Край Галактики. Реверс II

Глава 3

Первый свой виртуальный взлёт я проделал подчёркнуто аккуратно. Почему? Потому что давно усвоил, что осторожность в самом начале пути экономит бесценный ресурс потом. Тяга росла плавно, наливалась мощью, вибрация проходила по корпусу корабля, и низкий утробный гул отдавался в груди, резонировал в рёбрах, словно я сам становился частью этой конструкции из космической брони.

Потом наступал тот самый момент истины, когда атмосфера, державшая корабль невидимыми руками, вдруг отпускала, переставала цепляться за обшивку, и ты всем нутром ощущал пустоту. Каждый раз эта враждебная среда (а вернее полное отсутствие её) пробовала меня на вкус, словно хищник. Космос ловил малейшие ошибки и с радостью превращал их в бесконечное падение. Но я редко разбивался в полном погружении.

Посадки я полюбил странной, холодной любовью – не из‑за романтики (какая романтика в консервной банке, падающей с небес?), а из‑за требовавшихся сосредоточенности и точности. Когда многотонная машина входит в плотные слои, воздух становится твёрдым, как бетонная плита. Сопротивление бешено тормозит, а каждая, даже мельчайшая коррекция курса меняет траекторию, отделяет жизнь от смерти.

В эти моменты мозг работал иначе. Разум сужался до одной конкретной задачи, фокусировался в точке, становился жёстким, как алмаз. Мысль переставала расползаться на постороннее. Страхи, сомнения, воспоминания и посторонние мысли отступали. Тогда я чувствовал, что живу по‑настоящему, и это острое ощущение бытия нравилось мне до дрожи.

Стыковка с орбитальными базами – совсем иной вид точности. Здесь не было спасительной атмосферы, которая сгладит и простит ошибку. Тёплая и вязкая воздушная подушка отсутствует как класс. В открытом космосе остаются лишь холодная, безжалостная геометрия, микродвижения и расстояния. На экране монитора они выглядят смешными, игрушечными, но при малейшей неосторожном мгновенно оборачиваются катастрофой.

Я до мелочей помнил свою первую стыковку. Держа курс, вцепился взглядом в показания приборов. Зелёные навигационные метки плыли перед глазами на экране дополненной реальности, накладываясь на живую картинку. Станция висела впереди, словно гигантский мёртвый остов майского жука, ощетинившись антеннами. Вокруг неё по контурам медленно бежали ровные служебные огни. Я видел стыковочный шлюз – крошечное окно узла, похожее на глаз циклопа.

Навигационная система требовала точности до долей миллиметра, которых в земной жизни никто никогда не ощущает. Электроника тяжёлой баржи, которую я пилотировал в режиме полного погружения, подсказывала и рисовала векторы через нейрошунт, но не делала работу за пилота. Лишь давала необходимые показания и инструменты, а я всё равно должен был знать и делать сам.

Действуя строго по инструкции, я провёл стыковку точно и мягко, словно опустил собственный зад на мягкую перину. Касание ощущалось всем корпусом, раздался короткий сухой сигнал фиксации, и по корпусу пробежала вибрация. Мне захотелось усмехнуться – зло и торжествующе. Чувство было такое, будто я вставил сложный ключ в скважину с первой попытки, и замок послушно щёлкнул. Бытовая физика, только масштабы иные, а цена ошибки неизмеримо выше.

Потом пошли повторения в разных вариациях и условиях. Приходилось взлетать, садиться, стыковаться на разных ходовых классах внутрисистемных кораблей. До тошноты. До автоматизма.

Для многих курсантов эти монотонные повторения становились изощрённой пыткой. Для меня же они превращались в ремесло – именно этого я и хотел. Когда навыки закрепились, всё стало рутиной и перестало давить на психику.

Но глайдер… Он выбил меня из этой спокойной, ремесленной ровности.

Глайдер – чистая скорость и риск, возведённые в абсолют. Это пьянящее ощущение, будто летишь на самой грани возможного, а она улыбается тебе щербатой улыбкой. Именно поэтому я вцепился в него так, словно от этого полёта зависела сама жизнь. В сущности, так оно и было.

Пять заходов подряд. Каждый следующий давил сильнее предыдущего, выжимая соки. Но восторг от скорости и беспредельной свободы пьянил. На Земле до таких скоростей ой как далеко!

Тело, только что вынутое из капсулы, всё ещё помнило дикую перегрузку. Особенно тот страшный момент, когда скорость становилась слишком высокой для человеческого восприятия. Мозг начинал безнадёжно отставать от траектории. Тогда спасала лишь вбитая в подкорку привычка и чистая, животная реакция.

Я помнил, как сначала астероидное поле было редким – камни выглядели безобидными обломками в пустоте. Потом их становилось больше, расстояния между ними сжимались, и пространство превращалось в извилистый, смертельный коридор, который каждое мгновение менял форму.

Сквозь напряжение лезла дикая, неуместная радость. Восторг распирал изнутри, дурной и детский. Я ловил себя на том, что ликую. Именно здесь, во время безумного слалома, нейрошунт давал почти божественное ощущение свободного полёта. Хоть руки и не держали штурвал, но я задавал направление мыслью, одним своими желанием, и корпус машины отвечал мгновенно. Глайдер проходил между космическими булыжниками, словно проскальзывал между зубами огромного космического монстра.

И в какой‑то момент, на пике этого безумия, я понял, что система не выкидывает меня из симуляции, хотя по всем правилам должна была. По жёсткому регламенту она обязана срезать обучение, когда организм выходит за предел допустимых нагрузок. Обычно она делает это охотно, бесстрастно – человеческий ресурс надо беречь для Империи. Но не сейчас.

Там, в капсуле, краем глаза я увидел лицо Коля в отражении на полированной прозрачной броне колпака кабины. Его довольная, плотоядная ухмылка оказалась хуже любого приказа и понятнее любых слов. Немой сигнал, что он наблюдает. Смотрит, как в цирке. Проверяет, сколько выдержу, прежде чем лопну от перегрузки.

Словом, выдержал я, видимо, достаточно, чтобы в итоге всё равно разбиться. Хотя я не считал это провалом. Скорее это выглядело как нащупывание границы, за которой лежал мой предел – нынешний предел. Границы и нужны для того, чтобы понимать, где начинается следующий уровень мастерства. Вот только я не знал, достаточно ли этого для перехода на новый уровень обучения.

Эти тяжёлые, холодные мысли шли рядом со мной, пока я шагал по станции. Они ложились на мою реальность плотно и надёжно – как бронепластина на уязвимое ребро. Удерживали от предательской дрожи в коленях, от раздражения на весь свет, от лишней и опасной резкости в движениях.

Я поворачивал за угол – искусственники снова расступались передо мной, как вода перед носом корабля. Кто‑то смотрел с голодом, не имеющим отношения к еде, потому что они жаждали власти, силы и чужого унижения. Кто‑то – с ненавистью. В этом закрытом мире ненависть зрела в умах гроздьями, всегда была завязана на цифры, пайки, выживание. Я игнорировал липкие взгляды и замечал, как другие гопы пытаются сделать вид, будто просто идут по своим делам, не замечая меня.

Всё, что я делал здесь, было ради единственного шанса, который мне дали. Я не собирался тратить его на иллюзии, не собирался ломаться, делая вид, будто я выше этой грязи. Здесь никто не выше. Все мы в одной яме – просто кто‑то держится на плаву дольше других. У меня пока получалось.

Я шёл к месту, о котором мы договорились заранее. Дорога проходила через участок станции, где освещение было слабее, панели стен имели чуть другую, более грубую фактуру – словно этот сектор собрали наспех, раньше других, а потом кое‑как пристроили к основному телу станции. Здесь меньше прямых проходов, меньше тех, кто шляется от скуки, и больше тех, кто обделывает тёмные дела.

Я заметил двух знакомых типов из «старичков», которые обычно работали грубой силой, проще говоря, вышибалами. Искусственники все похожи, но не как братья и уж тем более не похожи на близнецов. Но эти двое особенно выделялись, каждый на голову меня выше и вдвое шире. Они стояли у входа в боковой коридор и старательно изображали полное равнодушие к окружающему миру, но их подчёркнуто расслабленный вид выдавал интерес.

Я прошёл мимо, не сбавляя шага. Они не двинулись – даже бровью не повели.

Это тоже было частью моей новообретённой репутации. Они понимали, что риск сегодня не окупится. Знали, что у меня есть ресурс, что я закрыл базовую специализацию рукопашного боя и опасен. Конечно, могли попытаться и зажать в тёмном углу, полезть к моим карманам. И у них скорее всего получилось бы. Слишком велика разница в физических кондициях. Вот только сами при этом могут получить такой сдачи, что о репутации можно будет позабыть. Словом, проверять на своей шкуре, насколько легенда о моей подготовке соответствует реальности, желания у них не возникло. И это было хороошо.

На следующем повороте я увидел её.

Девушка стояла там, где мы и договаривались. Здесь было ровно столько света, чтобы разглядеть её силуэт, и достаточно густой тени, чтобы не привлекать любопытные глаза. Искусственница выглядела чужой даже по меркам этой станции, где все мы так или иначе походили друг на друга. Чуждость сидела в ней глубже – в пластике движений, в кошачьей грации. И в том, как смотрела на мир настороженно, умно, словно заранее, на два хода вперёд, просчитывала все возможные варианты развития событий.

Она заметила меня сразу. Её взгляд скользнул по мне.

Я замер, словно наткнувшись на невидимую, но вполне осязаемую преграду. Это была та самая дистанция, на которой разговор ещё возможен, даже может носить характер некоторой интимности, но внезапная подлая атака, будь то нож в рукаве или пистолет, уже не выглядит удобной. Метр пустоты между двумя существами единственная гарантия, что беседа не прервётся хрипом перерезанного горла. Подойти ближе значило бы вторгнуться в личное пространство, спровоцировать, надавить. Остаться дальше – это значит выказать страх, недоверие, крикнуть о своей слабости. Я выбрал золотую середину и замер в точке равновесия, где встречаются настороженность и деловой интерес.

Тело всё ещё хранило в каждой клетке память о чудовищной перегрузке. Мышцы помнили свинцовую тяжесть и дрожь, возникавшую, когда человеческая плоть пыталась спорить с инерцией многотонной машины. В висках постукивал глухой, далёкий молоточек – эхо того белого шума, в который я провалился в капсуле.

Но химия уже вступила в свои права. Таблетка, проглоченная в коридоре, работала. Холодный синтетический покой с дополнительной дозой витаминов и чего‑то стимулирующего уже расходился по венам, гасил пожар в нервных окончаниях, выравнивал ритм сердца, убирал тремор рук. Внутри царил штиль – страшный и прекрасный, как на поверхности ледяного озера. Я чувствовал, что снова владею собой – пусть и взаймы у фармакологии.

Я плавно и медленно поднял руку, словно проверяя воздух на плотность. Ладонь была пуста и открыта. Жест древний, почти наивный, но здесь, в чреве станции, он значил больше любых слов. Я показывал, что пришёл с пустыми руками, что помню условия и не собираюсь начинать с удара.

– Я пришёл… – сказал я.

Голос прозвучал ровно, без нажима. В таких местах интонация важнее смысла. Стоит дать слабину или, наоборот, сорваться на вызов, и тебя тут же запишут в расход. Пусть не она, но те два мордоворота точно. Следить за собой приходилось тщательно. Слова упали в тишину и остались лежать. Я был здесь. Свой шаг сделал. Теперь очередь за ней.

Девушка стояла в тени, почти сливаясь с ней. Видно было только лицо – бледное, словно отполированный камень. Услышав меня, она чуть наклонила голову. Движение вышло коротким, птичьим, хищным и неожиданно изящным. На губах медленно проявилась улыбка.

Я вглядывался в неё, стараясь понять, что за ней скрыто. Это была не улыбка участия и не насмешка. В ней не было ни тепла, ни сочувствия, ни даже привычной игры между мужчиной и женщиной. Только расчёт. Холодное удовлетворение человека, который видит, что сложная схема сработала без сбоя. Значит, всё идёт по плану. Значит, меня удалось загнать туда, куда нужно.

Её взгляд скользил по мне, не задерживаясь. Плечи, стойка, напряжение в теле. Так смотрят оценщики, прежде чем назвать цену. Я выдержал этот осмотр и не отвёл глаз. Пусть видит, что я не развалился, и что всё ещё опасен, но при этом готов говорить. Между нами повисло напряжение, плотное и ощутимое, как натянутый трос.

Я сделал полшага вперёд, но дальше уже было нельзя. Черта осталась за спиной. Мысли, тянувшиеся за мной от самой капсулы, – о Коле, о его кривой усмешке, о разбитом глайдере, о пределах моих сил – оборвались сразу. Как обрывается звук, когда захлопывается люк. Прошлое исчезло. Будущее сжалось до этого коридора. Остался только миг, она и то, ради чего мы встретились.

– Думала, ты снова пройдёшь мимо… – сказала она, прищурившись.

Голос был низкий, с хрипотцой, и неожиданно тяжёлый. В нём не звучало упрёка. Скорее привычка выбирать и брать первой, не дожидаясь, пока возьмут её. Она стояла так, чтобы я видел её лицо и ладони – пустые, открытые, – но вокруг всё ещё хватало тени, в которую можно было исчезнуть одним движением.

Её синеватая кожа в электрическом свете казалась литой. От этого странного, неживого оттенка красота становилась только резче. На станции все были похожи друг на друга, но у неё получалось выбиваться из общего ряда. Девушка будто нарочно подчёркивала свою чуждость, хищную живость и жадность до человеческого тепла.

– Я прихожу и ухожу, когда мне выгодно, – пожал плечами я. – Какая цена?

Она снова наклонила голову, и на мгновение по лицу прошла дрожь. Короткая, непроизвольная. Терпение у неё кончалось, и маска начинала сползать.

– Вода и таблетки… – выдохнула она и тут же прикусила губу, поняв, что сказала лишнее.

– Полторы. – ответил я.

Она втянула воздух. Полторы таблетки здесь… Это звучало не как торг, а как признание. Обычная норма была одинаковой для всех: три таблетки концентрата и три бутылки переработанной воды в сутки. На этом можно было тянуть время, изображать жизнь, выключив в себе всё лишнее. Но это была не жизнь. Просто отсрочка.

Она смотрела на меня тёмными провалами глаз, и я почти физически ощущал, как в ней сцепились расчёт и нужда. И пока ни одно из них не хотело уступать.

У тех, кто носит внутри себя не совсем человеческую природу, кто был перекроен генетиками и эволюцией чужих миров, эта необходимость идёт глубже памяти, глубже разума. Память им вычистили, прошлые имена вырезали, биографию затёрли, но инстинкт не убрать, иначе вся психоматрица посыплется. Инстинкты работают как дыхание, жажда или голод. Они поднимается из тёмных глубин естества и требует своё.

Она была из тех, кто сам выбирает, кому давать, кому позволить коснуться себя, и в этом призрачном выборе у неё сохранялась тонкая струна собственного достоинства.

– Тебя пришлось ждать, – сказала она, и в голосе проскользнуло что-то похожее на упрёк брошенной жены. – Долго…

– Я был занят, – ответил я, не вдаваясь в подробности.

Она улыбнулась снова, но теперь эта улыбка была ближе к злой усмешке, обнажающей зубы.

– Занят тем, что дохнешь в капсуле? – констатировала она.

Я не дал своему лицу дрогнуть, не позволил ни одной мышце выдать раздражения.

– Это моё дело, – ухмыльнулся в ответ я.

Её взгляд, цепкий и внимательный, скользнул по мне ещё раз, внимательнее, чем раньше. Она видела. Чёрт возьми, конечно же, она всё видела. Она видела то, что я нёс на себе невидимым грузом после изматывающих погружений в виртуальность. Чуть более пустой, расширенный зрачок, смотрящий сквозь предметы; чуть более ровный, механический вдох, когда организм, накачанный химией, насильно держит себя в руках; и ту особую, вибрирующую напряжённость мышц, когда тело ещё помнит чудовищную перегрузку, хотя коридор вокруг спокоен и неподвижен. Она могла не знать технических подробностей моих тренировок, но, как зверь, считывала след боли и напряжения.

– Значит, тебе нужно снять… – произнесла она тихо, почти интимно, утверждая очевидное. – Стресс?

– Необходимо, – поправил я её, намеренно огрубляя смысл.

Она на всего на миг, задержала жадный взгляд на моём кармане, где должны были храниться заветные таблетки, и медленно, с шумом выдохнула, после некоторой внутренней борьбы приняв навязанные правила игры.

– Ты знаешь мою репутацию? – спросила она.

Оставалось кивнуть. Знал. Именно поэтому я здесь.

– Не кидаю никого и никогда…

– Я тебя знаю, – подтвердил я. – Именно поэтому рассчитывайся сейчас.

Глава 4

Её лицо заострилось, стало резче, хищнее.

– Боишься меня? – бросила она, пытаясь уколоть.

Я позволил себе короткую улыбку, которая ничего не обещала, пожал плечами и ответил.

– Так я пошёл?

Она помолчала, борясь с собой, затем, решившись, достала из кармана плату. Таблетки выглядели одинаково мерзко. Светлые, матовые кругляши, будто спрессованные из мела. Замурзанные десятками пальцев полторы таблетки. Она отмерила их жестом, в котором, несмотря на унизительность момента, чувствовалась профессиональная привычка работать с ценой, знать вес и меру. Пальцы её, длинные и тонкие, всё отделили ровно.

Она протянула мне их и сразу же, рефлекторно, словно испугавшись собственной смелости, захотела вернуть руку назад. Я забрал плату спокойно и так же деловито спрятал его в свой карман.

– Теперь идём, – скомандовал я.

– А если ты сорвёшься и уйдёшь? – вдруг произнесла она, и в голосе у неё проступило то, что она обычно так тщательно скрывает – страх обманутой надежды. – Ты возьмёшь таблетки и просто уйдёшь.

Я поднял на неё глаза.