Край Галактики. Реверс IV

Глава 3

На станции клонирования нас сканировали постоянно, прогоняя через узкие диагностические рамки, установленных даже не в медотсеке, а просто на выходе из жилой секции, фиксируя контрольными точками по всему периметру жилого блока. Там, в стерильных академических коридорах, сканирование всегда было направлено исключительно внутрь, безжалостно считывая состояние свежесозданных клонов, малейшие сдвиги биохимии и нестабильные психологические паттерны, тогда как здесь, в открытом космосе перед шлюзами торговой станции, всё работало совершенно иначе. Вектор контроля сместился наружу, воспринимая наш корабль как цельный неодушевлённый объект, где существо внутри оболочки не имело никакого значения до тех пор, пока сама эта оболочка не пройдёт проверку по всей строгости другой, куда более прагматичной имперской логики.

Автоматический сканирующий модуль, покончив с висевшим впереди пузатым грузовозом, неторопливо и плавно двинулся в нашу сторону.

— Не ускоряться, не менять режим реактора, не открывать внешние шлюзы, — ровным голосом перечислила Харк стандартный протокол безопасности, хотя мы оба прекрасно знали эти правила.

— Так точно, капитан, — отозвался я, послушно.

Дрон зашёл строго с носа и начал выписывать вокруг корпуса методичную, математическую спираль, а я провожал его взглядом через главный обзорник, отмечая эту маленькую, деловитую машину, лишённую малейших лишних движений. Когда аппарат скрылся за изгибом кормы, я на несколько томительных секунд потерял его из вида, но вскоре снова поймал в объективы камер, едва он вырулил и поплыл вдоль нашего правого борта, где внезапно и очень заметно замедлил свой ход.

Он притормозил именно в том самом месте, где темнела свежая заплата — кусок металла, который Кито наварил на обшивку «Рикса» после недавней стычки с пиратами. Заплата была наложена аккуратно, строго по размеру пробоины, но её свежесть и неизбежно отличающийся от остального корпуса коэффициент отражения явно привлекли внимание сенсоров, заставив дрон зависнуть над проблемным участком на несколько лишних, тягучих секунд. Я неотрывно следил за его манипуляторами, чувствуя, как внутри нарастает холодное напряжение, пока мозг лихорадочно перебирал варианты: зарегистрирована ли эта заплата в полётном манифесте как допустимое повреждение? Диспетчер до этого утверждал, что внешние повреждения находятся в норме, так что, по идее, всё должно было обойтись, а заминка дрона означала лишь рутинную отработку алгоритма, обязанного тщательно проверять любые нестандартные зоны корпуса.

Спустя мгновение модуль, словно подтверждая мои логические выкладки, плавно скользнул дальше.

Его следующая задержка произошла у блоков гипердрайва, чьи специфические энергетические сигнатуры алгоритм тоже был обязан тщательно зафиксировать и внести в реестр. Мощный гипердвигатель третьего класса на обыкновенном торговом звездолёте сам по себе являлся весьма ценной информацией для таможенных служб и корпоративных аналитиков, и я отчётливо видел, как сканер дважды облетел кормовую секцию, словно принюхиваясь к излучению, прежде чем окончательно успокоиться и двинуться по маршруту. Вопреки моим ожиданиям, один из грузовых трюмов с готовым к бою перехватчиком внутри, заминок у таможенного дрона не вызвал. Наконец он вернулся к носовой части и замер, уложившись ровно в семь стандартных минут досмотра.

— Сканирование завершено, внешних несоответствий не обнаружено, — сухо и безэмоционально произнёс голос станционного диспетчера в коммуникаторе. — Корпусные повреждения находятся в допустимых пределах и отмечены в протоколе как штатные ремонтные работы, груз полностью соответствует заявленному манифесту по объёму и массе, так что внутренний досмотр не требуется. Разрешение на вход получено, ваш сектор — ангарный блок номер семь, посадочная позиция семнадцать. Следуйте на ведущий маяк.

Мгновением позже на тактическом экране вспыхнул пульсирующий навигационный маяк, прочертив тонкую зелёную путевую линию от нашей текущей точки зависания прямиком ко входному проёму станции. Харк с тихим стуком опустила на металлическую свой термос в держатель и обернулась ко мне, делая это без всякой суеты, с невозмутимым видом.

— Давай, Ар, — сказала она. — Покажи, как ты умеешь.

Я перевёл взгляд на неё, встретив такое же спокойное, лишённое всякой вопросительной интонации выражение лица.

— Понял, капитан — коротко ответил я. — Сделаю.

— Держи самый малый ход вплоть до второго шлюзового проёма, — напутствовала она, пока я устраивался в кресле. — Внутри коридор снижения абсолютно прямой, но местный трафик всегда очень плотный, поэтому внимательно следи за соседями по потоку, а не только за линией навигационного маяка.

— Так точно, капитан, — подтвердил я, пробежавшись взглядом по приборной панели.

— И не вздумай торопиться, — веско добавила Харк, опираясь рукой о спинку моего кресла. — В таких местах никто не оценит твой красивый и быстрый заход, потому что здесь ценят исключительно аккуратность и предсказуемость маневра.

Это был не вопрос и не совет, а просто ещё один непреложный факт жизни на фронтире.

Я привычно принял управление, и интерфейсный кабель нейрошунта с мягким щелчком встал в шейное гнездо, отозвавшись знакомым фантомным уколом прямо под черепом. После короткой, растянувшейся на удар сердца секунды адаптации, тяжёлая туша «Тэбити» стала осязаемой, вливаясь в мою нервную систему плотным массивом телеметрических данных. Мой разогнанный мозг мгновенно обработал этот поток, выдав однозначный результат — корабль находился в полном порядке и покорно ждал команд.

Запросив у станционного диспетчера финальное подтверждение маршрута и получив короткий цифровой импульс согласия, я плавно вывел маршевые двигатели на малый ход. «Тэбити» послушно тронулась с места, передав первый мягкий толчок ускорения прямо мне в позвоночник, и наш массивный грузовоз неторопливо поплыл вперёд, встраиваясь в медленную очередь кораблей, тянущуюся в зону орбитального контроля.

За то время, пока станционная автоматика сканировала нашу обшивку, живая очередь успела заметно поредеть, и теперь прямо передо мной маячил лишь один громоздкий транспортник, чьи габариты были чуть шире наших. Он заходил в створ станции нарочито медленно, двигаясь с той особой, тяжеловесной уверенностью, которая полностью исключала любые резкие или непродуманные рывки. Я внимательно наблюдал за его манёвром через оптику, отмечая про себя идеальную работу с узким проёмом. Пилот не допускал ни малейшей спешки, постоянно и ювелирно контролировал боковые зазоры, а его линейная скорость была погашена до абсолютного безопасного минимума. За штурвалом явно сидел матёрый пустотник, и я мысленно взял его безупречную технику на заметку, стараясь перенять этот спокойный ритм. Тяжёлый транспортник окончательно исчез во внутреннем зеве станции, его тусклый кормовой навигационный огонь мигнул в последний раз у стальной кромки проёма и растворился во мраке.

Настала наша очередь шагать в эту искусственную пещеру.

Внешний проём приближался томительно медленно, поскольку я жёстко держал малый ход, намеренно давая себе время как следует осмотреться и сродниться с габаритами корабля в тесном пространстве. Снаружи, на фоне угольно-чёрного космоса, этот шлюз казался простым прямоугольным отверстием, вырезанным в циклопическом корпусе станции и обведённым по периметру пульсирующими жёлтыми навигационными полосами. Однако по мере нашего неуклонного сближения эта непроницаемая темнота начала обретать плоть и глубину. Изнутри пробивался резкий промышленный белый свет, выхватывая смутные силуэты пришвартованных звездолётов и крошечные, едва различимые фигурки людей, снующих по металлической палубе где-то далеко внизу. Маневровые двигатели отозвались чутким покалыванием в пальцах, когда я микроскопическим усилием подправил курс на половину градуса влево, ювелирно компенсируя небольшой гравитационный снос от вращения гигантской конструкции. Подключенный напрямую к коре мозга нейрошунт гнал сырую телеметрию без малейшей задержки, транслируя точную дистанцию до левой и правой кромок проёма, а также высчитывая безопасный вертикальный зазор над верхней палубой и под килем.

— Зазоры в норме, капитан, — проговорил я вслух, скорее для собственного успокоения, чтобы снять лёгкое напряжение с голосовых связок.

Харк даже не обернулась на мой голос, но я краем глаза заметил, как она чуть подалась вперёд, плавно перенеся вес тела с пяток на носки, и склонилась ближе к обзорному экрану, молчаливо и цепко следя за нашим сближением вместе со мной.

— Держи ровно по центру, — тихо предупредила она. — При самом входе вырывающийся изнутри воздушный поток неизбежно даст плотное давление на носовую часть, так что будь готов парировать.

Я кивнул, подбираясь и готовясь отработать маневровыми. Первый внешний проём проглотил тушу «Тэбити», и огромное пространство космоса мгновенно отрезало толстым металлом, сомкнувшимся прямо за нашей кормой. Я ощутил этот момент изоляции через нейрошунт на долю секунды раньше, чем датчики кормовых камер вывели картинку на экраны. Массивные, усиленные керамопластом и тифтонием бронированные створки сошлись вместе, движимые колоссальными сервоприводами, которые работали с неотвратимой, пугающей медлительностью. Мы оказались заперты в тесном переходном шлюзовом отсеке, представляющем собой узкий, вытянутый метров на сорок металлический коридор с давяще низким потолком, нависающим прямо над нашими верхними антеннами. Освещение здесь разительно отличалось от того, что ждало нас впереди. Вместо слепящего рабочего белого заливающего света, пространство тонуло в тусклом, тревожном жёлто-оранжевом мареве дежурных ламп, разбавленном лишь бегущими вдоль пола яркими полосами направляющих индикаторов.

Корабль замер, удерживаемый маневровыми соплами на минимально возможном ходу, в почти полной неподвижности упираясь носом в глухую стену второго, наглухо закрытого проёма.

— Идёт цикл шлюзования, — бросила Харк, по-прежнему не отрываясь от обзорника. — Сейчас автоматика выравнивает атмосферное давление и закачивает дыхательную смесь в этот отсек. Процесс займёт минуту, может быть, полторы.

— Это всегда так долго, капитан? — поинтересовался я, глядя на мигающие индикаторы внешней среды.

— На каждой приличной станции, — она чуть пренебрежительно повела плечом, словно вспомнив места, где с такими правилами не церемонились. — Без этого буфера ты бы своим прибытием внёс в жилой ангар взрывную волну вакуума, а там, между прочим, живые люди работают без полной защиты.

— Логично, — признал я, оценив прагматичность конструкции.

— Дело привычки, — хмыкнула она. — Пройдёшь через такие шлюзы десяток-другой раз, и вообще перестанешь замечать задержку.

Я снова кивнул и перевёл фокус внимания на побежавшие по дисплею цифры показателей внешней среды, наблюдая, как забортное давление меняется тягуче и равномерно, медленно поднимаясь с абсолютного вакуумного нуля до стандартной станционной отметки. Ещё при самом заходе я успел уловить на внешней кромке первого проёма специфическое визуальное марево, безошибочно выдающее работу мощного дефлекторного поля, которое грубой силой удерживало атмосферу от утечки в космос до того момента, пока механические створки не встали в пазы. Теперь же, когда шлюз был надёжно заперт, силовое поле отключили, и выравнивание давления теперь шло через обычную систему подачи. В ожидании окончания цикла я разглядывал фактуру переборок шлюзового коридора, вдоль боковых панелей которого змеились толстые кабельные жгуты в защитных кожухах и массивные трубопроводы, чья часть покрылась лёгким белёсым инеем от протекающих внутри криогенных жидкостей. Прямо под низким потолком, выстроившись в строгий геометрический ряд, мерцали холодным светом сенсоры, бесстрастно уставившиеся своими линзами прямо на наш корпус, то ли проводя дополнительное внутреннее сканирование после досмотра внешнего модуля, то ли просто выполняя рутинный мониторинг габаритов, чтобы убедиться, что грузовоз не притёрся брюхом к металлу.

Время тянулось густыми каплями, но наконец индикаторы моргнули зелёным, подтверждая, что внешнее давление достигло заданной нормы.

Второй проём начал открываться всё с той же пугающей монументальностью, сопровождаемой низким, утробным гулом огромных приводов, который передался мне через нейрошунт в виде тупой вибрации в пояснице за мгновение до того, как звук физически достиг ушей сквозь переборки. Эти исполинские бронированные створки, по толщине равные нескольким слоям тяжёлого корабельного корпуса, неохотно расходились в стороны с неторопливой, сокрушительной уверенностью сверхтяжёлой техники, которой абсолютно некуда и незачем спешить. Вдоль расходящихся гермозатворов тревожно горели узкие красные полосы габаритных индикаторов, которые синхронно переключились в разрешающий зелёный спектр ровно в тот момент, когда шлюз распахнулся до упора.

И оттуда ударил свет. Я совершенно не ожидал, что этот удар по оптическим рецепторам окажется настолько резким и болезненным, но после давящей жёлто-оранжевой полутьмы переходного отсека ослепительно-белый, выжигающий малейшие тени промышленный свет основного ангара встретил глаза как хлёсткая пощёчина. Первую, самую долгую секунду я фиксировал лишь расплывающиеся белёсые пятна и ломаные контуры огромных объектов, пока зрачки судорожно сужались, пытаясь адаптироваться к новой яркости, а затем хаотичная мозаика наконец сложилась в ясную, но пугающую масштабами картину.

Гигантский ангар открылся перед нами. Его колоссальный сводчатый потолок уходил вверх метров на двадцать с лишним, ощетинившись массивными металлическими фермами мостовых подъёмных кранов, которые тянулись поперёк всего доступного пространства, и прямо сейчас под одной из таких ферм с медлительной грацией полз стальной крюк, бережно удерживая на тросах некий крупногабаритный груз. Заливающее пространство освещение било одновременно с высоты и со всех боковых панелей, создавая стерильную, бестеневую среду, продиктованную суровой промышленной логикой фронтира, где случайные слепые зоны всегда стоили денег, а неосторожным докерам — их жизней.

Вдоль широкого прохода замерли пришвартованные корабли. Справа от нашей путевой линии я сразу выхватил взглядом хищный силуэт патрульного корвета, чей класс безошибочно считывался по характерно приплюснутому, аэродинамичному корпусу, раскиданным вдоль бортов маскировочным радиопоглощающим панелям и антеннам мощного сенсорного комплекса, сейчас компактно сложенным по-стояночному. Типичный рабочий звездолёт. Небольшой, исключительно юркий и с минимальным вооружением, идеально подходящая для рутинного патрулирования или скоростной разведки. Сейчас корвет отдыхал на опорах с настежь распахнутым технологическим люком в кормовой части, в недрах которого деловито копошились двое техников в испачканных рабочих скафандрах, судя по характерным позам, внося коррективы в работу каскадного ионного двигателя. На потёртом броневом листе красовалась незнакомая мне эмблема — очевидно, судно принадлежало частной компании или независимому оператору, а не Имперскому Флоту. Его корпус пестрел мелкой вязью царапин и парой аккуратных заплат, но общее состояние говорило о том, что хозяева следят за своей машиной с невероятной тщательностью.

Глава 4

Слева на опорах тяжело покоилось нечто куда более массивное — тяжёлый грузовой транспортник с неестественно широким, раздутым брюхом, которое в данный момент зияло темнотой распахнутого грузового люка с опущенной до самой палубы широкой рампой. В его недрах не угадывалось никакого движения, и было совершенно неясно, успели ли грузчики уже выпотрошить трюмы, или долгая вахта разгрузки даже не начиналась, но по ребристому металлу пандуса как раз медленно и со скрежетом скатывался пустой платформенный погрузчик, отправляясь за очередной партией.

Зелёная точка навигационного маяка неумолимо вела нас к посадочной позиции номер семнадцать, втиснутой в средней части ангара, аккурат между корветом и пузатым транспортником. Прогнав данные через интерфейс, я быстро прикинул в уме векторы: свободного пространства оставалось более чем достаточно, траектория захода была прямой как струна, и ни один внезапный объект не перекрывал выделенный коридор финального снижения.

Я плавно перевёл маршевые ионники в жёсткий режим торможения, отчего давящая пульсация в пояснице мгновенно изменила свой ритм, превратившись в дробную, лихорадочную вибрацию, похожую на учащённое сердцебиение. Маневровые сопла намертво держали идеальную горизонталь, пока рифлёная металлическая палуба неумолимо надвигалась на нас снизу, расчерченная строгими линиями флуоресцентной навигационной разметки и усеянная глубокими пазами крепёжных точек по всему периметру посадочного прямоугольника. Эта разметка стремительно сходилась прямо под нашим килем, а тяжелая «Тэбити» опускалась ровно, без малейших боковых смещений, пока я гасил инерцию и осязал каждую микрокоррекцию кончиками пальцев, интуитивно добавляя импульс чуть вправо, затем чуть назад, чтобы ювелирно зафиксировать многотонную массу в пространстве.