Край Галактики. Реверс II

Глава 1

Я разрезал чёрную, гулкую пустоту глайдером и ловил её вкус, холодный металл на языке, когда в минуту крайнего напряжения прикусываешь губу до крови, испытывая странную, болезненную радость. Это было чувство полного освобождения. Астероиды, эти немые свидетели вечности, шли навстречу редкими, уродливыми глыбами, и я уклонялся от них лениво, с огромным запасом, словно сам космос, сжалившись над человеческой букашкой, дал мне время привыкнуть и поверить в сладкую ложь – я здесь хозяин, я властелин этой бездны.

Камни вращались медленно, величаво, как мельничные жернова, перемалывающие время и пространство. На их шершавых, изрытых боках тянулись глубокие прожилки, сколы, безобразные обожжённые пятна, оставленные миллионами лет скитаний, и я, благодаря обострённому восприятию, успевал видеть каждую мелочь, каждую трещину. Это было похоже на то, как пролистываешь чужую, полную страданий жизнь в мельчайших деталях, не испытывая при этом жалости, а лишь отстранённое любопытство.

Между глыбами оставались широкие зияющие окна, и в этих провалах звёзды стояли совершенно неподвижно. Они светили только для меня.

Мне до дрожи нравилось, что я здесь был абсолютно один. Нравилось, что вокруг не было давящих стен барака, не было спёртого воздуха, не было липких оценивающих взглядов, которые постоянно проверяли, как ты держишь лицо, не сломался ли, можно ли тебя купить или продать. Здесь не перед кем было играть роль. Можно было просто держать управление спокойно, и спокойствие это не было напускной маской, какую искусственники вынуждены были носить в Академии Имперской Колониальной Администрации. Оно шло изнутри, из того удивительного факта, что глайдер слушался меня так, как собственная рука, когда ты, повинуясь мгновенному желанию, протягиваешь её и берёшь предмет со стола.

Я почти не шевелил пальцами. В этом не было нужды. Нейроинтерфейс, интегрированный в мозг при рождении этого тела, подхватывал намерение ещё там, в тёмных глубинах подсознания, где оно только рождалось, где оно было ещё не мыслью, а лишь смутным образом, и мгновенно переводил его в движение машины.

Как такое было возможно? Всё было и сложно, и просто одновременно. Всем искусственникам внедряли при рождении особое устройство – «нейрошунт». Что-то вроде вживлённого кибернетического импланта, предназначенного для адаптации нервной системы живого разумного к работе с нейротехнологиями.

Нейрошунт служил промежуточным адаптером между мозгом и внешними устройствами, оборудованными нейролинками. Вот и получалось, что при сопряжении нейролинка и вживлённого мне нейрошунта я мог управлять техникой буквально силой мысли.

Только успевал подумать о правом уходе – и корпус мягко, послушно уходил вправо. Я смещал внимание вниз, в чёрную яму под брюхом корабля, – и глайдер проваливался под каменную тушу, проходя по идеальной дуге, которая выглядела слишком чисто, слишком профессионально для новичка, каким меня считали. Новичком я был только в использовании этой нейронной мумба-юмбы, а пилотский стаж у меня был будь здоров!

Я усмехнулся, и эта усмешка, злая и счастливая, была настоящей. В новой жизни за такую усмешку, полную превосходства, немедленно прилетали чужая зависть, жадность, звериное желание укусить, унизить, поставить на место. Здесь кусаться было некому. Камни были равнодушны, а пустота – безмолвна, и я позволил себе радоваться открыто, не пряча оскала.

Скорость держалась умеренная, почти прогулочная. Я ещё раз проверил линию движения, дал глайдеру чуть больше свободы, отпустив вожжи, и сразу почувствовал всем существом, как пространство менялось. Космос оставался всё тем же – ледяным и бесконечным, но риск стал ближе и дышал в затылок. Камни уже не просто висели декорациями, а начали требовать решения, мгновенного выбора, и этот выбор становился частью моего дыхания, частью сердечного ритма. Я прибавил скорость ещё.

Сначала совсем немного, осторожно, чтобы увидеть реакцию машины. Глайдер потянулся вперёд охотно, с хищной готовностью, будто сам давно, с тоской в механическом нутре, ждал этой команды. Дистанции между объектами начали сокращаться, и редкое поле превратилось в сложный, живой рисунок, где каждый штрих двигался, менялся, угрожал. Я перестал любоваться фактурой камня, его древней красотой, и начал работать траекторией. Теперь существовала только геометрия пути. Я прибавил ещё.

Камни пошли чаще, гуще. Между крупными, солидными глыбами появился мелкий, подлый мусор – осколки, каменная крошка, бесформенные обломки, которые не держали форму, зато прекрасно могли прошить мой кораблик от носа до кормы на такой скорости. С ними не договоришься, их не обманешь. Их нельзя было уважить почтительным расстоянием. Их приходилось считывать интуитивно, ловить их рваный ритм, пропускать мимо бронированного стекла на минимальном, волосяном зазоре, чувствуя холодок где-то под ложечкой.

И вот здесь, на грани фола, пришёл первый настоящий, пьянящий кайф от стремительного полёта.

Глайдер перестал быть машиной, а стал продолжением моих оголённых нервов. Я чувствовал корпус спиной, позвоночником, так, как чувствуют собственные рёбра после долгой, изматывающей драки – больно и отчётливо. Я чувствовал его крыло боковым зрением, как чувствуют собственную ладонь, хотя ладонь не поднята. Я чувствовал, как нейроинтерфейс накладывал поверх моего внимания тонкую светящуюся сетку подсказок, и эти подсказки не мешали, не раздражали – они делали меня точнее, совершеннее, чем был создан неизвестными генными архитекторами.

Я вошёл в узкий, как игольное ушко, просвет между двумя астероидами и вышел из него чисто, не задев и пылинки. Потом – ещё раз. Потом – ещё. С каждым удачным проходом радость внутри становилась гуще, плотнее, и вместе с радостью со дна души поднималась злость – живая, горячая, приятная, как тепло в груди после глотка спирта. Злость на то, что в АИКА меня учили ходить строем, смотреть в затылок, быть частью серой массы, а здесь, в вышине, я мог идти курсом, который выбирал себе сам.

Скорость росла дальше. Я уже не считал, ощущая только темп, который становился всё плотнее, сжимая время, и плотность поля, которая начинала давить на сознание физической тяжестью. Камни начали идти сплошным коридором, выстраиваясь в стены.

Окна между ними сузились до щелей. Прямой, безопасный путь исчез, растворившись в хаосе лабиринта из каменного крошева. Теперь траектория строилась как непрерывная цепочка решений, где каждое звено было вопросом жизни и смерти, и каждое решение требовало следующего, ещё более быстрого. Я уходил вправо, резко, до перегрузки, потому что слева шёл, вращаясь, острый обломок, и сразу, без паузы, уходил вниз, потому что справа открылся спасительный просвет, и тут же поднимался, взмывал вверх, потому что впереди вырастала глухая каменная стена. Я двигался как по шаткой, горящей лестнице, где ступени появлялись под ногой лишь на долю секунды, и если ты задерживался, если сомневался хоть на миг – ступени не становилось, и ты летел в пропасть.

Нейроинтерфейс усиливал обратную связь, заливая мозг ощущениями.

Он подмешал в тело лёгкую свинцовую тяжесть, когда перегрузка поднималась к красной черте. Он дал фантомный холод в затылке, когда я проходил слишком близко от смерти. Он отправил в предплечья тонкую, зудящую вибрацию, когда корпус резал поток каменной крошки, будто я сам раздвигал камни руками. Это всё было сделано так искусно, так аккуратно, что я начал считать эти навязанные ощущения своими собственными, родными.

Мне стало ещё лучше. Восторг захлестнул меня.

Потому что именно так работала власть скорости – как самый сильный наркотик. Она обещала абсолютный контроль и давала попробовать его на вкус – острый, металлический вкус могущества. Она заставляла поверить, что ты держишь мир за «фаберже», хотя на самом деле это мир держал тебя, готовый раздавить в любую секунду.

Я прибавил ещё. Наперекор здравому смыслу.

Звёзды, прежде неподвижные, потянулись тонкими смазанными линиями на краю зрения, превращаясь в светящиеся струны. Камни перестали быть отдельными предметами, они слились в единые массы, в потоки тени и света. Я уже не ловил их глазами по отдельности – человеческий глаз на такое не способен – а чувствовал их сенсорами машины и всем своим существом. Ловил ритм поля, как ловили ритм разъярённой толпы, когда нужно было пройти сквозь неё, не получив удара и не зацепив никого плечом.

Я ощутил, что улыбался шире и кожа на лице натянулась.

Это было безумно опасно, и именно поэтому было так невыносимо приятно. Радость здесь шла рука об руку с гибелью, рядом с последней границей, а близость этой границы делала радость настоящей, острой, неподдельной. Я слишком хорошо помнил жизнь в АИКА – тухлую и размеренную, где радость выдавали жалкими порциями, как пайку пищевых таблеток и воды. Здесь я был босым и нагим перед вечностью и наконец перестал экономить и сдерживать себя.

Глайдер нырнул под крупный астероид, похожий на череп великана, прошёл по дуге, едва не касаясь поверхности, вышел на просвет и сразу рывком ушёл влево, потому что в просвете уже стоял следующий камень, поджидая жертву. Я сделал это быстро, чисто, филигранно, и внутри щёлкнуло то самое чувство, которое я узнавал с восторгом. Чувство, когда мозг успевал сработать раньше неповоротливого тела. Когда решение рождалось и уже выполнялось в тот же миг. Когда ты управлял не руками, не мышцами и даже не осознанной мыслью, а тем глубоким, тёмным слоем инстинкта, который обычно молчал в цивилизованном человеке.

Я прибавил ещё. Почему? Мне необходимо было знать предел. Свой и машины, которой управлял. Астероидное поле стало ещё более плотным, как стена дождя.

Теперь булыжники шли так, что между ними оставались лишь жалкие щели и узкие лазы. Щели узкие и быстро схлопывающиеся. Небольшая машина входила в них, как нож в масло, а меня в эти моменты поднимало и несло на гребне предельной концентрации. Я перестал думать о том, что будет дальше, через секунду. «Дальше» больше просто не существовало. Это «дальше» стало моим следующим манёвром. Оно превратилось в следующий просвет между острых каменных граней. Дальше было тем, что я успевал – или не успевал. И пока успевал.

Раз за разом обманывая смерть, я чувствовал, как внутри поднимался дикий восторг, который хотелось выдохнуть вслух, прокричать в пустоту. Но я не выдыхал, сдерживая дыхание, потому что ровное дыхание влияло на линию полёта. Держал челюсть мягкой, расслабленной, потому что сжатая от страха она делала движения резкими и истеричными. Плечи оставались свободны, потому что свобода плеч давала мозгу необходимое пространство для манёвра.

Скорость росла дальше, накручиваясь спиралью, и вместе со скоростью в душе росло странное, тревожное и в то же время величественное чувство – подозрение.

Я знал, прекрасно знал по опыту, что у любой, даже самой жёсткой тренировки был потолок. У любой системы, написанной людьми, имелся ограничитель, «защита от дурака». У любого обучения была точка невозврата, где тебя принудительно выкидывали в реальность, обрывали сеанс, потому что дальше начинался риск выгорания синапсов. Я ждал этот ограничитель. Ждал его так же спокойно и уверенно. Он должен был появиться. Красная вспышка, надпись, сирена. Принудительное отключение должно было срезать этот безумный темп. Когда поднимусь выше дозволенного лимита безопасности, сценарий остановили бы.

Но остановки не последовало. Тишина…

Я прибавил ещё, уже с вызовом, с яростью, и поле астероидов ответило мне не остановкой, не спасительным «стоп», а лишь новым усложнением. Камней стало больше. Они пошли плотным каменным дождём, сплошным потоком, и этот дождь не оставлял места даже для микроскопической ошибки. Я увидел, как коридор впереди превращался в сжатую, смертоносную трубу, где любая, самая малая задержка мысли неминуемо превращалась бы в столкновение и распад.

И всё равно это меня не остановило. Система молчала. В молчании этом мне открылась страшная правда. Кто-то тестировал меня на всю катушку. И этому «кому-то» не нужен был обычный пилот. Им не нужен был человек, знающий меру и работающий по правилам. Им нужен был тот, кто способен заглянуть в бездну, расстегнуть ширинку, помочиться туда и не моргнуть. Тот, кто пройдёт там, где пройти невозможно. Ограничитель был отключён, потому что пределом был только я сам. И это было самое страшное и самое восхитительное открытие за сегодня.

То, что начиналось как радость и злой восторг, вдруг перебродило во мне и превратилось в жадность – неутолимую, лихорадочную жажду скорости. Я захотел ещё, я захотел большего, до дрожи в руках, до боли в висках. Скорость уничтожала всё лишнее и наносное. Испарялись опостылевшие серые стены, бесконечные, унизительные разговоры о еде, весь этот гнусный рынок тел и душ, людей с бегающими взглядами, держащих заветные пищевые таблетки в потных кулаках и карманах, тех, кто торговался за чужой голод.

Здесь, среди звёздной пыли, не было торга. Здесь были только я и вектор полёта – чистый, как математическая формула.

– Ещё! – выкрикнул я, и голос мой прозвучал не как просьба, а как требование обречённого. – Давай ещё!

Астероидное поле ответило мне мгновенно, словно живой организм, принявший вызов. Камней стало в момент ещё больше, гораздо больше! Они полезли навстречу из густой, чернильной тени, как тараканы из щелей. Да и сама тьма стала плотнее и осязаемее. Впереди, в хаосе движения, мелькнул крупный астероид – настоящий гигант, древний, шероховатый, с длинной, уродливой рваной трещиной, которая рассекала его тело подобно застывшей бархатно-чёрной молнии. Внутри трещины угадывалась такая бездонная глубина и первобытная тайна, что взгляд мой невольно зацепился за неё. Завораживающая, пугающая, смертельная красота. А красота, как известно, всегда опасна, ибо она требует внимания, а внимание здесь – валюта жизни. Я посмотрел на трещину всего лишь лишнюю долю секунды – и этого хватило.

Справа, из самой гущи непроглядной тьмы, вынырнул маленький, неприметный камень. Размером всего лишь с кулак. Но на такой скорости и кулак превратился бы в боеголовку с бетонобойным сердечником. Я увидел его боковым зрением и с леденящей ясностью осознал: траектория больше не собиралась. Уравнение не имело решения. Я дал команду через нейрошунт не мыслью даже, а криком инстинкта, чистым животным желанием уйти, выжить любой ценой. Глайдер дёрнулся, отработал маневровыми. Кабина задрожала словно в предсмертной лихорадке. Свет далёких точек за стеклом разорвался на длинные, смазанные полосы. Мир впереди стал серым, безликим, а потом взорвался ослепительно белым.

И в этом белом мареве, на одно короткое, как удар сердца, мгновение, я увидел отражение.

Бронированное стекло кабины поймало отблеск, и в этом призрачном свете проступило лицо – совсем рядом, пугающе близко, словно человек сидел у меня на плече. Лицо было спокойным, неподвижным, будто его вовсе не касалась безумная гонка, будто для него не существовало перегрузок. И в этом спокойствии сквозил абсолютный, нечеловеческий контроль.

Узнать эту гнусную рожу не составило особого труда. Чонкигешит Коль. Наш куратор.

Он смотрел на меня. Смотрел так, словно скучающий мастер проверял сложный инструмент на излом, с любопытством ожидая, когда же тот треснет, и получал извращённое, холодное удовольствие от того, что инструмент пока ещё держался, скрипел, но не ломался. Уголок его рта был чуть приподнят в довольной, хозяйской ухмылке. Взгляд ровный и тяжёлый.

Злость, горячая и удушливая, ударила мне в голову так, что руки сами собой захотели дёрнуться, вцепиться в этот призрак. Но дёргаться здесь на такой скорости – значило подписать себе смертный приговор и подарить ему победу. Я невероятным усилием воли удержал себя в узде, сковал мышцы и выдавил сквозь стиснутые зубы, потому что молчать уже не было сил, и слова жгли горло:

– Ты… тут.

Отражение дрогнуло, расплылось и исчезло, поглощённое хаосом, потому что белое сияние сменилось абсолютной чернотой.

Глава 2

Удар вышел глухим и страшным, словно великан вбил мне пудовый кулак прямо в грудную клетку и вышиб из лёгких весь воздух. Боль накатила следом, плотная и горячая, заливающая сознание до краёв. Её отмерили ровно столько, чтобы мозг запомнил урок и впечатал его в подкорку. Это уже не была та показательная «неприятность», которую выписывают зелёным новичкам для острастки. Эта боль пришла взрослой, настоящей, зрелой, прямиком из профильного уровня, из школы, где учат уважать ошибки и платить за них потом, раскрошенными зубами и кровью.

Мир разлетелся на тысячи осколков, и я провалился в вязкую, гулкую темноту. В этом небытии я ещё секунду, по инерции, слышал, как по обшивке барабанит мелкая космическая пыль, как глайдер с надрывом режет вакуум, как стонет и плачет металл, истерзанный перегрузками.

Но темнота продержалась недолго. Она изменилась, обрела плоть и вес, стала душной и настоящей, отдающей запахом моего пота и привкусом крови во рту. Я различил знакомый монотонный гул системы жизнеобеспечения и спиной почувствовал ложемент капсулы полного погружения сквозь тонкую ткань серой пижамы. Я лежал мокрый от липкого, холодного пота, и сердце колотилось так бешено, словно я всё ещё летел через астероидный пояс, уворачиваясь от смерти и расходясь с костлявой борт к борту. Фантомная боль в ушибленной груди пульсировала, жила своей жизнью и не собиралась уходить, напоминая о феерическом провале.

Я с трудом разлепил веки и упёрся мутным взглядом в белый, безупречно гладкий потолок. Космос, звёзды, свобода остались там, за стенками капсулы. Здесь была только стерильная белизна и голая, беспощадная правда моего положения.

Коль стоял рядом. Он больше не прятался в случайных отражениях и не был призраком, он стал реальным и тяжёлым присутствием, скрестив руки на груди, словно мой крах случился по расписанию.

Крышка капсулы пошла вверх, а я не торопился выбираться из ложемента. Я продолжал смотреть в потолок, изучая его белизну, потому что смотреть сейчас на ухмылку надсмотрщика было тяжелее, чем снова лететь на предельной скорости сквозь каменный дождь.

– Значит, я уже прошёл базовую подготовку… – сказал я в пустоту.

Голос вышел низким, хриплым и злым. Я узнал его не сразу.

– Вы начали профильный курс без предупреждения?

Коль промолчал. Его молчание, как всегда, говорило громче и яснее любых слов. Это было молчание власти, которое заранее отнимает у раба право спорить и задавать вопросы. И я всё равно продолжил, потому что в груди ещё бушевала инерция скорости, а скорость не терпит короткого поводка.

Я шумно вдохнул спёртый воздух и заставил дыхание выровняться, подчиниться воле. Ровное дыхание возвращает хотя бы иллюзию управления. А управление собой здесь, в этом аду, стоит дороже эмоций и истерик.

– Ты доволен? – сказал я и сам услышал в голосе металлические нотки. – Ты хотел посмотреть, сколько я выдержу и где сломаюсь. Ты ставил эксперимент.

Коль продолжал молчать. Молчание держалось ровным и безучастным, как прямая линия на медицинском мониторе. Ему не требовалось оправдываться передо мной.

Я прикрыл глаза на секунду, давая себе короткую передышку, и поле астероидов тут же вспыхнуло внутри черепа яркой, болезненной вспышкой. Я снова увидел чёрную трещину, манящую бездной, подлый мелкий камень и ослепительно белое сияние финального взрыва. Виртуальная смерть, насколько я мог судить, не отличалась от настоящей. Я понял с пугающей ясностью, как граница обучения сдвинулась и перешагнула черту возможного, и я понял, что дальше они будут смещать её снова и снова, нащупывая мой предел. Они поднимут ставки, усложнят задания до абсурда и загонят меня на лезвие бритвы, пока я не научусь жить там, как у себя дома. Или пока не сломаюсь и страх не станет второй натурой.

Я облизал пересохшие губы и сказал уже не Колю, а себе, с мрачным, упрямым удовольствием:

– Ещё раз…

Если меня загнали в угол, остаётся одно: держать спину к стене и драться до конца. Я силой выдохнул воздух и добавил, чувствуя, как тело ещё мелко дрожит от напряжения недавнего полёта и пережитого стресса, а разум уже встаёт в стойку:

– Я готов!

Сколько времени прошло было неизвестно. Когда я выбрался из анатомического углубления ложемента с тяжёлым, мрачным упорством, с каким выбираются из могилы, если бы покойникам вдруг выдали эту скверную возможность. Пятый заход подряд. Тело, измученное фантомными перегрузками, знало порядок движений наизусть и действовало почти помимо воли, пока рассудок спорил с реальностью до тошноты и всё пытался понять, где кончается цифровой морок и начинается осязаемая жизнь.

Ладони, влажные от липкого пота, скользнули по гладкому борту капсулы. Пальцы, дрожащие мелкой, противной дрожью, нащупали ребро жёсткости, и я поднялся. В вертикальном положении меня удерживало не столько мышечное усилие, сколько привычка стоять прямо даже тогда, когда всё существо требует рухнуть лицом в пол. Внутри всё гудело, и это мерзкое, навязчивое ощущение жило не в ушах. Оно сидело глубже, в натянутых сухожилиях, в воспалённых нервах, в костном мозге.

Пятый заход я проглотил молча. Слова остались где-то в горле, и я позволил им там застрять, потому что здесь любой звук быстро превращается в повод, а повод в счёт, который потом выставляют по полной. Внутри это стало короткой отметкой, почти технической, как галочка в журнале, где фиксируют факт и время, а не эмоции. Я видел, как люди на этой станции пытаются торговаться жалобами, и итог у них одинаковый. Они тратят силы на объяснения, на самооправдание, на попытку выпросить снисхождение, а система берёт своё и оставляет их пустыми, как выжатую тряпку.

Виртуальная реальность в капсуле работает на другом уровне. Тело может выйти без рваных ран и без крови на ладонях, а психика всё равно получает удар так, будто кожу сдирали наждаком изнутри. Нейроинтерфейсы вгрызаются в восприятие напрямую и тащат нагрузку туда, где человек обычно прячет самое уязвимое, и мозг верит каждому касанию боли как факту. Он запоминает детали, он раскладывает их по полкам, он делает выводы, и каждый вывод пахнет страхом. Сердце разгоняет пульс до барабанной дроби, будто оно пытается выскочить из груди и сбежать раньше хозяина. Дыхание рвётся на короткие хрипы и потом снова собирается, как будто кто-то сжимает горло изнутри и отпускает рывками. Мышцы забиваются молочной кислотой, и это ощущение приходит честно, по-настоящему, с тяжестью в руках и ногах, с дрожью в суставных связках, с тупым звоном в костях. Фантомные смерти ложатся на нервную систему целиком, и каждая из них оставляет след, как ожог, который видно только изнутри.

Самое подлое в этом месте состоит в том, что мозг копит расплату. Пока человек играет в «это всего лишь тренажёр», в нём накапливается долг, и долг растёт быстрее, чем кажется. Он собирается в один узел, затягивается, крепнет, и потом приходит разом, по всем счетам сразу. Тогда в дело вступают уже не мышцы и даже не воля, тогда трещит опора внутри головы. И если в этот момент у человека остаётся только роль игрока, а не роль бойца, то рассудок уходит первым.

Я шагнул на пол станции и задержался на секунду. Мне нужно было переждать, пока зрение отпустит остатки внутренней картинки, пока перед глазами перестанут плясать кровавые мальчики и схемы прицеливания. После полёта в капсуле и стерильной пустоты реальный воздух всегда ощущается иначе, плотнее и гуще, словно вода.

Таблетку из кармана я достал на ходу резким движением, словно боялся, что кто-то перехватит руку, и закинул её в рот. Сегодня я не собирался экономить. Разжевал безвкусную массу без удовольствия. Вода ушла следом. Бутылка опустела в несколько глотков, жадных и глубоких, возвращая телу контроль. У меня была догадка, что в таблетки кладут не только питание. Там явно присутствовала какая-то химия, иначе я не объяснил бы свою работоспособность. И всё же другие не учились с моим маниакальным упорством. Я видел ещё нескольких таких, но их были единицы на весь поток.

У меня оставалось пять таблеток и пять бутылок воды. Для местных обитателей это ресурс феноменальный. Большинство держит в карманах заветренные крошки, молится на них и боится тратить, а потом всё равно падает лицом в пол от истощения, так и не воспользовавшись своими «богатствами». Я держал запас в жилой капсуле не из скупости, а потому что понимал механику этого места. Таблетка даёт организму ресурс, топливо для горения, и каждая лишняя таблетка добавляет силы, выносливость и ту кристальную ясность ума, которая нужна, чтобы закрывать круги обучения. От лишней еды здесь не становится хуже, если не загонять себя кнутом до потери ориентиров. А ориентиры я держал крепко. Можно было бы съесть и десять, и пятнадцать этих пилюль, и измученное тело только поблагодарило бы, впитав их без остатка. Сегодня восстановление до приемлемого физического и психологического состояния стоило мне половину таблетки и половину бутылки воды сверх нормы.