Проект «Онейрос». Шепот за гранью

© Элина Кинг, 2026

ISBN 978-5-0068-9696-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Онейрос (Ονειρος) в древнегреческой мифологии – это бог сновидений, один из сыновей богини ночи Нюкты (Nyx). Он является частью плеяды божеств сновидений, включающей Гипноса (сон) и Таната (смерть), а также братьев Фобетора (ужасные видения) и Морфея (человеческие облики). Онейрос, как и его братья-Ониры, управляет миром сновидений, насылая как вещие, так и обманчивые сны, и встречается в мифах, например, обманув Агамемнона во сне во время Троянской войны.

Первый свет

Тишина в лаборатории «Кронос» была особого свойства – густая, напитанная ожиданием и слабым гулом высоковольтного оборудования. Она не давила, а скорее обволакивала, как вакуум перед открытием шлюза в нечто неизведанное. Воздух пахл озоном, холодным металлом и сладковатым ароматом свежесваренного кофе, стоявшего нетронутым уже несколько часов.

Доктор Элиас Торн стоял неподвижно, уперев ладони в край центрального консольного стола, покрытого матовым черным стеклом. Его отражение – высокий, чуть сутулый силуэт в очках с тонкой черной оправой – было размытым и призрачным в темной поверхности. Взгляд его, острый и невероятно уставший, был прикован не к собственному изображению, а к множеству голографических экранов, парящих в воздухе перед ним. На них ползли бесчисленные потоки данных: электроэнцефалограммы, цветные карты активности мозговых кластеров, столбцы неврологических метрик. Но главное было в центре.

Там, на главном экране, размером с оконное стекло, рождалось чудо.

Вернее, оно рождалось уже три часа сорок две минуты, с того момента, как испытуемый №1, молодой лаборант Марк, погрузился в стадию быстрого сна под мягким, но настойчивым пиликаньем сонографа. Сначала был только хаос – всполохи абстрактного цвета, похожие на кадры из забытого авангардного кино начала века. Потом алгоритмы, детища Элиаса, начали находить паттерны. Синхронизировать поток импульсов из зрительной коры Марка с базой данных миллионов изображений, видео, 3D-моделей.

И вот теперь, в 03:18 по местному времени, хаос начал обретать форму.

Элиас почти не дышал. На экране, сквозь зернистость и мерцание, как сквозь толщу мутной воды, проступал пейзаж. Это была узкая улочка, вымощенная брусчаткой, уходящая вверх по склону. С одной стороны – стена из грубого желтого песчаника, с другой – ряд низких, будто приплюснутых домов под черепичными крышами. Небо над ними было не цвета, а скорее ощущения – предрассветного, пепельно-серого, влажного. Где-то вдали, за поворотом, тускло светил одинокий фонарь, и его свет не рассеивал тьму, а лишь подчеркивал ее густоту, окутывая округу мягким ореолом.

– Боже правый, – прошептал кто-то позади Элиаса.

Он обернулся. В дверном проеме, освещенная холодным светом экранов, стояла Аня Корсакова, его ведущий квантовый физик и, пожалуй, единственный человек в «Кроносе», чей ум работал с той же лихорадочной скоростью, что и его собственный. Она была бледна, а ее обычно насмешливые, яркие глаза были широко распахнуты. В одной руке она сжимала планшет, в другой – кружку с остывшим чаем.

– Ты видишь это? – спросил Элиас, и его собственный голос прозвучал хрипло, чужим.

– Вижу, – ответила Аня, делая шаг внутрь. Ее взгляд скользил по данным на периферийных экранах. – Активность гиппокампа зашкаливает. Префронтальная кора почти отключена… Это не просто визуализация нейронного шума, Элиас. Это… сцена.

Она подошла ближе, и теперь они смотрели вдвоем. Изображение на экране дрожало, дышало, как живое. Камера – а это была именно точка обзора Марка – медленно двигалась вперед по брусчатке. Шаги не было слышно, но ощущение движения передавалось идеально: легкое покачивание, взгляд, скользящий по стене, по темным окнам домов. Где-то капнула вода. Звук был приглушенным, далеким, но он был. Аудиокодек выцепил его из слуховой коры и воспроизвел в моно-формате, словно из старого радиоприемника.

– Узнаешь? – тихо спросил Элиас.

Аня молча покачала головой. Они оба знали биографию Марка вдоль и поперек. Парень из пригорода, учился в местном университете, дважды был с родителями в Европе на экскурсиях – стандартный тур: Париж, Рим, Прага. Эта улочка не походила ни на что из того, что он мог видеть в реальной жизни. Слишком… специфичная. Слишком настоящая в своей сонной, меланхоличной детализации. На стене песчаника виднелась трещина, поросшая темным мхом удивительно правильной клиновидной формы. На одном из подоконников стоял разбитый глиняный горшок. Мелочи. Бессмысленные, но невероятно веские мелочи, которые не придумает даже самый изощренный генератор случайных изображений.

– Запусти трекер источников, – приказал Элиас, не отрывая глаз от экрана.

Аня ожила, ее пальцы запорхали над планшетом. На соседнем экране вспыхнула новая визуализация – сеть pulsating линий, соединяющих фрагменты сна с огромной базой данных. Алгоритм искал совпадения: архитектурные стили, текстуры материалов, статистику цветовых паттернов в фотографиях со всего мира.

– Идет, – пробормотала она. – Сопоставление с открытыми библиотеками… Географические базы… Исторические архивы…

Прошло несколько минут, наполненных лишь мерцанием экрана и тихим гулом. Пейзаж тем временем менялся. Марк свернул в арку, прошел через короткий, абсолютно темный проход и вышел на небольшую площадь. В центре ее был сухой фонтан, обнесенный низким парапетом. По краям площади стояли те же невысокие дома, но один, напротив, был побольше, с деревянными ставнями и железным кольцом для факела у двери. Над дверью висела вывеска, но буквы на ней были расплывчаты, нечитаемы – классический феномен сна.

– Ничего, – наконец выдохнула Аня, и в ее голосе прозвучало не разочарование, а трепет. – Совпадений ноль. Архитектура… общие черты есть с деревнями в Провансе, но кладка другая. Черепица похожа на испанскую, но угол ската не характерен. Фонарь… что-то средневековое, но слишком «правильное». Ни одной точной match. Элиас, он этого не видел. Никогда.

Теория, на которой держался весь проект «Онейрос», дала первую трещину. Гипотеза была красива и логична: сон – это процесс дефрагментации, «перезаписи» данных из кратковременной памяти в долговременную. Мозг, как гениальный монтажер, режет, склеивает, сплавляет обрывки воспоминаний дня, эмоций, страхов и желаний в сюрреалистичный, но целиком производный от опыта фильм. Человек не может видеть во сне то, чего не видел наяву. Не может создать абсолютно новую, детализированную, физически consistent реальность. Это был краеугольный камень. И этот камень только что закачался.

Элиас почувствовал, как по спине пробежал холодный, но странно приятный трепет. Не страх. Предвкушение. Охотник, нашедший след неведомого зверя.

– Продолжаем запись, – сказал он, и его голос вновь обрел твердость. – Всем параметрам. Особое внимание на активность миндалевидного тела и островковой доли. Если это не память, то что? Творчество? Галлюцинация?..

Он не договорил. На экране что-то изменилось.

Марк, чье сознание блуждало по сонной площади, повернул голову. Взгляд скользнул мимо фонтана, прошелся по темным окнам дома с вывеской… и остановился.

В глубине узкого переулка между двумя зданиями, в пятне почти непроглядной тени, стояла фигура.

Изображение было смазанным, как будто сознание Марка – или сама система записи – не могло сфокусироваться на этом объекте. Это был просто вертикальный силуэт, чуть темнее окружающего мрака. Человеческого роста, человеческих пропорций. Но в его позе, в абсолютной неподвижности было что-то неестественное. Он не прятался. Он не выглядывал. Он просто стоял. Смотрел.

– Кто это? – прошептала Аня. – Персонаж сна? Образ из памяти?

– Марк не общается с людьми в своих снах, – машинально ответил Элиас, изучая данные. – Его сны, по его же словам, всегда «пейзажные». Без других… существ.

Силуэт не двигался. Он был похож на столб, на статую. Но ощущение от него было не каменное, а… внимательное. Да. Именно это слово. Он не был частью пейзажа. Он был его наблюдателем.

Сон Марка, словно почувствовав инородное тело, начал меняться. Небо на экране потемнело, стало индиговым, неестественным. Пейзаж задрожал, поплыл, как изображение на плохо настроенном телевизоре. Фигура в переулке оставалась четкой, якорной точкой в этом нарастающем хаосе. И тогда она сделала едва уловимое движение – легкий поворот головы. Не в сторону «камеры» Марка, а чуть в сторону, будто рассматривая что-то за пределами кадра, за пределами самого сна.

В лаборатории с резким щелчком погасла половина периферийных экранов. Данные с электроэнцефалографа взмыли вверх, сигнализируя о резком всплеске активности в коре, не связанном ни с одним известным паттерном сна или бодрствования. Раздался тревожный, но тихий звуковой сигнал.

– Что происходит? – Аня бросилась к консоли.

– Не знаю. Помехи… Нет, это не помехи. Это ответ. Его мозга. На что-то…

На главном экране изображение начало рассыпаться. Улочка, площадь, фонтан – всё расплылось в водовороте цветных пикселей. Только силуэт в переулке оставался видимым на мгновение дольше всех, черной дырой в центре вихря. Потом и он исчез.

Экраны заполнились серым шумом. Потом – ровной синей линией энцефалограммы глубокого, бессновидческого сна.

Тишина вернулась, но теперь она была громовой, звенящей.

Аня первая нарушила ее, медленно выдохнув:

– Что это было, Элиас?

Элиас Торн оторвался от консоли. Его руки дрожали от напряжения, но в глазах горел холодный, ясный огонь. Он снял очки, протер линзы краем лабораторного халата, снова надел. Его отражение в черном столе стало чуть четче.

– Данные, – сказал он отрывисто. – Все данные. От начала до конца. Особенно последние девяносто секунд. Отдельным потоком, с полной изоляцией. Никаких сетей, только локальное хранилище.

– Ты думаешь, это…

– Я ничего не думаю, – перебил он ее. – Но мы только что не просто записали сон, Аня. Мы только что записали аномалию. Необъяснимый элемент в стройной системе. И этот элемент… смотрел на нас.

Он повернулся к главному экрану, где теперь пульсировала надпись «СЕАНС ЗАВЕРШЕН. ИСПЫТУЕМЫЙ №1 В ФАЗЕ МЕДЛЕННОГО СНА».

– Мы доказали, что можем читать книгу сновидений, – тихо произнес Элиас, больше для себя, чем для Ани. – А теперь оказывается, что в этой книге есть страницы, написанные не на нашем языке. И есть… кто-то, кто листает их вместе с нами. Наблюдатель.

Он посмотрел на часы. Было 03:47. До утреннего разбора данных и отчета спонсорам оставалось несколько часов. Где-то в своем коке, в соседней звукоизолированной камере, мирно спал Марк, ничего не подозревая о том, что только что стал Колумбом новой, призрачной terra incognita. А здесь, в холодном свете лаборатории, двое ученых стояли на берегу, глядя на странные обломки, прибитые первыми волнами неизвестного океана.

Элиас подошел к кофейному аппарату, налил себе чашку черной, горькой жидкости. Его ум, уже отбросив первый шок, работал со скоростью supercomputer, выстраивая гипотезы, модели, планы новых экспериментов. Трещина в краеугольном камне могла означать обрушение всего здания. Или открытие двери в новый мир.

– Начинаем подготовку к следующей серии, – сказал он, делая первый глоток. – Увеличим выборку. Добавим контрольные группы. Нам нужно понять, был ли этот… Наблюдатель… глюком системы, плодом воображения Марка, или…

Он замолчал, не в силах договорить мысль вслух. Или чем-то, что наблюдает за снами со стороны. Или, что было еще страшнее и заманчивее, наблюдает за самими наблюдателями.

За окном лаборатории, за толстыми бронированными стеклами, над спящим городом начинало сереть небо, предвещая обычный, реальный рассвет. Но для Элиаса Торна рассвет уже наступил. Рассвет новой эры. И первый свет этой эры был призрачным, нестабильным и полным немых, безликих теней в глубине экрана.

Эхо тишины

Рассвет застал лабораторию «Кронос» в состоянии лихорадочной активности, которая лишь внешне напоминала порядок. Внутри царил сдерживаемый хаос. Элиас Торн, не сомкнувший глаз, чувствовал себя одновременно истощенным и сверхбодрым, как человек, принявший опасный, но эффективный стимулятор. Его сознание цеплялось за каждую деталь ночного сеанса, перебирая их снова и снова, словно криминалист, изучающий улики на месте преступления, которого не могло быть.

Аня Корсакова, напротив, казалась собранной и холодной, как лезвие. Она была тем балансиром, который не давал гипотезам Элиаса улететь в чистый полет фантазии. Пока он смотрел в потолок, представляя себе безликие силуэты в сонных переулках, она методично, построчно, вычищала данные. Искала сбой в алгоритме, ошибку в коде, аппаратный глюк, наводку от энергосистемы здания – любое рациональное объяснение.

– Ничего, – произнесла она наконец, откидываясь в кресле. Голос ее был плоским, усталым. – Я проверила все, что можно проверить. Лог-файлы серверов, журналы энергопотребления, калибровку датчиков за последние семьдесят два часа. Помех не было. Сигнал был чистым. Этот… объект… был частью исходного нейронного потока. Его видел мозг Марка. Или ему казалось, что видел.

– «Казалось» нас больше не устраивает, – отозвался Элиас, не отрываясь от голографической модели сна, которую он вращал перед собой. Он вырезал фрагмент с силуэтом и увеличил его до максимума. Пикселизация превратила его в абстрактную мозаику. – Мы перешли от качественного анализа («видит/не видит») к качественному («что именно видит»). И этот «что» не поддается деконструкции на известные элементы. Это черный ящик. Или черная дыра.

Дверь в центральный зал открылась, пропуская нового человека. Доктор Лео Риккен, директор по исследованиям «Кроноса», был полной противоположностью как аскетичному Торну, так и энергичной Корсаковой. Он был человеком презентаций и бюджетов, с идеально подогнанным костюмом и улыбкой, которая никогда не доходила до глаз. Он нес две бумажные чашки с кофе и вид озабоченного, но дружеского участия.

– Коллеги, – начал он, ставя чашки на стол. – Я получил ваше предварительное уведомление. «Интересный артефакт». Это мягко сказано. Я просмотрел сжатый фрагмент. Выглядит… впечатляюще. И немного жутковато.

– Это не артефакт, Лео, – сказал Элиас, наконец поворачиваясь к нему. – Это аномалия. Необъясненное явление.

– Давайте называть вещи своими именами, – мягко парировал Риккен, делая глоток кофе. – Пока это – возможная аномалия, зафиксированная в одном сеансе у одного испытуемого. Наш главный спонсор, фонд «Аврора», ждет от нас прорыва в терапии посттравматических расстройств и реабилитации памяти, а не… охоты на призраков в чужих снах.

Аня встрепенулась, ее глаза сузились.

– Лео, данные чистые. Мы не охотимся за призраками. Мы фиксируем отклонение от базовой гипотезы. Если сны могут генерировать полностью оригинальный, детализированный контент, не основанный на опыте, это меняет всё. От фундаментальной нейробиологии до искусственного интеллекта.

– Это же открытие века! – не выдержал Элиас, в голосе которого зазвучали давно забытые нотки юношеского энтузиазма. – Мы думали, что читаем дневник, а нашли портал!

– Портал куда? – спокойно спросил Риккен. Его спокойствие было как каменная стена. – В неизведанные глубины психики? Прекрасно. Это в рамках нашего мандата. Но вы оба смотрите на этот силуэт так, будто он… смотрит на вас с той стороны. Это уже паранойя, а не наука.

Он вздохнул, ставил чашку.

– Вот что будет. Вы готовите полный отчет. Весьма сдержанный. Делаете акцент на феномене генерации оригинальных визуальных паттернов, что само по себе сенсационно. Упоминаете «неидентифицированный статичный элемент вторичного плана», возможно, следствие скрытой памяти или кросс-активации нейронных сетей. Никаких «Наблюдателей». Никаких намеков на… внешнее наблюдение. Понятно?

Элиас хотел возразить, но Аня незаметно тронула его локоть. Она смотрела на Риккена с ледяной вежливостью.

– Понятно. Отчет будет готов к концу недели.

– Отлично. И, Элиас, – Риккен сделал паузу у двери. – Не зацикливайтесь на одной странности. Ваша цель – технология. Она работает блестяще. Одна тень на стене не должна заставить нас забыть, что мы только что зажгли в этой пещере солнце.

Когда дверь закрылась, Элиас с силой провел рукой по лицу.

– Он хочет выхолостить суть. Замолчать это.

– Он хочет сохранить проект, – поправила Аня. – А для этого нужны деньги. А деньги дают на конкретные, осязаемые результаты, а не на метафизические спекуляции. Лео прав в одном – нужна статистика. Один случай – это анекдот. Десять – это тенденция. Сто – это закономерность.

Она подошла к главному терминалу.

– Марк просыпается через час. Давай подготовим новый протокол. Расширенный. Добавим больше испытуемых, разного возраста, разного бэкграунда. Будем искать не только «Наблюдателей». Будем искать следы этих… «чужих географии». Если Марк видел улочку, на которой не был, может, и другие видят что-то, чего не знают.

Элиас кивнул, чувствуя, как его ум вновь включается в работу. Риккен был бюрократом, но Аня была ученым. И ее план был безупречен. Найти закономерность. Доказать, что это не случайность.

– И что мы будем делать, если найдем? – тихо спросил он.

Аня посмотрела на замерзшее на экране изображение силуэта в переулке.

– Тогда, Элиас, нам придется признать, что мы открыли не новую технологию, а новую реальность. И придется решать, что с этой реальностью делать. Но сначала – доказательства.

Следующие две недели стали для «Кроноса» временем напряженной, почти круглосуточной работы. Лаборатория напоминала улей. Были подключены новые испытуемые: пожилой библиотекарь на пенсии, студентка-медик, бывший солдат, художница, программист. Каждую ночь их сны записывались, раскладывались на составляющие, анализировались.

Первые результаты были обнадеживающе обычными. Сны в основном состояли из узнаваемых фрагментов: лица знакомых, обстановка дома или работы, обрывки фильмов или книг. Алгоритмы уверенно находили источники. Гипотеза «переработки опыта» торжествовала. Риккен начал заходить в лабораторию снова с улыбкой, обсуждая будущие пресс-релизы.

Но Элиас и Аня копали глубже. Они создали отдельный подпрограммный фильтр, «Аномалия-Х», который искал в снах две вещи: высокодетализированные, неподтвержденные паттерны (те самые «чужие географии») и статичные, невзаимодействующие человекообразные объекты на периферии.

И тихо, по капле, статистика начала меняться.

У бывшего солдата, Дэвида, во сне о патрулировании (стандартная тема для его PTSD) внезапно возникла панорама долины с двумя спутниками на небе – один крупный и желтый, другой мелкий и голубоватый. Геологический анализ горных пород в кадре не совпал ни с одним земным ландшафтом. Атмосферная модель, построенная на основе рассеяния света, указала на давление и состав, отличные от земных.

У художницы Лены, видевшей во сне процесс создания фрески в огромном зале, на заднем плане, в глубокой аркаде, восемь сеансов подряд появлялась одна и та же женская фигура в длинном, простом одеянии. Она стояла неподвижно, держа в руках нечто, напоминающее светильник или сосуд. Лена, просматривая запись, уверяла, что никогда не видела эту фигуру, и детали одежды ее не интересовали – все ее внимание было на фреске.

Каждый такой случай тщательно документировался, изолировался и изучался. Их было пока немного, менее 5% от общего числа снов. Но они были. Они повторялись. И они не поддавались объяснению.

Элиас жил в состоянии постоянного внутреннего тремора. Он ловил себя на том, что разглядывает лица прохожих на улице, ища в них ту же отстраненную, нечеловеческую статичность. Он видел сны, в которых сам бродил по записанным им же «чужим география», и просыпался с холодным потом от мысли, что где-то в углу его собственного сна, за пределами кадра, мог стоять кто-то безликий.

Однажды поздно вечером, когда в лаборатории остались только они вдвоем, Аня показала ему сводную диаграмму.

– Смотри, – сказала она. – «Наблюдатели», как мы их называем, появляются почти исключительно в снах с высоким уровнем детализации неподтвержденных элементов. Это корреляция 0.87. Не случайность. Они как… маркеры. Или сторожа. Присутствуют, когда сновидец выходит за пределы личного опыта.

– Сторожа чего? – пробормотал Элиас, вглядываясь в графики.

– Границы. Между тем, что должно быть сном-памятью, и тем, что сном быть не должно. Ты был прав, Элиас. Это не глюк. Это система. И мы в нее встроились.

Именно в этот момент личный планшет Элиаса мягко завибрировал. Он отвлекся, увидел уведомление. Календарь. Завтрашняя дата была помечена простым, ничего не значащим для других символом: маленьким рисунком бабочки.

Все его мысли об аномалиях, Наблюдателях и чужих мирах разом улетучились, сменившись тяжестью, знакомой до боли. Завтра был день рождения Сары. Его дочери. Ей исполнилось бы двадцать три года.

Он отключил планшет, но было поздно. Тень прошлого, всегда дремавшая где-то глубоко внутри, проснулась и накрыла его с головой. Он вспомнил ее сны. Вернее, один сон, который она повторяла в детстве, рассказывая ему, ученому-отцу, с полной уверенностью. Сон о «стеклянном саде под куполом», где летали птицы из света, а деревья пели тихие песни. Он тогда улыбался, кивал, говорил о богатой детской фантазии. Он был занят другими проектами, еще не «Онейросом». Он не записывал. Не анализировал. Он просто слушал, не слыша.

А через несколько лет Сара умерла. Случайность. Глупая, бессмысленная авария. И ее сны, ее «стеклянный сад», навсегда остались лишь смутным воспоминанием в его памяти – ненадежной, подверженной искажениям.

Элиас закрыл глаза. Именно тогда, в ту ночь после похорон, он и задумал «Онейрос». Не как прорыв в науке, а как отчаянную попытку воскрешения. Как надежду когда-нибудь, через годы, развить технологию настолько, чтобы… чтобы найти способ записать, сохранить, удержать ускользающую суть другого человека. Его внутренний мир. Его сны. Чтобы они не умирали вместе с телом.

«Наблюдатели»… Что, если они были ключом? Не к памяти мозга, а к чему-то большему? К тому, что остается, когда мозг умирает?

– Элиас? – голос Ани вернул его в лабораторию. Она смотрела на него с беспокойством.

– Всё в порядке. Просто устал, – буркнул он, снимая очки и протирая глаза. – Продолжим завтра.

Но он знал, что не уснет. Он будет лежать в темноте и думать о Саре. И о том, что если «Наблюдатели» реальны, то где-то, в каком-то непостижимом измерении, может, и она теперь была кем-то вроде них? Наблюдателем за миром, который оставила? Или, может, она сама была в чьем-то сне – вечным, прекрасным сном о стеклянном саде?

На следующее утро, придя в лабораторию с тяжелой головой и горьким осадком на душе, он обнаружил Аню за главным терминалом. Ее лицо было невероятно серьезным.

– Что случилось? – спросил он, чувствуя, как сердце сжимается.

– Испытуемая номер три, Эмили, студентка-медик, – начала Аня, не отводя взгляда от экрана. – Ее вчерашний сон. Ты должен это увидеть.

Она запустила запись. На экране возник знакомый, но от этого не менее жуткий пейзаж. Та же улочка из первого сна Марка. Та же брусчатка, та же стена из желтого песчаника с трещиной в форме клина, поросшей мхом. Тот же разбитый горшок на подоконнике. Камера Эмили медленно двигалась вверх по склону, повторяя путь Марка почти шаг в шаг.

Элиас замер, забыв дышать.

Камера дошла до площади с фонтаном. Повернула к тому же переулку. И там, в той же самой глубине теней, стоял тот же силуэт. Та же поза. Та же невыразимая статичность.

Но на этот раз, когда «взгляд» Эмили остановился на нем, силуэт не просто остался неподвижным. Он, как и в первый раз, едва заметно повернул голову. Но не в сторону. Он повернул ее и медленно, очень медленно, склонил под странным углом, будто рассматривая нечто у своих ног, чего не было видно в кадре. Это было движение, полное нечеловеческого, почти механического любопытства.

Аня нажала клавишу. Запись остановилась, зациклилась на этом кадре: силуэт в тени, склонивший голову.

– Она тоже никогда не была в таком месте, – тихо сказала Аня. – Это подтверждено. И это не совпадение, Элиас. Это один и тот же локация. Один и тот же… объект.

Она посмотрела на него. В ее глазах больше не было скепсиса. Был холодный, бездонный ужас, смешанный с жадным научным азартом.

– Они не просто случайные фигуры. Они привязаны к местам. К местам, которых не существует. Марк и Эмили, два разных человека, видели один и тот же сон. Один и тот же кусок чужой реальности. И в нем был один и тот же сторож.