Король пепла и королева ножей

Глава 11. Кровь на булыжниках

Сон в объятиях друг друга продлился недолго — ровно до тех пор, пока первый луч бледного ноябрьского солнца не ударил в свинцовые переплёты окон Пале-Рояля.

Когда Филипп проснулся. Луиза уже была на ногах. Она сидела у камина в его же рубашке. Ткань висела мешком на её хрупких плечах, рукава пришлось закатать трижды. Перед ней на низком столике лежала карта Парижа, придавленная по краям серебряными кубками. Рядом были списки конфискованного имущества.

— Просыпайтесь, спящая красавица, — бросила она, не оборачиваясь. В голосе снова зазвенел тот самый утренний металл. — Бургунды требуют субсидий за то, что их вино никто не покупает. Я сказала казначею, что если они ещё раз придут к вам с пустыми руками, вы обложите налогом их виноградники так, что они будут давить сок босыми ногами вместе с камнями.

Филипп сел в кровати, натягивая шёлковую простыню до пояса. Мигрень отступила, оставив после себя лишь звенящую пустоту и зверский голод. Он смотрел на свою невесту — теперь жену и королеву — и чувствовал холодок вдоль позвоночника. Девчонка из кареты окончательно умерла. На её месте сидел гениальный бухгалтер со склонностью к массовым убийствам.

— Что сделано за утро? — хрипло спросил он, принимая из её рук чашку с вином.

— Аделаида заперлась в своём кабинете и плачет, — усмехнулась Луиза, передвигая фигурку коня на карте ближе к Сент-Антуанскому предместью. — Кажется, титул «старшей сестры» разбил ей сердце. Я приказала гвардейцам охранять Бастилию тройным кольцом. Если толпа прорвётся туда вешать банкиров, пусть сначала пройдут через картечь.

***

К полудню запах дыма стал невыносимым. Голодный Париж требовал зрелищ. Филипп стоял у окна своего кабинета, глядя на внутренний двор. Там, внизу, суетились плотники, возводя помост. Но это была не обычная виселица.

Луиза подошла сзади, положив подбородок ему на плечо.

— Они ждут хлеба, — тихо сказала она. — Хлеба мы им сегодня не дадим. Слишком дорого печь. Мы дадим им театр.

Ворота распахнулись. Толпа, собравшаяся на площади, подалась вперёд, а затем замерла.

В центр двора выехала телега. На ней стояли не приговорённые к смерти. Там были инструменты: огромные деревянные прессы для винограда, железные ломы, цепи и бочки с дёгтем. И люди — около двадцати человек. Не аристократы. Мастеровые, подмастерья, мелкие лавочники. Те самые подстрекатели с моста Менял.

Палача не было. Вместо него вышел капитан швейцарской гвардии с тяжёлым кнутом-семихвосткой в руках. Его кожаная куртка блестела от воска.

— По указу короля! — голос герольда прогремел над площадью, отражаясь от стен. — За подстрекательство к бунту и уничтожение государственной собственности. Наказание — публичное покаяние!

Первого вытолкнули вперёд. Это был кузнец с огромными ручищами. Его раздели до пояса, привязали лицом к деревянному колесу повозки.

Свистнул кнут.

Удар пришёлся поперёк спины. Звук был похож на выстрел мушкета. Кожа лопнула мгновенно, выпуская алые пузыри. Кузнец закричал — низко, утробно, как забиваемый бык.

Толпа ахнула единым выдохом. Кто-то в задних рядах перекрестился.

Второй удар. Третий. Десятый.

Это была не быстрая смерть. Это была методичная, ритмичная работа мясника. Капитан отсчитывал удары вслух. Спина мужчины превратилась в кровавое месиво из мяса и осколков костей. Когда счёт дошёл до тридцати, он обвис на верёвках, потеряв сознание. Облили водой. Продолжили.

Филипп не двигался. Стоял у окна, опираясь о раму костяшками пальцев так, что они побелели. Лицо стало серым, как камень. Он ненавидел эту часть власти всей душой.

Рядом Луиза прижалась к нему теснее. Её дыхание участилось. Зрачки расширились, почти поглотив радужку. Она смотрела на избиение не с ужасом, а с жадным, болезненным вниманием исследователя.

— Ты чудовище, — прошептал Филипп, не отрывая глаз от стекающей по булыжникам крови.

— Нет, — ответила она так же тихо. Голос дрожал от возбуждения. — Я просто смотрю на инструмент, который работает. Видишь вон того парня слева? В коричневой шапке? Он кричит «Смерть королю». А вон та женщина справа... она плачет. Запиши их лица, Филипп. Нам нужны новые рекруты для тайной полиции. Страх делает людей очень разговорчивыми.

Она повернулась к нему. Прижалась всем телом, обхватив его руку своими ледяными пальцами. Её губы нашли мочку его уха.

— Вы прекрасны, когда страдаете за них, — выдохнула она. — Но страдать должны они. Откройте окно. Я хочу слышать хруст рёбер.

Этот контраст — холодный цинизм слов и горячее, влажное дыхание на шее — сломал остатки его самообладания. Боль от вида чужой муки смешалась с животным желанием обладать той, кто эту муку заказывает.

Он развернул её резко, впечатывая спиной в холодное стекло окна. Площадь была внизу, далеко. Люди выглядели как копошащиеся муравьи вокруг растерзанной туши.

— Закрой глаза, — приказал он хрипло.

— Зачем? Я хочу видеть...

— Делай, что сказано.

Она подчинилась. Ресницы опустились, отбрасывая тени на скулы. Губы приоткрылись.

Филипп задрал полы её рубашки рывком, обнажая бёдра. Ему не нужна была нежность. Ему нужно было вбить память о себе внутрь неё, перекрыть шум толпы своим дыханием.

Он вошёл в неё грубо, стоя, прямо здесь, у окна, залитого зимним светом, на виду у пустой комнаты. Одной рукой он держал её за горло — придушивая, заставляя запрокинуть голову, открывая белую линию шеи. Другой раздвинул её ноги, поднимая выше, насаживая на себя глубоко, до боли, задавая жёсткий, рваный ритм. Трение кожи о кожу заглушило звон стали кнутов внизу.

Луиза вскрикнула, но не от боли. От восторга абсолютной власти. Она стречала каждый резкий толчок движением бёдер навстречу.

Они трахались посреди государственного террора. Их стоны сливались с воплями истязаемых на площади. Для Филиппа этот акт был единственным способом доказать самому себе, что он всё ещё жив среди этого гниения; способ вернуть контроль над хотя бы одним телом в этом мире. Для Луизы — высшая форма молитвы. Доказательство того, что король принадлежит только ей, даже когда подписывает смертные приговоры.

Оргазм настиг их одновременно — острая, судорогой сводящая мышцы разрядка, выбивающая воздух из лёгких. Филипп едва успел зажать ей рот ладонью, чтобы крик экстаза не долетел до стражников в коридоре.

Когда спазм отпустил, он продолжал держать её, прижимая к стеклу, тяжело дыша в изгиб шеи. Внизу, на площади, капитан гвардии перерезал горло последнему осуждённому — милосердный удар милостью короля, прекращающий страдания. Кровь хлынула фонтаном на белый снег, которым присыпали булыжники.

Филипп медленно убрал руку от её рта. Провёл большим пальцем по припухшим губам.

— Мы потеряли половину дворянства сегодня утром, — глухо сказал он. — Тётка-регентша пишет мне письма, умоляя прекратить «бесчинства».

— Продайте земли тётки, — промурлыкала Луиза, потягиваясь кошкой в его руках. Рубашка задралась ещё выше, обнажая стройные бёдра в синяках. — И напишите епископу. Пусть молится усерднее за наши души. Богу сейчас тоже нужны деньги.

Она выскользнула из-под него, одёргивая одежду. Подошла к столу, взяла перо, макнула в чернила. Оторвала кусок чистого пергамента от какого-то прошения.

— Кстати, о деньгах, — деловито продолжила она, словно ничего не произошло. — У меня есть план насчёт шерсти. Настоящей, овечьей. Лоу торговал воздухом. Мы будем торговать кровью и шерстью. Франция замёрзнет без мундиров.

Филипп смотрел на неё, приводя в порядок свой костюм. Королева Франции. Со сбитой причёской, искусанными губами и мозгом, генерирующим государственные перевороты каждую секунду.

Он подошёл сзади, взял её кисть, сжимающую перо, и поцеловал костяшки пальцев.

— Пишите, моя королева, — сказал он. — Только постарайтесь сделать так, чтобы следующая кровь на этих улицах пролилась не завтра. Мне нужно хотя бы два дня тишины, прежде чем я начну вешать министров.

Луиза улыбнулась, не поворачивая головы. Начала быстро, летящим почерком выводить строки нового эдикта. За её спиной, в окне, солдаты смывали кровь с парижских мостовых. Игра престолов перешла в фазу индустриализации смерти.

Глава 12. Шерсть и пепел

Сон после случившегося в кабинете был тяжелым, лишенным сновидений — просто черная яма, куда Филипп провалился, едва его голова коснулась подушки. Он проснулся от того, что Луиза трясла его за плечо. В комнате было еще темно, но сквозь щели в шторах пробивался неестественный багровый свет.

— Они снова жгут, — сказала она тихо. На ней всё ещё была его рубашка, надетая на голое тело. От неё пахло вином, чернилами и остывающим сексом. — Предместье Сен-Марсель. Дым несет прямо сюда.

Филипп сел, с трудом разлепив веки. Голова больше не болела, но во рту стоял привкус желчи, а мышцы отказывались слушаться. Он чувствовал себя стариком.

— Где Аделаида? — прохрипел он.— Считает деньги в сокровищнице. Пытается понять, сколько золота мы получим, если расплавим алтарную утварь Нотр-Дама, — Луиза подошла к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу. Её силуэт в мужской рубашке казался хрупким, почти детским, но голос звучал как скрежет железа. — Я отправила швейцарцев тушить огонь. Без приказа. Просто велела им идти туда, где горит ярче всего.

Это было нарушением всех протоколов. Гвардия должна охранять короля, а не лезть в трущобы. Но это сработало. Страх перед красными мундирами оказался сильнее желания погреть руки у чужого огня.

***

Утро началось с крови другого рода.

В Малый кабинет Филиппа внесли носилки. На них лежал человек, замотанный в пропитанные кровью бинты так плотно, что походил на египетскую мумию. Только глаза жили на этом лице — лихорадочные, полные боли.

— Кто это? — брезгливо спросил регент, откладывая депешу из Лиона.

— Главный прокурор Шатле, месье Арман де Вильморен, — ответил капитан гвардии. — Его нашли в переулке возле сгоревших складов. Ему переломали ноги дубиной. И... отрезали язык.

Луиза, сидевшая в кресле с ногами поджатыми под себя (поза абсолютно неподобающая королеве), подалась вперед.

— Вильморен? Тот самый, который санкционировал аресты бастильских вкладчиков неделю назад?

— Он самый, ваше величество.

Луиза медленно провела пальцем по краю серебряного кубка. Она молчала долго, глядя на дергающееся в судорогах лицо прокурора.

— Оставьте нас, — наконец бросила она капитану.

Когда двери закрылись, она встала. Подошла к носилкам. Наклонилась к самому лицу мужчины. Тот замычал, пытаясь отстраниться.

— Вы думали, власть — это когда вам целуют руку, сударь? — прошептала она ласково. — Нет. Власть — это когда вы можете зайти в любой дом и забрать то, что вам нужно. А люди будут молчать, потому что знают: если они пикнут, их найдут вот таким.

Она выпрямилась, обернувшись к Филиппу. В её глазах не было ни капли жалости.

— Это послание, — сказала она. — Не нам. Дворянам. Те, кто вчера смеялся над нами в салоне, сегодня поняли, что Бастилия открыта для всех. Нам нужен козел отпущения. Жертва, которая успокоит толпу своей смертью, чтобы нам не пришлось убивать сотни.

— Кого ты предлагаешь? — устало спросил Филипп.

— Тетку-регентшу слишком опасно. Народ любит принцессу крови, даже если она сука. А вот епископа Парижского... — она улыбнулась хищно. — Говорят, он прячет в подвалах монастыря Святого Германа сорок сундуков с зерном, пока дети на Гревской площади едят ворон. Священник, пожирающий детей своего прихода — это отличный сюжет для мазаринад.

***

Епископа взяли той же ночью. Без суда. Просто «по подозрению в спекуляции святыми дарами». Через два дня его вздернули на фонаре у входа в монастырь. Толпа ревела от восторга. Пока мертвое тело болталось на веревке, солдаты Филиппа методично выносили из подвалов зерно.

Хлеб начали печь через сутки.

Запах свежего хлеба смешался с запахом гари. Париж начал затихать. Голод страшнее виселицы.

Вечером третьего дня Филипп нашел Луизу в библиотеке. Она стояла у камина, грея босые ступни о решетку. Белую кожу покрывал легкий слой копоти — она лично выезжала проверять посты всю последнюю неделю.

— Они называют тебя Мессалина, — сказал он, прислонившись к дверному косяку.

— Пусть называют, — она даже не повернула головы. — Главное, чтобы при виде меня у них вставали волосы дыбом, а не другой орган. Хотя...

Она резко развернулась. Сделала три шага к нему. Остановилась вплотную. Так близко, что он почувствовал жар камина, идущий от её кожи.

— Главное, чтобы у вас от меня вставал другой орган, — закончила она шепотом. Её пальцы нырнули под полу его халата, находя твердую плоть без малейшего стеснения. — Потому что если мой единственный мужчина перестанет меня хотеть, мне придется искать утешение в политике. А политика, мой король, гораздо более жестокая любовница, чем я. Она вас сожрет и не подавится.

Она опустилась на колени прямо на пушистый персидский ковер. Никакой театральности, никакой игры в покорность. Просто холодный расчет. Расстегнула пуговицы его панталон.

— Ложись на стол, — приказала она, поднимаясь. — На спину. Быстро.

Он подчинился. Холодная столешница обожгла лопатки. Луиза оседлала его одним движением, задрав полы длинной ночной сорочки до талии. В тусклом свете свечей её тело казалось высеченным из алебастра, испачканного сажей.

Она взяла его в себя сама — грубо, глубоко, насадившись до самого основания. Замерла на секунду, прикрыв глаза, привыкая к ощущению. Затем начала двигаться. Ритм был жестким, механическим, лишенным всякой плавности. Она трахала его так же, как управляла гвардией — жестко, ставя задачи и требуя результата.

Её маленькие руки легли ему на грудь, ногти впились в кожу.

— Скажи мне, что я твоя королева, — выдохнула она, ускоряя темп. Её бедра ударялись о его бедра с глухими влажными шлепками. — Скажи, или я пойду сейчас к Аделаиде и расскажу ей, как именно мы будем делить доходы от продажи шерсти.

— Ты моя королева, — простонал Филипп, чувствуя, как мир сужается до точки соприкосновения их тел. — Боже, помоги мне... ты моя проклятая королева.

— То-то же, — рыкнула она, запрокидывая голову. Оргазм накрыл её внезапно, заставив выгнуться дугой, опираясь руками о его плечи. Она кончила сильно, пульсируя вокруг него, сжимая так туго, что он закричал следом, выплескиваясь в неё горячими, рваными толчками.

Они остались лежать на столе. Она тяжело дышала ему в шею, всё еще сидя сверху. Копоть со стоп стерлась о его халат, оставив грязные следы.

— Зерна хватит на месяц, — сказала она спустя минуту, возвращаясь к реальности. — Если введем жесткие пайки. Потом начнется людоедство.

— Продай Версаль, — глухо отозвался он, гладя её по спутанным волосам. — Весь. До последнего подсвечника.

— Уже написала указ, — она поцеловала его в кадык, оставляя мокрый след. — Утром курьер повезет его в Совет.

Она подняла голову. Посмотрела ему в глаза. Впервые за долгое время в её взгляде не было стали. Там была бездна.

— Мы выживем, Филипп?

Вопрос прозвучал настолько тихо, что он скорее угадал его по движению губ. Перед ним была не чудовище с площади и не расчетливая стерва из кабинета. Напуганная девочка, которую вытащили из грязи и посадили на трон, залитый кровью.

Филипп притянул её голову вниз, целуя долгим, глубоким поцелуем. Поцелуем собственника. Поцелуем человека, готового убить весь мир ради того, чтобы эти серые глаза смотрели только на него.

— Выживем, — солгал он. — Мы теперь бессмертны. Разве короли могут умереть?

За окнами дворца падал первый настоящий снег, укрывая гниющий, голодный, но покорившийся Париж белым саваном. Игра престолов перешла в фазу выживания.

Глава 13. Продажа призраков

Зима в Париже пришла не с мягким снегом, а с ледяным панцирем на сточных канавах. Смерть от холода стала такой же обыденностью, как и смерть от голода. Запах дыма больше не вызывал тревоги — он стал запахом домашнего очага для тех, кому повезло найти хотя бы щепку.

Филипп стоял у окна своего кабинета, глядя на внутренний двор Пале-Рояля. Там солдаты ломали изящные позолоченные скамьи эпохи Людовика XIV, чтобы пустить дерево на дрова для гвардейских казарм. Регент смотрел, как хрустит резное дерево, и чувствовал лишь тупое раздражение: древесина была мягкой, она будет быстро прогорать.

— Выглядите так, будто готовы лично пойти туда с топором, — голос Луизы прозвучал прямо над ухом. Она подошла бесшумно, как всегда. На ней было платье из грубого серого сукна — ни жемчугов, ни парчи. Единственным украшением служил простой железный крест на чёрной ленте.

Королева Франции теперь одевалась как экономка зажиточного буржуа.

— Эти идиоты рубят вдоль волокон, — процедил Филипп. — Они угробят резьбу раньше, чем получат тепло. Прикажи им сменить угол удара или я прикажу забить десятника в колодки.

— Я уже приказала, — Луиза взяла его за руку, отрывая взгляд от двора. Её пальцы были ледяными. — Но они боятся замахиваться сильнее рядом с окнами короля. Боятся попасть в стекло. Твои гвардейцы стали пугливыми, как монашки.

Она развернула его лицом к себе. Провела большим пальцем по глубоким теням под его глазами. За последний месяц лицо Филиппа осунулось, кожа натянулась на скулах, приобретя нездоровый землистый оттенок.

— Ты спишь?

— Урывками, — он перехватил её руку и прижался губами к замёрзшим костяшкам. — Аделаида прислала отчёт из сокровищницы. Если мы расплавим всё серебро короны, нам хватит на два месяца провианта для армии. Потом придётся жрать кожаные ремни.

— Серебро оставь. Оно блестит. Нам нужно золото.

Луиза отпустила его руку и прошла к бюро. Достала из секретёра тяжёлый ключ, открыла нижний ящик, запертый отдельно. Внутри лежало всего несколько листов пергамента.

— Я нашла покупателя, — сказала она тихо. — Он ждёт внизу. В комнате для тайных аудиенций.

— Кто? Англичане? Испанцы? Они потребуют территорий за хлеб.

— Хуже. Месье Антуан Делиль. Банкир. Из *новых*.

Слово «новые» повисло в воздухе тяжёлым камнем. Нувориши, нажившиеся на крахе Лоу, которых старая аристократия презирала всей душой. Люди без чести, но с сундуками реального золота.

— Что ему нужно? Титул? Земли тётки-регентши?

— Ему нужна иллюзия, — Луиза закрыла ящик на ключ. — Он хочет купить ночь с королевой. Со мной.

Филипп замер. Инстинкт собственника ударил в голову горячей волной, смешиваясь с абсурдностью ситуации. Его жена, мать будущего короля, предлагала себя как шлюху ради мешка монет.

— Нет, — отрезал он.

— Это не просьба о разрешении, Филипп, — она обернулась. Глаза её были тёмными и абсолютно спокойными. — Это доклад о проделанной работе. Сделка почти закрыта. Сорок тысяч ливров золотом. Настоящим. Этого хватит, чтобы накормить Париж неделю. Целую неделю без трупов на улицах. Взамен один ужин и одна ночь. Он спит в своих покоях, я — в своих. Никакого прикосновения без моего согласия. Это цена хлеба.

— Цена твоего достоинства...

— Моё достоинство сгорело вместе с мостом Менял, — перебила она. Подошла вплотную, заставляя его поднять глаза. — Ваше величество, вы когда-нибудь смотрели, как человек ест собственную ногу? Я видела это вчера в Ле-Але. Достоинство стоит дорого. Сон обходится нам в сорок тысяч ливров каждые три дня. Выбирайте.

Её прагматизм был настолько чудовищным, что убивал в нём всякое желание спорить. Это было всё равно что спорить с чумой о правилах приличия.

***

Антуан Делиль оказался невысоким, лысеющим человеком с пальцами, унизанными перстнями такой величины, что они мешали ему держать вилку. Ужин проходил в малой столовой. Свечи оплывали в массивном шандале — единственном предмете роскоши, который остался на столе.

Делиль ел паштет с жадностью собаки, то и дело бросая быстрые взгляды на Луизу. Филипп сидел во главе стола, медленно вращая в пальцах бокал с водой (вино берегли), и наблюдал за ними. Ощущение было тошнотворным, словно он пришёл наниматься в сутенёры к собственной жене.

— ...Бастилия неприступна, мадам, — бубнил банкир с набитым ртом. — Ваши швейцарцы работают чисто. Золото там гниёт. Мой банк мог бы обеспечить ликвидность...

— Ваш банк обеспечит мне зерно, — холодно ответила Луиза, промокая губы салфеткой. — А Бастилию оставьте короне. Мы сами решим, чьи кости гнить в её подвалах.

После ужина протокол требовал карт. Играли в ломбер. Ставки были издевательски малы — пять ливров партия. Делиль проигрывал намеренно, бледнея каждый раз, когда Луиза поднимала на него свои прозрачные серые глаза поверх веером разложенных карт.

В полночь Филипп поднялся.

— Королева устала, — сказал он ровным голосом. Голос сел от сдерживаемой ярости. — Оставьте нас.

Он кивнул банкиру, затем перевёл взгляд на жену. Это был молчаливый вопрос: «Ты уверена?»

Луиза едва заметно опустила ресницы. Разрешение.

Когда двери за регентом закрылись, Луиза встала. Медленно сняла с шеи железный крест и положила его на стол перед банкиром.

— Ваша часть сделки, месье Делиль. Идите за мной.

Она не дала ему времени на торжествующую улыбку. Просто повернулась и пошла к выходу из гостиной. Он засеменил следом, тяжело дыша от возбуждения и одышки.

***

Спальня королевы встретила их холодом. Камин давно остыл.

Луиза остановилась посреди комнаты. Не поворачиваясь к нему лицом, она начала раздеваться сама. Расстегнула крючки на спине сурового платья. Серая ткань упала к ногам бесформенной кучей. За ней последовала нижняя сорочка из грубого полотна.

Она стояла обнажённая в лунном свете, падавшем через высокое окно. Без пудры, без румян, со следами копоти на ключицах и синяком на бедре — памятью об их ночи на письменном столе. Она не пыталась соблазнять. Она просто стояла, позволяя ему смотреть на товар.

Банкир судорожно сглотнул. Его руки тряслись, когда он доставал свой кошелёк.

— Вы... прекрасны, — выдохнул он. — Совсем не такая, как на гравюрах...

— Гравюры лгут, — её голос звучал отстранённо, словно она диктовала секретарю указ. — Положите золото на туалетный столик. Всю сумму.

Мешочки глухо звякнули о мрамор.

— Теперь кресло, — скомандовала она. — Садитесь. Руки положите на подлокотники. И не смейте вставать, пока я не разрешу.

Он плюхнулся в вольтеровское кресло у камина, выпучив глаза. Он ожидал покорности наложницы гарема. Получил тон тюремщицы.

Луиза подошла к нему. Остановилась между его расставленных колен. От неё пахло золой и дешёвым мылом.

— Вы купили час моего времени, — прошептала она, наклоняясь. Её груди коснулись его коленей. — Вы можете смотреть. Можете дышать мной. Можете кончить в свою ладонь, если сможете. Но вы не прикоснётесь ко мне. Ни пальцем. Попытаетесь — уйдёте отсюда с вырванным глазом. Вам ясно?

Он часто закивал, потея от смеси страха и похоти.

Для Луизы-Антуанетты этот час превратился в самую изысканную пытку. Она двигалась вокруг него плавно, как хищница. То прижималась спиной к его плечу, позволяя почувствовать жар своего тела, то садилась на ручку кресла так, что открывался вид на влажную плоть между бёдер, но стоило ему дёрнуться рукой, она резко меняла позу.

Она говорила с ним. Рассказывала о дефиците бюджета, о том, сколько стоит фунт пороха, о том, что его конкуренты-банкиры сейчас грызут друг другу глотки за право дать короне взаймы под залог воздуха. Пока она методично уничтожала его финансовую империю словами, её тело находилось в дюймах от его лица.

Через сорок минут банкир хрипел, вцепившись в подлокотники побелевшими пальцами, содрогаясь в беззвучном, постыдном оргазме прямо в свои бархатные бриджи. Он плакал. Слёзы катились по полным щекам — слёзы унижения экстаза.

Луиза закончила ровно в тот момент, когда его конвульсии стихли. Она выпрямилась. Поправила волосы.

— Время вышло, месье Делиль.

Она отошла к окну, завернувшись в тяжёлую штору, пока он, пошатываясь, приводил одежду в порядок. Он выглядел выжатым досуха, постаревшим на десять лет.

— Зерно прибудет завтра на рассвете, — бросил он, боясь посмотреть ей в глаза. — Через ваши склады в Ла-Виллет.

— Приятного остатка ночи, — она даже не повернула головы.