Звёздная Кровь. Изгой XI

481.

Я поднялся из-за стола первым, отодвинув тяжелый резной стул. Он скрипнул по паркету, и этот деревянный, домашний звук показался в тишине неуместно громким. Желания прощаться или изображать бодрость не было. Разговор попросту пересох, как вода в перегретом радиаторе. Слова закончились, аргументы — тем более, а расписывать очевидное по третьему кругу не имело смысла.

Пожалуй, что мы обсудили всё. Теперь, когда голоса умолкли, в комнату вернулась равнодушная к нашим тревогам ночь, которую предстояло чем-то заполнить. Я огляделся. Высокие потолки тонули в полумраке, по углам жались тени от книжных шкафов. Странное чувство — находиться в доме, который принадлежит тебе, но ощущать себя случайным постояльцем, которого пустили переждать непогоду. Здесь было уютно и пахло приятно. А от меня несло гарью и кислым, въедливым потом человека, проведшего сутки в закрытой кабине.

Дана сидела напротив, не поднимая головы, и крутила в пальцах серебряную чайную ложку. Еще в начале разговора, когда я только вошел, она едва заметно повела плечом и чуть отодвинулась. Жест был вежливым, почти неуловимым, но красноречивым. Винить её было бы глупо. После многих часов в нейросопряжении пилот, испытывавший экстремальные нагрузки, пахнет не полевыми цветами. Добраться до бани, побриться и смыть с себя этот липкий налет войны, категорически было нельзя. Если я так поступлю, то отправиться на ночную вылазку будет во сто крат сложнее. Глаза слипались, веки казались налитыми свинцом.

— Всё? — тихо спросила она, не глядя на меня.

— Всё, — ответил я.

Мой голос прозвучал хрипло. Между нами повисла пауза, тяжелая и вязкая. Казалось, надо что-то добавить, подбодрить, сказать что-нибудь человеческое, не касающееся калибров и фланговых атак. Но в голове мельтешили только схемы подачи топлива и показатели температуры химической реакции.

Я шагнул к двери, чувствуя, как затёкшие мышцы неохотно включаются в работу. Я был чужеродным элементом в этой гостиной, грязным пятном на безупречном уюте особняка.

Не оборачиваясь, взялся за холодную бронзовую ручку двери и замер. Снаружи, за толстыми каменными стенами, там, где город встречался с подступающей тьмой, глухо ухнуло. Звук был низким, утробным, он прошел сквозь фундамент, сквозь подошвы сапог и отдался в солнечном сплетении. Работала тяжелая артиллерия. Только на этот раз не наша. Это был прилёт. Закончилась наша стрельба как в тире по тем кто не в состоянии ответить.

На столе, у самого края, тонко и жалобно звякнула забытая кем-то десертная вилка, ударившись о край фарфорового блюдца. Этот мелкий, домашний дребезг прозвучал страшнее прилёта. Я постоял еще секунду, слушая, как этот звук затихает, растворяясь в тишине большого, чужого мне дома, и вышел в коридор.

— Я буду в оружейной, — бросил я в пространство, не обращаясь ни к кому конкретно.

Это было лишь обозначение намерения, пустая формальность, чтобы не уходить молча. Фраза повисла в воздухе и рассыпалась, не найдя отклика. Дана даже не подняла головы. Она лишь коротко, отрывисто кивнула, уже целиком уйдя в колонки цифр вместе с Локи. Взгляд её остекленел, расфокусировался, обратившись внутрь, туда, где в её сознании выстраивались логистические цепочки и схемы снабжения. Её ладонь медленно, с механической монотонностью провела по гладкой поверхности стола из камнедерева — раз, другой. Она словно смахивала невидимые хлебные крошки, или несуществующую пыль.

Локи, сидевший по правую руку, на миг оторвался от карты. Его лицо оставалось неподвижной маской, в которой не было ничего, кроме голой функции и практической необходимости. Наш штатный циник, Чор, лишь фыркнул. Этот звук — короткий, едкий, похожий на чих простуженного додо, — был красноречивее любой реплики. Обычно он не упускал случая вставить шпильку, особенно когда момент требовал серьёзности, но сейчас промолчал. Возможно, чутьё подсказало ему, что шутка сейчас прозвучит как звон монеты на похоронах. Нам с ним предстояла долгая и кровавая ночь, и он это понимал.

За дверью меня встретил большой зал гостиной. Контраст ударил сразу: здесь было на несколько градусов холоднее. Высокие потолки тонули в вязком полумраке, массивные стены из грубо отёсанных блоков дышали холодом. Кое-где на полу лежали ковры, но они были бессильны перед акустикой этого места. Шаги здесь звучали громко, одиноко и как-то обречённо. В таких декорациях легко вообразить себя властелином, вершителем судеб, фигурой исторического масштаба. Но стоит пройтись здесь в одиночку, как приходило понимание того, что каким бы сильным Восходящим ты бы не являлся — это всего лишь мимолётная тень на этих вечных камнях. Титул не защитит от сквозняка, а герб не удержит стену, когда в ворота начнут бить тараном.

Я уже почти добрался до дальней арки, когда тишину разрезал голос. Тихий и чистый, без внутренней дрожи:

— Господин мой...

Звук прокатился под сводами, отразился от дальней стены, набрал силу и ударил мне в спину. Я остановился. Самое простое, что можно сделать, когда тебя окликают перед боем, — это сослаться на занятость, скрыться за маской озабоченного командира. Но я давно усвоил одно правило: отложенный разговор — это долг, на который набегают чудовищные проценты. Он никуда не исчезает, он копится, растёт в тени и настигает тебя в самый паршивый момент, когда сил на него уже не остаётся.

Я обернулся медленно, давая себе пару секунд, чтобы вытряхнуть из головы остатки обрывков ненужных мыслей.

Это была Энама. Возможно, что среди моих жён были и более красивые женщины, но Энама определённо оставалась самой милой. Она стояла в проёме служебного входа. Узкий луч света из коридора падал ей за спину, поэтому сперва я различил только резко очерченый силуэт — обманчиво хрупкий и мягкий. Потом глаза привыкли к сумраку зала. Она была в простой набедренной повязке из тонко выделенной кожи какого-то озёрного гада, словно собиралась куда-то плыть под водой.

Руки она держала перед собой, крепко сплетя пальцы в замок. Плечи были неестественно приподняты, словно она ожидала удара. Взгляд её был опущен, но смотрела она не в пол, а куда-то в пространство у моих сапог, изредка бросая быстрые, нервные взгляды мне в лицо, пытаясь уловить настроение. Это было похоже на предельную осторожность дикого зверька, который вышел к водопою, зная, что в кустах может сидеть хищник.

— Да, душа моя? — сказал я.

Голос в пустом зале прозвучал неожиданно мягко, глуше, чем я рассчитывал.

— Подойди ближе. Не нужно стоять в тени.

Она сделала один шаг на край ковра. И снова замерла, будто уперлась лбом в невидимое стекло.

Внутри у меня сработал старый маркер. Если человек, идущий к тебе, останавливается дважды на короткой дистанции, дело дрянь. Это значит, он просит не о ерунде. Не о лишнем одеяле и не о выходном. Такая просьба весит тонну, и этот груз давит на плечи, мешая идти.

Ждать я не стал. Смотреть, как она мучительно подбирает слова, которые всё равно застрянут в горле, было бы жестоко. Я сам сократил дистанцию и встал прямо перед ней.

Она была ниже меня на голову. Вблизи я разглядел мелкую дрожь ресниц и напряжённые скулы. Гладко зачёсанные тёмные волосы обдали приятным запахом. Как же она была красива в этот момент.

Медленно, чтобы не испугать супругу резким движением, я поднял руку и коснулся её лица. Двумя пальцами — большим и указательным — я осторожно взял её за подбородок. Кожа Энамы оказалась прохладной. Я слегка приподнял её голову. Не для того, чтобы показать власть, и уж точно не для того, чтобы причинить боль. Мне нужно было, чтобы она перестала рассматривать узоры на ковре. Чтобы её взгляд перестал метаться и прятаться в удобной темноте смущения, а встретился с моим.

— Энама, детка, я очень рад тебя видеть, — мягко ласково проговорил я, глядя ей в глаза. — Но времени у нас действительно в обрез. Счёт идёт уже даже не на часы, а на минуты. Так чего же ты смущаешься? Просто скажи мне, что тебя волнует.

Она сглотнула. Я увидел, как дёрнулось, напрягшись, её горло, как натянулись под тонкой кожей струны мышц. Держалась она словно решилась на прыжок через пропасть. И знала, что может разбиться, понимала глубину, но не отступает, потому что сзади её уже догоняет лесной пожар.

— Я стесняюсь, господин мой, — выдавила она наконец, — Стесняюсь, что... что плохо угодила вам той ночью. Или, может, чем-то ненароком обидела. Не угадала желания. Не поняла настроения. Вы... вы потом меня не хотели видеть. Избегали. Я это чувствовала.

Вторая половина фразы прозвучала ровнее. Значит, репетировала. Не один час гоняла эти слова в голове, как четки, подбирая интонацию, ища ту самую ноту, что вызывает не гнев, а, скажем, жалостливое снисхождение. Я отметил этот факт машинально и тут же отбросил. Весь этот любовный флёр, все эти намёки на интимную неуклюжесть были лишь дымовой завесой. Манипуляцией. Мне сейчас нужна была не мелодрама, а голая суть.

Я убрал руку. Мои пальцы разжались, отпуская её подбородок, но отступать я не стал. Не увеличил дистанцию ни на сантиметр. Остался стоять вплотную, нависая, не давая ей возможности спрятаться обратно в свою раковину.

— Я тебя вижу, — тихо сказал я, чётко разделяя слова паузами. — Я на тебя смотрю. И я тебя слышу. Информацию принял. Теперь — к делу. Что за этим стоит на самом деле? Причина.

Она вдохнула. Шумно, глубоко, набирая полные легкие воздуха перед погружением в ледяную воду. Грудь её судорожно поднялась и опала.

— В городе есть сироты... их очень много, господин мой. Они даже просить милостыню не умеют. Многие просто сидят в домах и молча ждут конца. И... и некому о них позаботиться. Власти всё равно, верхушки гильдий разбежались как тараканы, остальные или работают в три смены, либо в ополчении, бывшие благотворители сами дерутся за крошки в очередях. Господин мой, — голос её окреп, в нём зазвенела тонкая стальная струна, — у вас здесь огромный дом. Два крыла особняка стоят пустыми. Здесь много места. А Дана... Дана творит чудеса с запасами и следит, чтобы их хватало. Может... может, мы могли бы взять...

Она запнулась. Резко, словно язык наткнулся на невидимый барьер. Взгляд снова робко опустился вниз, к носкам моих сапог. Она словно испугалась своей собственной смелости.

Я снова взял её за подбородок — на этот раз быстрее, жёстче. Чтобы зафиксировать и завершить беседу.

— Сколько? — спросил я.

Она растеряно моргнула, растерявшись от смены тона.

— Сколько... детей, господин мой? Вы спрашиваете...

— Да. Число. Цифра. Ты считала их?

Пауза затянулась. Тяжёлая, вязкая тишина, в которой можно было ножом резать её страх. Страх назвать слишком малое число, которое ничего не изменит. Или объявить слишком большое, и получить отказ. И самый главный, липкий страх любого просителя — услышать вежливое, сухое «потом». Это «потом» никогда не наступит.

Я не дал ей захлебнуться в сомнениях.

— Хорошо. Слушай меня внимательно, Энама. Я не дам тебе разрешения. Разрешение — это милость, барский жест, который сегодня есть, а завтра нет. Как твой супруг даю тебе строгий наказ — забрать в этот дом столько детей, сколько мы реально сможем прокормить, обогреть, поставить на ноги. Поняла? Не передержать ночь до рассвета, а полноценно поднять.

Глаза у неё расширились. В них полыхнуло, но не радостью. Сначала — шок, полное непонимание, будто я заговорил на древнем наречии. А потом, спустя секунду, в глубине зрачков зажёгся холодный, расчётливый огонёк. Она перестала быть просительницей и стала администратором.

— Поднять, господин мой? — переспросила она тихо, уточняя задачу.

— Воспитать. Вырастить. Дать не просто угол и миску каши, а навык. Профессию. Понимание того, как выжить во взрослом мире. А потом — отпустить, — я чеканил слова, вбивая их, как сваи. — Не в канаву к нищим, а процветающих и уважаемых людей. В их собственную жизнь. Поэтому первое. Ты сейчас идёшь к отцу и к Дане. С ними садишься, открываешь книги учёта, смотришь на склады и выводишь реальную, трезвую цифру. И второе... Ты берёшь на себя полную ответственность за этот новый сектор.

Она кивнула. Сначала это вышло по инерции, но затем движение замедлилось, налилось тяжестью осознания. Это был уже согласие человека, взваливающего на себя непосильную ношу — крест, под которым придётся идти, сбивая ноги в кровь. Она приняла этот груз всем своим существом, и я увидел, как её хрупкие плечи слегка опустились, точно на них в самом деле положили мешок с мокрой солью.

— Благодарю, господин, я... — начала она, и голос её дрогнул.

Но я не дал ей договорить. Не позволил скатиться обратно в болото ритуальных формул. Шагнул к ней, наклонился и накрыл её нежные губы своими, словно ставя печать. Поцелуй вышел коротким и горячим, как удар электрического разряда, призванный сбить сбойную программу, перезагрузить сцену, стереть придуманную супругой дистанцию. Она замерла, окаменела на секунду, точно поражённая громом. Но потом ответила. Губы её дрогнули, приоткрылись, и в этом ответе сквозили едва сдерживаемое желание сила и боязнь сделать лишнее движение, выдохнуть невпопад и тем самым разрушить хрупкий момент нежности.

Время остановилось, давая нам передышку. И именно в этот миг, когда воздух между мной и супругой зазвенел от напряжения, из густой тени за массивной колонной, раздался голос.

— О-о-о! Картина, достойная кисти старых мастеров! — протянул он, намеренно растягивая гласные, точно пробуя каждое слово на вкус, как дешёвую конфету. — Какая трогательная идиллия. Вот прям сейчас у меня сердце разорвётся от умиления. Аж в носу защипало...

Чор произнёс это негромким, почти интимным шёпотом, но в гулкой акустике большого зала каждое слово прозвучало отчётливо.

Я оторвался от Энамы не сразу. Выдержал паузу, дал себе ровно секунду, чтобы перевести дух, чтобы кровь отлила от лица, и чтобы спокойствие не выглядело наигранным. Она стояла рядом ни жива ни мертва, и я физически ощутил, как всё её тело вновь сжалось в тугой, дрожащий комок желания. Она снова потупила взгляд, но теперь уже не от смущения передо мной.

— Иди, детка, — произнёс я тихо. — Иди прямо сейчас. Начни с разговора с Локи. Скажи ему — такова моя воля, и обсуждению она не подлежит. А потом... просто дождись меня. Я вернусь. Обязательно вернусь. И докажу тебе на деле, что я не огорчён, не раздосадован, а совсем даже наоборот.

— Да, господин мой, — пролепетала она непослушными губами.

Только тогда, убедившись, что она не упадёт, я перевёл взгляд на Чора. Повернул голову медленно и лениво, давая ему понять, что его появление зафиксировано, оценено по достоинству, и счёт будет предъявлен.

Он стоял, привалившись плечом к высокой каменной арке, ведущей в зимний сад — туда, где ничего не росло с самого того момента, как этот большой дом достался мне. Поза его была нарочито небрежной, развязной, словно он случайно забрёл сюда от скуки. Руки свободно висели вдоль тела — ни угрозы, ни напряжения, полная расслабленность зоргха, который ни черта не боится. На тонких губах змеилась знакомая, чуть кривая ухмылка — дежурная маска шута, циника и насмешника. Но взгляд... Взгляд был иным. Холодным, колючим, въдливым. В нём не было и тени веселья. Чор сканировал пространство, нас, тени по углам. Он всегда был начеку. Даже когда кривлялся, когда сыпал сальностями и балагурил, его уши ловили каждый шорох, каждый вздох, каждый скрип половицы.

482.

— После полуночи идём за стены, — сказал я, оборачиваясь к нему и чувствуя, как затекли мышцы спины. — План простой. Я отвлеку внимание и создам шум. Ты отстреливаешь Восходящих и тех, кто их охраняет, но главная цель — именно Восходящие. Бей издалека, в ближний бой не лезь ни при каких условиях. Никакой самодеятельности и героизма. Увидел цель — снял. Не увидел — молчишь, не дышишь и ждёшь. Подбираются враги — уходишь в тени и меняешь позиции. Твоя задача — болезненные точечные уколы, не больше. Выстрелил один раз, вышиб мозги и исчез, пока жертва ещё не поняла, что уже умерла.

Чор уселся на край стола, отодвинув локтем несколько упаковок с патронами для «Суворова», и начал болтать короткими ножками, будто мальчишка в учительской. Его синие пальцы, покрытые мелкими шрамами от пороховых ожогов и порезов, взяли один из магазинов, повертели его в руках, оценивая вес и баланс. Потом он провёл ногтем большого пальца по краю горловины, проверяя заусенцы — этот маленький, почти ритуальный жест, казалось, успокаивал его, приводил мысли в порядок. В полумраке оружейной его кожа отливала фиолетовым, а вертикальные зрачки сужались и расширялись, подстраиваясь под тусклый свет керосиновой лампы.

Зоргхи, при всей своей храбрости и упрямстве, не были приспособлены для того, чтобы вломиться в строй и рубиться до последнего в штыковой атаке. Рост и телосложение для линейной пехоты неподходящие. Тяжёлый доспех и ближний бой чаще работали против них, чем наоборот. Даже в отрядах Легионов это понимали. Зоргх почти всегда полезнее на дистанции, чем в рукопашной.

Зато у зоргхов имелись качества, которые в Единстве ценились куда чаще, чем пафосная героика. Они народ преимущественно подземный, и селились в глубоких пещерах и тоннелях, выращивали мяс-грибы и светящийся мох, а на корм животным использовали неприхотливые грибные культуры. Такой образ жизни учит двум вещам: видеть в полумраке и не шуметь там, где шуметь нельзя.

Поэтому, когда зоргх оказывался на поверхности и в составе чужого отряда, его чаще всего ставили ночным наблюдателем, разведчиком или снайпером. Малый рост этих подземных жителей облегчал боевые действия из укрытий. То, что для человека было плохой позицией, для зоргха часто оказывалось уже полноценной лежкой. А глаз у них цепкий, и это не поэтическая метафора. Иногда в группе прямо говорят, что зоргх видит дальше и точнее остальных.

В бою зоргхи стреляют без суеты и без лишнего геройства. Их стиль простой и в то же время очень и очень эффективный. Залечь, выждать, выбрать цель, снять цель, сменить позицию, пока по тебе не открыли ответный огонь. Проблема с зоргхами только одна — те, кто управляет, наводит, колдует, командует, тот просто мешает всем без исключения зоргхам жить сильнее остальных, если, конечно, он сам зоргхом при этом не является. И да, любят эти коротышки такие позиции, где есть обзор и где можно максимально оттянуть момент, когда враг доберётся до тебя чтобы ткнуть штыком или рубануть мечом.

В Легионе отдельные «команды зоргхов» обычно не держат одним большим подразделением. Гораздо чаще их делят на небольшие группы — пары или тройки и прикрепляют к более крупным подразделениям, как союзные контингенты. Так проще встроить их в общий план, а сам зоргх не остаётся один. Если ситуация внезапно скатывается в ближний бой, всегда есть кому его прикрыть.

Репутация зоргхов в отрядах всегда двойная. С одной стороны, это те самые «коротышки», над которыми шутят. С другой, эти же шутники обычно быстро начинают говорить тише, когда понимают, что их жизнь реально держится на том, как точно зоргх работает с винтовкой и насколько вовремя он замечает угрозу. Встречаются среди них стрелки уровня «один на тысячу», как Чор Комач, нередко.

Второй талант зоргхов, из-за которого их терпят даже самые ворчливые, это еда. Сами зоргхи любят уют, тепло и хорошую пищу, и это часть их культуры, а не «прихоть одного конкретного коротышки».

В отрядах нередко выходит так, что один и тот же зоргх днём прикрывает с дистанции, а вечером заведует котлом. И, что особенно раздражает окружающих, обычно у него получается. Есть даже конкретные примеры, когда зоргха одновременно описывают как отличного стрелка и человека, который умудряется готовить так, что «каша из топора» внезапно становится похожей на нормальную.

Любовь к еде, как водится, ведёт и к третьему «таланту». Зоргхи отлично умеют «находить» провиант и полезные мелочи. Иногда это реально добыча и хозяйственность, иногда мелкое воровство, а иногда уже откровенная контрабанда. В армейском и отрядном фольклоре это сформулировано прямолинейно: «перестанешь воровать всё, что плохо лежит и не приколочено гвоздями к полу».

Отдельная тема: ведьмин корень. Неоднократно известны случаи, когда зоргхов пытались брать за торговлю этим дурманом, и это уже не шутки и не «ой, случайно нашёл». Партии этого наркотика, которым зоргхи торгуют, как горячипми пирожками могут быть феноменально большими.

Итог простой. Зоргхи не созданы для лобовой войны, но они идеальны там, где решают глаза, терпение, укрытие и точный выстрел. А ещё они делают так, чтобы отряд не превратился в голодную злую толпу, потому что горячая и вкусная еда чаще важнее лишнего патрона.

— Понял, босс, — ответил он наконец, не поднимая глаз от магазина. — Всё ясно как древо-день. Правда, есть одно «но». У тебя сейчас лицо... такое особенное лицо. Знаешь, какое? Как будто уже сказал «А», уже почти сказал «Б», и сейчас, по всем законам жанра, должен выдать сюрприз. Скажем так... Лицо, предваряющее слова «а ещё...». Я угадал?

Я не стал отвечать. Просто открыл Скрижаль. Пространство передо мной, на уровне глаз, словно помутнело, и в этой дымке проступили очертания — серебристый, холодный, нечеловеческий интерфейс вспыхнул в сознании больше, чем в глазах, заставив кожу на предплечьях покрыться мурашками от знакомого холода. В маленькой комнате вдруг стало тесно, будто в неё вошёл кто-то третий, огромный и безмолвный, чьё присутствие ощущалось давлением на барабанные перепонки. Я провёл взглядом по мерцающим руническим глифам и выбрал тот самый, что принёс вчера Большой Ух после ночной вылазки — принёс как трофей, как доказательство своей полезности и как немое, но красноречивое напоминание, что даже слепой грызун, если правильно его использовать, может принести больше пользы, чем иной раззолоченный, кичащийся родословной дворянин.

Я сосредоточился на Руне. Заклинание. Ранг — Бронза. Название: «Воздушное Лезвие». Ощущение было странным — будто в кармане лежит нечто живое, дышащее, готовое в любой момент вырваться на волю.

— Открой Скрижаль, — приказал я.

Когда Чор сделал, как я сказал, перекинул ему её прямой передачей — без пафоса, без церемоний, как передают патрон или кусок хлеба в окопе.

— Это теперь твоё...

Он перестал улыбаться. Маска шута сползла мгновенно, как будто её и не было, обнажив лицо профессионала, который вдруг столкнулся с чем-то, выходящим за рамки привычного торга. Он всегда становился таким — сосредоточенным, серьёзным, почти безэмоциональным — когда дело касалось настоящих вещей. Деньги, обещания, даже смерть не могли его заставить быть серьёзным, но оружие и силы в чистом их виде заставляли его молчать и думать.

— Моё? — переспросил он без интонации, будто проверяя вкус незнакомого вина на языке. — Это... как? За что, босс?

— Не спрашивай «как», — оборвал я его, чувствуя, как усталость накатывает волной, но отгоняя её волевым усилием. — Теперь она твоя. Это настоящее боевое заклинание. Используй его только в крайнем случае. Потому что меткость, с которой ты стреляешь, и есть настоящая магия — та, что не требует Звёздной Крови и не оставляет её следов, указывающих на тебя.

Он наконец поднял на меня глаза. В них не было ни благодарности, ни восторга — зоргхи, несмотря на то, что очень на людей похожи, как это делают люди, благодарить не умели. В его взгляде читался только холодный, проникающий анализ, будто он взвешивал не Руну, а сам факт моего решения, пытаясь понять, какой долг теперь висит на его шее. Чор кивнул — коротко, без лишних жестов.

— Руна создаёт что-то вроде силового поля, — объяснил я коротко, опираясь ладонями о край стола и чувствуя под пальцами холод металла. — Формирует сфокусированную, невидимую кромку, дальность примерно до пятидесяти метров. Скорость формирования — мгновенная. Звук — тише шёпота. Потребление Звёздной Крови — умеренное. Откат почти мгновенный. Идеальна для тихой работы. Когда нужно убрать часового, не дав ему пикнуть. Перерезать трос или верёвку. Вскрыть замок или уплотнитель бесшумно. Как нож, который сам режет, а тебе остаётся только направить его лезвие.

Чор закрыл свою Скрижаль. Потом снова открыл, посмотрел на новую Руну, будто пытаясь прочесть в её глифах скрытый подтекст, ловушку или условие, которое я утаил. Но, конечно, всё было чисто. Его пальцы непроизвольно сжали край стола — единственный признак внутреннего напряжения.

— И что я должен отдать взамен? — спросил он начисто, без обиняков, как настоящий торговец. — Обычно ты, босс, так просто подарки не раздаёшь. Особенно такие. В моём мире за подобное просят руку, ногу или клятву крови. Что от меня ждёшь?

— Ты уже расплачиваешься, Чор, — сказал я тихо, глядя ему прямо в узкие зрачки. — Ты расплатишься этой ночью и следующей, и через ночь. Своей точностью, хладнокровием и жизнью, если понадобится. Этого достаточно. Больше я ничего не требую. Просто хочу чтобы ты оставался как можно дольше живым.