наивно. Здесь все учатся до конца своих дней, если, конечно, хотят выжить. Ты знаешь, зачем ты здесь?»
Элоди подняла глаза и встретила её взгляд. «Чтобы служить вам, мадам, и быть достойной вашего покровительства».
Монтеспан усмехнулась, коротко и беззвучно. «Прямолинейно. Неплохо. Люссак говорил, у тебя есть душа. Душа при дворе – роскошь опасная. Её либо прячут очень глубоко, либо… используют как приманку. Я устала от интриганок и дурочек вокруг. Мне нужна… тихая вода. Спокойная, умная, преданная компаньонка. Которая будет знать своё место. Которая будет моими глазами и ушами, когда меня не будет. Которая не будет метить на моё… прежнее место. Поняла?»
В этих словах была ледяная угроза. Элоди поняла всё. Монтеспан, чувствуя, как её влияние тает, как король охладевает к ней, ищет не соперницу, а живой щит, послушное орудие, человека, который будет всем обязан только ей.
«Я поняла, мадам. Моя преданность будет принадлежать только вам».
«Посмотрим. Твоё первое испытание – бал через две недели. Тебя представят обществу как мою новую протеже. Ты должна быть безупречна. Не затмить – скромность твой лучший наряд. Но и не потеряться. Д’Обиньи сделает из тебя куклу. А я посмотрю, есть ли в этой кукле жизнь, которой можно доверять. Всё. Можешь идти».