Край Галактики. Реверс IV

Глава 1

Я проснулся от едва слышимого, почти неуловимого изменения в звуке работе двигателей, когда тело распознало смену корабельного ритма гораздо раньше, чем мозг успел окончательно проснуться и сформулировать ясную мысль. Этот рефлекс у меня уже успел сложиться за проведенное время на борту, намертво въевшись в нервную систему. Гиперпространство даёт один тип дрожи — ровный, гудящий на грани слышимости, ощущаемый не ушами, а скорее где-то в районе солнечного сплетения, тогда как реальный космос заставляет судно дышать совершенно иначе. Когда маршевые двигатели переходят в обычный режим, эта структурная перемена проходит сквозь палубу, пробивается через тонкий матрас и отдаётся в теле слабым, но требовательным толчком. Возможно, если будь я обычным пассажиром, то ничего и не заметил бы.

Мы вышли из гиперпространства в нормальную метрику, и это могло означать только то, что мы пришли в точку назначения или у нас проблемы. Я пролежал ещё секунду, просто разбираясь в собственных физических ощущениях довольно расслабленного полёта в гиперпространстве. Мы сдавали с Харк друг другу вахты, обмениваясь минимумом слов, иногда даже не встречаясь лично. Всё остальное время я отдыхал. Спал по большей части, что было много по любым меркам, даже с учётом моего искусственно расширенного цикла бодрствования. Тело не болело в прямом смысле, но тяжело гудело на том глубоком структурном уровне, куда не добраться ни сном, ни разминкой, а только долгим временем покоя. Мирра оставила на мне свои отчётливые следы. Жёсткая рукопашная схватка с нисомнийцем, экстренный старт с перегрузками, выматывающая гравитационная дуга вокруг планеты, и всё это — после суток на ногах в чужой атмосфере под непрекращающимся дождём, так что разогнанные мышцы помнили каждое вложенное усилие.

Тишину не разрывали сигналы боевой тревоги, так что... Скорее всего не проблемы, а просто долетели до места назначения. По моим расчётам мы должны были покинуть гиперпространство на шесть часов позже.

Я сел, откинул казённое одеяло и поднялся на ноги, потратив первые пять секунд просто на то, чтобы стоять неподвижно, пока вестибулярный аппарат сверялся с изменившейся гравитационной реальностью. Затем я медленно потянулся, методично, разминая позвонок за позвонком, и тут же почувствовал, как в правом плече что-то тупо и неприятно щёлкает. Острой боли не последовало, это было лишь механическое напоминание о том моменте, когда я с силой прикладывал тяжёлое тело противника к металлической переборке, и сустав всё ещё хранил память об этом ударе. Какое счастье, что нет необходимости куда-то бежать, что-то срочно делать или кого-нибудь бить.

Руки привычно встали в упор лёжа раньше, чем я осознал это решение, прижав ладони к холодному керамопласту пола в тесной каюте с низко нависающим над головой потолком. Я сделал двадцать отжиманий, затем очень медленно добавил ещё десять, с намеренной задержкой в нижней точке амплитуды, пока в трицепсах не начало разливаться характерное жжение. Моё модифицированное тело не нуждалось в этом так остро, как нуждался бы обычный человек, поскольку искусственники, по крайней мере моей партии «универсал», восстанавливаются в разы быстрее, и то, что я назвал бы свинцовой усталостью, любой лубасири, да и человек, с улицы назвал бы отличной рабочей формой. Но руки продолжали делать своё дело без сознательного разрешения, следуя какому-то ещё земному рефлексу, намертво вшитому в мою психоматрицу ещё до того, как я стал тем, кем являюсь сейчас. Утром ты отжимаешься, потому что иначе день запускается по неправильному алгоритму.

Сделав двадцать приседаний, я замер на несколько секунд с закрытыми глазами, прислушиваясь к тому, как второе сердце решает, нужно ли ему разгоняться всерьёз, но оно сочло нагрузку недостаточной и вернулось к ровному фоновому ритму. Я ещё немного попрыгал и растянулся, после чего посетил волновой душ. Когда из него вышел, то уже окончательно проснулся, взял свой рабочий комбинезон и быстро оделся, после чего приладил кобуру на бедро, защёлкнул крепление и проверил надёжность фиксатора. Планшет отправился в карман, и на этом сборы закончились, потому что больше никаких личных вещей у меня ещё не было. Голая полка над узкой койкой, абсолютно пустой стол и ничего, кроме выданного штатного снаряжения. Искусственник-универсал из стандартной учебной партии Академии Имперской Колониальной Администрации не обрастает лишним имуществом. На учебной станции для этого просто не было времени, а здесь, в открытом космосе, пока не встретилось ничего такого, что мне захотелось бы навсегда оставить при себе. Разве что, тот кусок астероида, что чуть не стоил Тис жизни, но его я не нашёл.

В коридоре дежурное освещение тянулось вдоль металлических плинтусов тусклой жёлтой полосой, указывая путь к мостику. Магнитные подошвы пустотных ботинок, сейчас отключённых щёлкали по палубе, выбивая ровный, размеренный ритм, который давно перестал быть осознанным действием и превратился в автоматическую функцию перемещения. Вентиляционная система гнала очищенный воздух по скрытым шахтам, а где-то в самой глубине корабельного корпуса монотонно и успокаивающе гудел контур охлаждения. Эти ощущения корабля я перестал воспринимать как отдельные раздражители почти сразу, как только попал в экипаж. Они слились в единый привычный фон, точно так же, как становится незаметным собственное ровное дыхание.

Я прошёл мимо медотсека, мазнув взглядом по зелёному огоньку индикатора — Риваш находился внутри, и аппаратура работала штатно. Затем миновал каюту Олика, из-за приоткрытой двери доносилось тяжёлое, влажное сопение, безошибочно выдававшее крепко спящего чонкегишита. За закрытой дверью Кито стояла абсолютная тишина, которая и должна быть за герметично закрытой дверью в жилую каюту. Мастерская встретила меня тёмным силуэтом перегонного аппарата, надёжно укрытого куском брезента, а следом показался камбуз.

Пищеблок я прошёл быстро и принципиально не глядя влево, где вдоль стены ровным, безликим рядом выстроились стандартные контейнеры с питательными таблетками. После настоящего тоор-ана на Мирре думать об этих сублиматах было физически неприятно — и дело было вовсе не в банальном голоде, а в пробудившейся памяти о том, что еда может быть вкусной.

На мостике Харк неподвижно стояла у главной обзорной панели, заложив руки за спину и расправив плечи, устремив немигающий взгляд прямо по курсу. Она даже не обернулась на звук моих шагов, поскольку всё действительно важное сейчас находилось перед ней, на огромном экране оптического проектора. Я молча занял своё штатное место за вторым пультом, активировал системы и только после этого поднял взгляд на обзорник.

Первым делом моё восприятие выхватило огни — их было настолько невероятно много, что первая, инстинктивная реакция заключалась не в попытке понять, что именно я вижу, а в простой констатации факта: там, впереди, висит нечто колоссальное и светящееся. Оно выглядело живым из-за пульсации тысяч маяков, хотя состояло исключительно из металла и энергии, сплетённых в махину такого масштаба, рядом с которым привычные понятия размера теряли всякий смысл.

Только спустя несколько секунд мой взгляд начал выхватывать из этого хаоса осмысленные конструктивные детали. База Калим-Тош висела в ледяной пустоте, находясь достаточно далеко от ближайших планет и их гравитационных теней — в чистом и безопасном участке пространства, где прыжок можно совершить без малейшего риска. Я быстро запросил телеметрические данные с наших сенсоров, увидел побежавшие по экрану цифры массы и габаритов, и просто посидел с ними молча, пытаясь осознать масштаб. Затем я запросил пакет данных повторно, но цифры безжалостно подтвердились, так что мне оставалось лишь принять их как физический факт и перестать пытаться сравнивать эту конструкцию с чем-то знакомым, потому что ничего сравнимого в моей памяти просто не существовало.

Это была космическая станция класса «Дивер» — формально гражданская база, которая по всем официальным документам проходила как крупный торговый узел, перевалочный пункт и место пересечения оживлённых логистических маршрутов из нескольких секторов. Но визуально она представляла собой такой объект, который невозможно было назвать просто рынком. Её основной корпус оказался многосоставным — не единый монолит, а конгломерат намертво соединённых блоков разного возраста и технического назначения, которые вырастали один из другого, подобно древнему городу, достраиваемому целыми эпохами по мере надобности и наличия кредитов. Центральный, старейший блок читался безошибочно: массивный, приплюснутый, с ярко выраженным силуэтом армейского происхождения, потому что такая архитектурная прагматика не исчезает даже после десятилетий мирной службы. По его периметру шли ряды толстых броневых пластин покрытых монокристаллическим покрытием, а вдоль верхней плоскости чётко угадывались глубоко утопленные башни — даже с этого расстояния я распознал характерные хищные профили тяжёлых лазерных орудий. По бокам от центрального массива тянулись ряды чего-то поменьше, но более скорострельного и плотно посаженного, скорее всего, батарей протонно-ионных пушек. «Дивер» действительно числился гражданским объектом, но совершенно очевидно строился с холодным имперским пониманием того, что на фронтире, может быть, придётся встречать гостей предельно негостеприимно.

К этому ощетинившемуся стволами ядру хаотично прилепились десятки дополнительных секций. Здесь были и огромные доковые ангары, и вытянутые жилые модули, и массивные технические пристройки, и причальные пирсы для тяжёлых рудовозов и барж. Каждая из этих надстроек жила своей автономной жизнью, переливаясь огнями разного цвета, интенсивности и ритма мигания. Где-то шла масштабная погрузка, и я видел неспешное движение крупных, угловатых объектов вдоль внешней поверхности одной из промышленных секций, а в другой стороне, судя по плотному скоплению навигационных огней, выстроилась гигантская очередь на вход во внутренние причалы.

Именно к этой пульсирующей очереди мы сейчас и направлялись. Я машинально начал считать ожидающие корабли, но бросил это бессмысленное занятие уже на третьем десятке. Их было слишком много, и из тёмной пустоты продолжали прибывать всё новые и новые вымпелы.

Здесь собрался идеальный срез всего, что вообще способно было летать в этом секторе Галактики. Тяжёлые, неуклюжие грузовозы с раздутыми брюхами, набитыми стандартными контейнерами, щеголяли корпусами в характерных чёрных подпалинах от жёсткой работы в плотных атмосферах. Рядом висели средние транспортники, похожие на нашу «Тэбити» по габаритам, но демонстрирующие самую разную степень ухоженности или ушатанности. Один из них тяжело шёл с грубой, наспех приваренной заплатой на левом борту — ремонт явно делали экстренно и на скорую руку, заботясь исключительно о герметичности, а не об эстетике. Чуть дальше виднелись несколько судов, чей класс не поддавался быстрой визуальной идентификации. Глубоко переделанные корпуса с кустарными модулями, налепленными поверх базовой конструкции с откровенным пренебрежением к внешнему виду. За ними жалось что-то совсем маленькое и юркое, очевидно, одиночный частник, который покорно шёл в общей очереди. А где-то на самом дальнем краю этой обширной зоны ожидания темнел силуэт действительно огромного корабля, глядя на который я так и не смог уверенно остановиться ни на одной классификации — это было нечто среднее между тяжёлым транспортником и лёгким крейсером, перестроенное до такой степени, что исходный тип уже не читался вовсе.

Вся эта колоссальная масса звездолётов находилась в постоянном медленном и предельно организованном движении. Каждый борт здесь висел в своём строго выделенном окне, но одновременно достаточно плотном, чтобы заставлять сенсоры работать на пределе и держать внимание пилотов в тонусе. Всплывшая земная память без малейшего усилия нашла этому подходящее слово — базар. Крытый рынок, где всегда тесно, невыносимо шумно, а в воздухе смешиваются запахи десятков вещей и где тебя постоянно пытаются схватить за рукав. Конечно, здесь, в ледяном вакууме, никто никого не хватал, здесь вместо многоязыких голосов отрабатывали вспышками факелов каскадные двигатели, а вместо торговых прилавков зияли посадочные проёмы доков. Но в самой исключительной плотности всего этого процесса, в хаосе, который при ближайшем рассмотрении оказывался сложным, дышащим порядком, крылось именно это базарное чувство. Только в тысячу раз огромнее и неизмеримо холоднее.

Я смотрел на станцию и думал, что было бы интересно узнать, а там, внутри, тоже торгуются до хрипоты? На земных базарах это считалось обязательной частью сделки — не просто молча купить, а эмоционально поторговаться, посомневаться в качестве и сделать вид, что уходишь. И там всегда давали попробовать товар, просто сунув кусок прямо тебе в руку с широкой улыбкой. После великолепного тоор-ана на Мирре я теперь точно знал, что еда бывает по-настоящему живой, что она пахнет и оставляет после себя долгое послевкусие. Мне было крайне интересно, существует ли что-то подобное внутри этих бронированных лабиринтов Калим-Тош, или там можно найти только стандартный паёк и химические таблетки.

Ну что же... Похоже, что вскоре у меня появится шанс это проверить.

— Капитан, — негромко позвал я. — Второй пилот Ар Сен вахту принял.

Она не обернулась, и её плечи даже не шевельнулись, просто угол наклона головы едва заметно изменился, давая мне понять, что она слушает.

— Вижу, что проснулся...

— Разрешите обратиться с вопросом, капитан?

— Разрешаю. Задавай свои вопросы, Ар.

— Там, внутри, тоже торгуются? — спросил я, не отрывая взгляда от дисплеев.

В воздухе повисла короткая, сугубо деловая пауза.

— Везде, где крутятся имперские дукаты и можно получить выгоду, торгуются, — назидательно отозвалась капитан. — И Калим-Тош в этом плане не исключение.

Я ждал какого-то развёрнутого продолжения, но его не последовало. Для Харк это был рабочий вопрос, на который она выдала исчерпывающий рабочий ответ, поскольку видела эту и другие станции столько раз, что это давным-давно перестала быть зрелищем и превратилась в простой набор координат. А в моей голове тем временем всё ещё завораживающе крутились чужие огни.

Диспетчерский канал связи открылся автоматически — точнее, автоматика самой станции принудительно открыла его, как только наши системы зафиксировали выход из гипера в зоне досягаемости. Голос дежурного оператора прозвучал в рубке чётко, сухо и без лишних интонаций:

— Судно на входящем векторе, ваш идентификатор не подтверждён. Запрашиваю регистрационный код, торговую лицензию и данные по грузу. Ожидайте подтверждения перед входом в зону контроля.

Харк даже не сдвинулась с места, её взгляд оставался прикованным к обзорнику, и только рука совершила короткий указующий жест в сторону моего пульта:

— Коды лежат у тебя в папке под третьим номером на планшете. Отправляй.

При помощи нерошунта я разблокировал планшет и быстро нашёл указанную директорию, содержащую регистрационный код нашей «Тэбити», торговую лицензию Харк и манифест груза. Документ я машинально открыл на секунду и пробежался глазами по строкам. В грузовой декларации значились четыреста контейнеров с белковый концентрат, производитель «Рикса», планета Мирра, конечный получатель — Мати Дрэнг, станция Калим-Тош, подсектор Пилксор. Всё идеально сходилось с нашими данными.

Я подтвердил выбор и отправил пакет на запрошенный адрес диспетчера.

— Данные получены, — механически отозвался оператор. — Ожидайте верификации. Расчётное время обработки — от восьми до двенадцати минут. Удерживайте текущую скорость и позицию в эшелоне.

Восемь минут — специфический отрезок времени: не слишком мало, чтобы суетиться, но и недостаточно много, чтобы заскучать. Как раз хватает на то, чтобы внимательно заметить детали, которые обычно безжалостно пропускаются в спешке. Вот только все эти восемь минут система наведения космической станции будет вести нас, как потенциально опасную цель. Я откинулся на спинку кресла и снова посмотрел в огромный экран.

Очередь на вход продолжала неспешно двигаться, подчиняясь строгому алгоритму. Один проверенный борт уходил в зону контроля, а следующий за ним немедленно занимал освободившееся окно. Этот ритм был отработан годами, и диспетчерская служба работала непрерывно, отстреливая в эфир позывные, назначая коридоры и выдавая разрешения. Лишь один раз в мерном потоке команд прозвучало что-то резкое, и чей-то незнакомый голос ответил диспетчеру с явным недовольством. Я не смог разобрать конкретных слов, но возмущённая интонация была абсолютно универсальной.

— Почему нас так долго держат? — вслух подумал я.

Харк, севшая в свой ложемент, невозмутимо взяла свой термос с подлокотника и сделала глоток, сохраняя вид что, у неё давно готов ответ на любой вопрос.

Глава 2

— Стандартная процедура. Система проводит верификацию моего торгового статуса, торгового патента, прогоняет манифест по базам и сверяет идентификатор корабля. Если обнаружится совпадение с любым вымпелом в стоп-листе — мы мгновенно получим отказ во входе и вызов досмотровой команды. Или сразу несколько пробоин из основного калибра.

— Мы в каком-нибудь стоп-листе?

— Конечно, нет, — она так же спокойно поставила термос обратно на панель, даже не удосужившись взглянуть в мою сторону. — Если бы были, здесь явно появляться не стоило.

Это прозвучало как голый факт, который я принял к сведению, немедленно перейдя к следующему вопросу:

— А что из себя представляет досмотровая команда?

На этот раз капитан наконец-то повернула голову и посмотрела на меня с выражением человека, получившего слишком очевидный вопрос.

— Отделение колониальной пехоты в полной выкладке и несколько офицеров таможни со сканерами. Они заходят на борт, проверяют заявленный груз и досматривают корабль на предмет запрещённого. Ищут контрабанду, незарегистрированные грузы, оружие или карантинные организмы — это золотой стандарт безопасности для любой крупной имперской станции.

— Они могут досматривать только потенциально опасные корабли или проводят плановые, выборочные осмотры тоже?

Харк чуть пожала плечом, и в этом жесте не было уклончивости, а лишь констатация того факта, что ситуация зависит от множества обстоятельств вне её контроля.

— Они в праве проводить полный досмотр хоть каждого звездолёта, который им по какой-либо причине показался подозрительным, но чаще всего ограничиваются внешним сканированием. Всё зависит от флага, груза, насколько в порядке документы и того, как давно торговец не появлялся в этом секторе. «Тэбити» здесь не было достаточно давно.

В её тоне не прозвучало ни малейшей тревоги, это была сухая информация к размышлению, которую я точно так же хладнокровно принял к сведению.

Обещанные восемь минут плавно растягивались в шестнадцать.

Диспетчер упорно молчал, пока наша верификация шла своим ходом где-то в недрах огромных станционных вычислителей, полностью без моего участия. Я продолжал сидеть в кресле, вглядываясь в обзорник, и впервые за всё время полёта почувствовал внутри себя нечто похожее на спокойное любопытство — это была не предстартовая тревога и не жгучее нетерпение, а ожидание, наполненное реальным содержанием.

Очередь на вход продолжала жить своей сложной механической жизнью. Прямо перед нами висел старый грузовоз, чей изношенный корпус скрывался под слоями подпалин и толстых заплат, красноречиво свидетельствующих о десятилетиях изнурительной работы. Один из его навигационных огней на правом борту мигал с раздражающе неравномерным интервалом — то ускоряясь, то замедляясь, словно где-то в цепи критически ослаб контакт, и никто из экипажа не торопился выходить в пустоту ради такого мелкого ремонта. Я смотрел на этот аритмично пульсирующий свет и отстранённо думал: интересно, а они вообще знают о поломке, или давно привыкли и просто не замечают её? На нашей «Тэбити» Кито обнаружил бы неисправность ровно через три минуты и обязательно сообщил бы об этом с той своей характерной интонацией усталого сарказма, весь смысл которой сводился к одной простой мысли: «Я это знаю, ты это знаешь, так давай просто сделаем вид, что ты сам до этого додумался».

Слева от старого грузовоза неподвижно висел корабль, по своим габаритам уступавший нам вдвое — судя по стремительному силуэту, это был типичный частник. Узкая, вытянутая носовая часть и два маршевых сопла в корме ясно говорили о том, что конструкция была радикально оптимизирована под скорость и манёвр, а не под максимальную грузоподъёмность. Его корпус оставался практически тёмным, обходясь скудным навигационным минимумом, жёстко требуемым имперскими стандартами. Корабли подобного толка обычно не хотят привлекать к себе излишнее внимание, и дело тут вовсе не в контрабанде — это просто профессиональная привычка работать тихо, без лишних световых пятен. Я поймал себя на мысли о том наша «Тэбити» тоже выглядит схожим образом.

Диспетчерский аудиоканал извергал непрерывный поток данных, который я слушал лишь краем сознания, отслеживая общий рабочий ритм эфира. Позывной — короткая пауза — сухой ответ — следующий позывной. Иногда пауза на линии затягивалась, и тогда бесстрастный диспетчер повторял вызов с абсолютно той же ровной интонацией, не демонстрируя ни капли раздражения. Рутинная работа, ставшая автоматическим рефлексом станции. В какой-то момент сквозь белый шум пробилась короткая фраза на языке, который я так и не смог идентифицировать — гортанный, пересыпанный твёрдыми согласными диалект, совершенно не похожий на универсальный лубасири. Диспетчер мгновенно ответил на чистом универсальном, ровно и предельно чётко, используя ту ледяную интонацию властного контроля, которая не оставляет пространства для дискуссий. Повисла тяжёлая пауза, а затем тот же самый гортанный голос ответил снова, но уже гораздо короче и суше, признавая поражение, после чего оператор хладнокровно закрыл канал.

Харк стояла у обзорника, неторопливо попивая жидкость из термоса. Я иногда переводил на неё взгляд. Выражение олимпийского спокойствия само по себе служило важнейшей тактической информацией. Она видела бесконечные очереди сотни раз, поэтому её натренированное тело сейчас не держало внутри ни малейшего лишнего напряжения. Всё шло штатно, оставаясь в рамках жёсткой фронтирной нормы.

Это было не заурядное безупречное знание правил и не умение виртуозно пилотировать корабль, а именно способность находиться в режиме ожидания и не тратить на него ни капли внутренней энергии больше, чем оно объективно того стоит. Мне же это искусство пока давалось с заметным внутренним усилием, потому что разогнанный мозг универсала продолжал непрерывно работать. Пока мои глаза сканировали очередь кораблей, голова успела обойти сразу несколько вероятностных сценариев. Что могло бы произойти при физическом досмотре судна, как выглядит таинственный заказчик Мати Дрэнг, как технически устроен станционный ангар изнутри, и главное — есть ли на Калим-Тош хоть какое-то заведение, отдалённо напоминающее мирранский аналог и подают ли там тоор-ан.

О настоящей еде я сейчас думал гораздо чаще, чем следовало бы. До визита на Мирру поглощение пищи оставалось для меня исключительно биологической функцией. Стандартные пищевые таблетки из контейнеров исправно выполняли свою задачу, загружая в организм расчётную норму белка, углеводов и микроэлементов по строгим лекалам АИКА. Тело функционировало без сбоев. Мозг решал поставленные задачи. Всё было в абсолютном порядке. Но только после тоор-ана внезапно оказалось, что понятия «в порядке» и «хорошо» — это настолько несоизмеримые категории, а я прожил свою искусственную жизнь исключительно в первой, теперь же мне постоянно хотелось второй.

Я постоянно ярко вспоминал плотное, розоватое мясо, густой запах копчёного дерева, начисто лишённый рыбного духа, вспоминал обжигающий тиль-шо с его характерной ореховой горчинкой и последовавший за ним шаа-тиль — тёплый, чуть терпкий напиток, оставляющий после себя долгое мятно-травянистое послевкусие. Повар на обзорном ярусе тогда философски заметил, что торопить воду нельзя, и я совершенно не понял истинного смысла его слов, пока сам не попробовал этот вкус. Огромная станция такого масштаба просто физически не могла существовать исключительно на синтетических пайках. Там обязательно должны были находиться разумные существа, испытывающие потребность в настоящей еде, а экономика диктует простое правило — там где возникает спрос, немедленно появляется предложение. Оптимистичная гипотеза, и я твёрдо решил за неё держаться, тем более что унылая альтернатива в виде нашего корабельного камбуза с рядами пластиковых контейнеров вдоль стены не воодушевляла меня совершенно.