Я просто хотела жить как все

© Элина Кинг, 2026

ISBN 978-5-0068-6527-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Иногда кажется, что детство – это обещание, которое тебе дали, но так и не выполнили. Обещание света, смеха, свободы. Мне же с самого начала подарили тяжелую, резную шкатулку, полную запретов, и сказали, что внутри спрятано счастье. Но когда я пыталась ее приоткрыть, крышка больно била меня по пальцам. Я просто хотела жить как все. Оказалось, это самая недостижимая мечта.

Внимание!

Данное произведение является художественным вымыслом. Все имена, персонажи, места действия и события либо являются результатом воображения автора, либо используются в вымышленном контексте. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, компаниями, организациями или историческими событиями случайны и непреднамеренны.

Глава 1. Этикетки от портвейна

Мой мир пах остывшим борщом, мамиными духами «Красная Москва» и пылью на отцовских пластинках. Он был окрашен в цвет обоев с выцветшими пионами и в яркие пятна этикеток от портвейна.

Отца я помню смутно, как старую фотографию, про которую забыли в кармане и она потерлась на сгибах. Он был тихим человеком, чье присутствие ощущалось не в словах, а в звуках: скрип иглы патефона, шипение пластинки, бульканье вина в стакане. Его главным делом была коллекция. Он собирал этикетки от бутылок – «Агдам», «Портвейн 777», «Кагор». Они были такими красивыми, эти бумажные клочки: с золотыми вензелями, сочными гроздьями винограда, строгими гербами. Он разглаживал их утюгом через марлю и аккуратно, словно святые реликвии, наклеивал в толстый альбом с бархатной обложкой.

Для меня этот альбом был волшебной книгой, атласом неведомых стран. Где-то там существовали солнечные долины, где зреет виноград, где люди пьют густое, сладкое вино и смеются, запрокинув головы. Это был мой первый, неосознанный побег. Я могла часам сидеть на полу в зале, листать тяжелые страницы и путешествовать.

Потом отец ушел. Не умер, а просто испарился, как спирт из оставленной рюмки. Сперва его не стало по вечерам, потом по выходным, а потом и вовсе. Мама говорила: «Он пошел своей дорогой». Куда вели эти дороги, украшенные этикетками от портвейна, я не знала. Альбом остался. Патефон замолчал навсегда.

На его месте воцарилась мама. Ее любовь была тяжелой и колючей, как старинная кольчуга. Она застегивала меня на все пуговицы, завязывала платки так, что было трудно дышать, и смотрела на мир сквозь призму своих болезней и страхов. Ее главным принципом было: «Я лучше знаю». Знаю, какое платье надеть, с кем говорить, о чем думать и чего хотеть. А хотеть, по ее мнению, я должна была только одного – чтобы дома был порядок.

Порядок заключался в выстиранном и выглаженном белье. Стиральной машины не было. День стирки был маленьким адом. Ванна наполнялась мыльной, почти кипятковой водой, от которой шел пар. Мама, красная от напряжения, терла и полоскала простыни, которые казались мне бесконечными, как снежные поля. Я должна была помогать – держать, носить, развешивать. Вся квартира превращалась в лабиринт из влажных простыней и натянутых веревок. Они сохли целый день, наполняя дом удушливым запахом влажной ткани и мыла. Мне казалось, что мы стираем не белье, а саму жизнь, вымывая из нее все цвета, пока она не станет серой и безликой.

Мои попытки привнести в этот мир свой цвет тут же пресекались. Нарисованный акварелью кот получался «непохожим, кривым». Кукла, выбранная мной в магазине, – «безвкусной и дешевой».

– Вон все девочки как девочки, – говорила мама, смотря на меня с укором. – А ты… всегда не в ногу идешь.

Это «а ты» стало моей тенью. Оно следовало за мной по пятам, шепча, что я неправильная, с изъяном.

Глава 2. Школа – окно в другой мир

В семь лет я надела коричневое платье и белый фартук. В мои волосы вплели огромные белые банты, которые колыхались при каждом шаге, как парашюты. Школа казалась мне огромным, шумным и прекрасным кораблем.

Но очень быстро я поняла, что я на этом корабле – не пассажир, а заложник. Пока другие дети после уроков гурьбой высыпали во двор, меня уже ждала у выхода тетя или бабушка. Они брали меня за руку и вели домой, как ведут слепого. Дорога домой была молчаливой процессией. Я смотрела украдкой на ребят, которые гоняли мяч или играли в классики. Их смех долетал до меня, как эхо из другого измерения.

Однажды, в третьем классе, я все же отважилась на побег. После уроков мы с Сашкой, рыжим мальчишкой с веснушками, вместо того чтобы идти к выходу, юркнули в калитку и побежали в парк. Это был не сговор, это было молчаливое соглашение двух одиноких душ. Мы не говорили почти ни слова. Мы просто шли по осенним дорожкам, шурша листьями, и он показывал мне дупло, где, по его словам, жила белка. Мы сидели на холодных качелях, и он рассказывал про своего щенка, который гонялся за хвостом и засыпал в его тапочке. Я слушала, и внутри у меня расцветал какой-то незнакомый, теплый цветок. Я чувствовала себя нормальной. Как все.

Цветок был недолговечным. Когда я, счастливая и раскрасневшаяся, вернулась к школе, меня ждала бабушка. Ее лицо было похоже на каменную маску. Она не кричала. Она молча схватила меня за руку так крепко, что у меня на следующий день остались синяки. Дома был скандал. Мама рыдала, называла меня неблагодарной, говорила, что я своими выходками сведу ее в могилу.

– Ты не понимаешь, какая там, на улице, грязь! – кричала она. – Какие люди! Они тебя испортят!

Я смотрела в окно, на гаснущее небо, и не понимала. Как можно испортить то, что и так уже сломано? Я просто хотела подышать воздухом. Просто хотела быть как тот мальчик, у которого есть щенок.

В том же году мне предложили выбор: либо сдать хвосты летом, либо остаться на второй год. Я, замирая от страха, сказала, что готова заниматься. Но мама, не глядя на меня, бросила: «Ну, в армию же не идти. Оставайся».

Так мой мир снова перевернулся. Я стала второгодницей. Это клеймо я чувствовала на своем лбу, входя в новый класс. Но случилось странное – здесь ко мне отнеслись иначе. Девочки, видя мою неуверенность, сами заговаривали со мной. Однажды меня пригласили на день рождения.

Это был другой мир. Квартира пахла жареным мясом и тортом. Телевизор работал просто так, для фона. Моя одноклассница Катя смеялась громко и могла сама решить, что надеть. Ее мама улыбалась и не смотрела на меня с подозрением. Я впервые попробовала торт «Киевский». Его сладкие, воздушные слои, хрустящие орехи… это был вкус свободы. Настоящей, человеческой свободы. Я ела его, боясь проронить ни крошки, и думала: вот оно. Вот как живут все.

Глава 3. Бумажное убежище

В классе все девочки завели анкеты. Толстые тетради, разрисованные цветочками и сердечками, с вопросами «Твой любимый фильм?», «Твой кумир?», «Самая заветная мечта?». Это была не просто игра. Это был способ узнавать друг друга, строить мосты.

Я завела свою. Это стало моим главным, тайным делом. В магазине я выбрала самую красивую, на мой взгляд, тетрадь – с бархатной обложкой цвета морской волны. Внутри я выписывала понравившиеся стихи – Цветаеву, Ахматову. Их страстные, отчаянные строки были полной противоположностью моей жизни. Я писала и свои. Они были наивными, пафосными, но это был мой голос. Мой настоящий мир.

Но главным были страницы «о любви». Я не была влюблена ни в кого конкретно. Я была влюблена в саму возможность любви. Я выдумывала образы: молодой человек с гитарой, который пел под моим окном; незнакомец из старого фильма, который смотрел на меня с экрана и все понимал. В этих фантазиях я была другой – смелой, красивой, любимой. Анкета стала моим дневником, моим исповедальней, моим убежищем из бумаги и чернил.

Однажды я вернулась из школы, и ее на полке не было. Холодная пустота на том месте, где лежало мое сердце. Я обшарила все – под кроватью, в стопках книг. Сердце колотилось, как пойманная птица.

Мама вошла в комнату без стука. В ее руке была моя бархатная тетрадь.

– Это что такое? – ее голос был тихим и острым, как лезвие.

Я не могла вымолвить ни слова.

– «Я жду тебя в саду, где пахнет мятой…» – она стала читать вслух мой стих. Ее голос, холодный и насмешливый, коверкал слова, делал их плоскими и пошлыми. – О какой такой любви ты тут разглагольствуешь? Какие вздохи? Какие сады?

Она рвала мою душу на куски, и я не могла ничего сделать. Я стояла, опустив голову, и чувствовала, как горит лицо.

– И это вместо учебы? – она захлопнула тетрадь. – Больше я у тебя эту дрянь не увижу.

На следующий день, выходя в туалет ночью, я услышала ее голос из кухни. Она говорила по телефону.

– Представляешь, нашла у нее тетрадку. Стишки пишет. Про любовь, всякое такое… В ее-то годы! Видно, башка уже не учебой занята. Надо же, какая романтичная выросла.

Она смеялась. Легким, светским смехом. Она выставила мои самые сокровенные мысли на посмешище. В тот миг рухнуло последнее убежище. Стены моей комнаты стали прозрачными. Я поняла, что у меня нет ничего своего. Ни мыслей, ни чувств, ни тайн. Все принадлежало ей.

Глава 4. Танец, которого не было

В восьмом классе в школе открыли кружок танцев. Объявление висело на доске возле столовой, нарисованное цветными фломастерами: веселые пары, нотки, и большими буквами – «СБОР В ПЯТНИЦУ В 17:00».

В моей груди что-то вспыхнуло. Танец. Это было не просто движение под музыку. Это был шанс. Шанс почувствовать свое тело не как объект для контроля, а как нечто легкое, свободное и прекрасное. Услышать ритм и отдаться ему. Девочки из класса ахали, договаривались, у кого какие платья. Я молчала, но внутри меня зрела решимость.

Нужно было позвонить Кате, чтобы уточнить детали. Домашний телефон был моим персональным порталом в мир, но и главной ловушкой. Он висел в коридоре, и разговор всегда был на виду. Я дождалась, когда мама уйдет в ванную, и, дрожащими пальцами, набрала номер.

– Алло? – услышала я голос Катиной мамы.

– Можно Катю? – прошептала я, прикрыв трубку ладонью.

Послышались шаги, потом веселый голос подруги. Я начала быстро говорить о танцах, о том, как здорово будет, о том, что нужно взять с собой. Вдруг в трубке послышался щелчок. Тихий, но отчетливый. Как удар камешка по стеклу.

– Мама, положи трубку! – сказала Катя куда-то в сторону.

Тишина в ответ была красноречивее любых слов. Мое горло сжалось.

– Лена, ты там? – спросила Катя.

Но я уже слышала другой голос. Тот, что заставил кровь стынуть в жилах.

– С кем это ты разговариваешь? – прозвучал ледяной вопрос моей матери с параллельной трубки.

– С Катей… – выдавила я.

– Немедленно положи трубку. И чтобы я больше не слышала этих разговоров. Никаких танцев. Ты никуда не пойдешь.

Я пыталась возражать, мой голос дрожал от слез и унижения. «Почему? Все идут! Я хочу как все!»

– Все? – ее голос зазвенел, как натянутая струна. – Все они испорченные, пустые девчонки! И тебя испортят! Ты думаешь, они там танцами заниматься будут? Там мальчики! Там Бог знает что! Ты останешься дома. Поняла?

Я поняла. Я поняла, что Катя все слышала. Слышала, как меня отчитывают, как унижают, как лишают последней надежды. Я медленно положила трубку. Из гостиной доносился ровный гул телевизора. Я стояла в коридоре, прижавшись лбом к холодной стенке телефона, и плакала. Но не от злости. От стыда. Стыда, который жгет сильнее любого гнева.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.