Звёздная Кровь. Изгой

01. Катастрофа

Пустынные отсеки исследовательского крейсера «Эгир» были заполнены только басовитыми резкими тревожными звуками.

Ёлки-палки!

Да это не звуки, а баззер боевой тревоги! Едва я это осознал и разлепил глаза, вбитые в подкорку рефлексы заставили меня заорать:

– Кто старший по званию? – но вышел лишь слабый жалкий хрип.

Ответом было молчание. Только красные аварийные огни тревожили всё ещё не пришедшее в норму зрение. Сфокусировать картинку не получалось.

Я в капсуле. Да… Точно. Вроде со зрением стало получше, а вот прозрачный колпак моей капсулы либо должен быть таким матовым, либо основательно запотел. Из-за этого я не видел происходящего снаружи, а лишь различал мутные контуры предметов. Кроме всего прочего, я пристёгнут к ложементу, ни отстегнуться, ни сесть. Дёрнулся. Вышло вялое трепыхание. Комом к горлу подступила паника, именно адреналин заставил меня на автомате крикнуть:

– Когитор?.. Когитор! – и снова я слышу сип, а не нормальный голос. – Немедленный отчёт!

Но вместо ответа когитора прямо по остеклению капсулы побежали угловатые казённые красные буквы:

“ТРЕВОГА! ТРЕВОГА! ТРЕВОГА!

ОТКАЗ КОГИТОРА! СБОЙ НАВИГАЦИОННОГО МОДУЛЯ! СБОЙ АВТОПИЛОТА!

АВАРИЙНЫЙ РЕЖИМ ПОСАДКИ! РУЧНОЕ УПРАВЛЕНИЕ АКТИВИРОВАНО!”

Превозмогая тошноту, слабость и головную боль, я рыкнул:

– Как старший по званию принимаю командование на себя! Активировать ручное управление!

Но мой приказ обернулся жалким сипением.

Корпус корабля вибрировал, и эта вибрация затрагивала капсулу. Космические корабли не трясёт!

То, что происходило вокруг, было очень плохим знаком. В космосе нет колдобин, ям и плохих дорог. Каждый толчок обычно означает встречу с астероидом, ну а вибрация… Вибрация может говорить об аварийном разгоне, уклонении или торможении. В данном конкретном случае я бы поставил на аварийное десантирование.

Я сам задал себе вопрос: “Почему? Почему десантирование?”

Но ответить не успел: от запредельной перегрузки потемнело в глазах. Уже уходя в беспамятство, я уловил, как мою капсулу закрыл ребристый лист брони. Вдруг наступили тишина и ощущение свободного падения.

В сознание меня привёл мощный удар. Капсула получила такой пинок, что перед глазами поплыли красные круги, а в ушах зашумело, но в этот раз я не потерял сознание.

Заметались панические мысли: “Где я?! Что случилось?!”

Капсулу закрутило без вибрации, но от этого не стало легче, потому как вращательный момент был запредельно сильным. Однако ситуация прояснилась.

Я падаю! Я падаю привязанным к узкому ложементу в гибернационной капсуле.

Какофония звуков внезапно оборвалась, я почувствовал толчок снизу. Неожиданно броневые пластины, закрывавшие полупрозрачный колпак надо мной, разлетелись в стороны, а следом за ними сорвало и сам колпак. Широкие оранжевые ремни слетели с моего тела, и меня выбросило вовне.

Почему-то внутренне приготовился к тому, что меня выбросит в открытый космос. Многие ошибочно предполагают, что человек должен моментально замёрзнуть. Это обоснованное опасение, но – нет. В космосе холодно, но очень низкая плотность вещества. Чем выше температура тела, тем быстрее движутся молекулы. Чем медленнее движутся молекулы, тем ниже температура. При столкновении быстрых молекул с медленными теряется их скорость и передаётся часть силы, при этом горячее тело остывает, а холодное нагревается. Из-за низкой плотности вещества, даже при экстремально низкой температуре абсолютного нуля, царящего в открытом космосе, тело будет остывать очень медленно.

Про взрывы из-за разного давления тоже бред, как и про обгорание до хрустящей корочки. Человек в безвоздушном пространстве всегда погибает от удушья. Слабый дыхательный аппарат человеческого организма не держит воздух внутри. Весь кислород вытянет в космос очень быстро, а потом жизнь исчисляется полутора минутами или около того. После сознание затуманится от недостатка кислорода – и, в общем-то, всё. Если человека из космоса не вернуть через девяносто секунд – это смерть.

Отчего-то подспудно я ожидал именно такой трагичной, но стремительной развязки. Поэтому удивлению моему не было предела, когда с трудом удалось вдохнуть. Но радость была мимолётной. В воздухе меня закружило и закрутило вокруг оси. Из капсулы меня выбросило по изломанной траектории. Это было никакое не десантирование, а натуральная катастрофа. Корабль, на борту которого я куда-то летел, терпел бедствие. Оставалось только молиться, чтобы мой последний шанс на выживание сработал как надо.

Не успел подумать толком об этом, как раздался хлопок и меня с силой дёрнуло вверх. Раскрылся парашют! Впору было бы засмеяться от переполнившей всё существо радости, но меня скрутило в рвотном позыве. Желудок был пуст. Я изверг из себя только несколько сгустков желчи, оставившей после себя лишь мерзкий привкус на языке и нёбе. Когда приступ, наконец, закончился, удалось немного осмотреться.

Всё, что я увидел, вызвало у меня больше вопросов, чем дало ответов. Насколько хватало взгляда… подо мной простиралась заснеженная равнина. Внимание сразу приковывали к себе несколько исходящих паром источников, чем-то напоминающих гейзеры. Это указывало на то, что на данной планете идут активные вулканические процессы.

С одной стороны на горизонте угадывалась горная цепь, за которой было видно мощное золотое сияние, чем-то отдалённо похожее на рассвет или закат. Но я вроде видел невнятное свечение в зените. Что это, если не звезда? Проверить было просто. Я задрал голову и чуть не ахнул. Надо мной веретенообразное светило испускало тусклый холодно-голубой свет, но не тот весёленький, каким кажется голубизна чистого неба, а совсем недружелюбный, жёсткий и колючий. Да и форма светила в зените была необычной, напоминавшей длинное вертикально рассекающее небо “веретено”. Центральная часть не уступала Солнцу по размерам, но значительно проигрывала в яркости, сужавшиеся продолговатые и острые концы «веретена» тянулись чуть ли не на треть небосвода.

Да, я не был уверен в точности своих наблюдений из-за всего случившегося только что, но суть от этого не менялась. А в чём суть? В том, что глаза меня не подводят, – на небосводе две звезды. Ни одно из этих небесных тел не может быть планетой-гигантом, как Юпитер или Сатурн. Голубое «веретено» – из-за его формы, не подходящей для планеты, а то, что возвышалось над горами, – из-за излучаемого им количества света.

Всё ещё пришибленный и дезориентированный, я не сразу понял, что привлекло моё внимание, а потом парашют опустился ниже, и стало не до того. Пришлось выбирать место для посадки. Ослабшие руки и ноги слушались меня с таким скрипом, словно я не молодой мужчина, отобранный в экипаж корабля, а двухсотлетний дед.

Сгруппироваться было сложно из-за текущего состояния, но я не боялся встречи с твёрдой поверхностью. Не было воспоминаний, как и что надо делать, но я был уверен, что не просто знаю, как нужно, а многократно это повторял на практике, пока те, кто меня тренировал, не убедились, что я прыгну с любой высоты, в любом состоянии, при любой погоде и успешно без травм приземлюсь.

Прикинув силу и направление ветра, выбрал курс и начал держаться его, полностью сосредоточившись на прыжке, выбросив любые чудеса из головы. Если я разобьюсь в лепёшку или переломаюсь, какое дело мне будет до загадок вселенной? Правильно, никакого. Поэтому всецело сосредоточился на текущей проблеме.

Я определил, откуда дует ветер, и сделал всё верно – правильно поставил ноги, а держал я их под углом в тридцать градусов к оси тела на автомате: просто иное положение казалось мне неуместным. Плотно прижал подбородок к груди, приземлился на обе стопы и упал, чтобы погасить инерцию. Однако… Однако у самой поверхности ветер изменил направление.

Долбаные гейзеры!

Эти “кипятильники” грели воздух и выбрасывали в атмосферу тонны пара. Каких-то иных объяснений перемены направления ветра у меня просто не имелось. Увы, серьезно корректировать курс уже было поздно. Успел лишь незначительно его подправить перед самой встречей с поверхностью. Пятой точкой я уже ощущал, что приземление будет жёстким, но страха или паники не было, словно это рядовая для меня ситуация, к которой был готов.

Это я такой отмороженный или, правда, ситуация не так уж и страшна?

Полностью погасить горизонтальную скорость с помощью передних лямок парашюта не удалось; я внутренне приготовился к удару и сразу же после него завалиться набок. Других вариантов затормозить и не переломаться попросту нет… Или я их не помнил из-за амнезии.

Удар! Я завалился набок.

Оранжевый купол парашюта рванул порыв бокового ветра. И всё могло бы быть неплохо, если бы я упал в снег. Но это был не безобидный сугроб, а слой кристаллической соли. Несмотря на то что форменный комбинезон достойно выдержал испытание, моё тело почувствовало каждый кристалл через тонкую ткань.

Как я мог так ошибиться?

Мои руки отработанным движением бросили клеванты, я даже не попытался затормозить, а нащупал пальцами ремни сбруи, крест-накрест стискивающие грудь, и ударил кулаком по кнопке экстренного сброса парашюта. Выскользнув из упряжи, избавился от постоянного давления и наконец-то впервые смог спокойно выдохнуть за сегодняшний день.

02. Жёсткая посадка

Голова болела. Прямо-таки раскалывалась. Правое колено и спина в районе лопаток были травмированы. С коленом и спиной непонятно, зато с головой всё было ясно: меня так швыряло, что спасибо за то, что она вообще не оторвалась от тела. «Голова – это кость. Болеть там нечему», – говаривал мой отец, выпячивая нижнюю челюсть, и каждый раз весело и заливисто хохотал этой своей шутке. Отец… Мимолётно в памяти всплыл мутный и расплывающийся образ сидящего на берегу реки крупного мужчины в спортивном костюме и с удочкой. И всё. Никак не вспомнить деталей. Ни имени, ни фамилии – ничего. Белый шум. На секунду стало страшно оттого, что память ко мне может больше не вернуться. Это равносильно смерти личности. Весь опыт от прожитой жизни пойдёт прахом. Я ведь даже имени своего не помню! Глядя на голубое “веретено” в небе, захотел завыть от отчаяния.

Где я?! Кто я?!

И я завыл бы и зарычал, если бы не пришло осознание, что вот так валяться на холодном совсем не полезно и пора уже шевелиться. Да, это был не снег… Совсем не снег, но кристаллы соли вытягивали тепло через тонкий комбинезон. Для полного комплекта не хватает только застудить почки, и тогда точно моё пребывание в этом «неизвестно где» будет невероятно насыщенным. Вот как так?! Помнить, что грозит, если застудить почки,но не знать своего имени?

Может быть, имени я своего не помнил, но прекрасно понимал, что у меня нет ничего, кроме этого парашюта, сейчас от меня медленно, но неотвратимо улетающего. И если я не заставлю подняться своё избитое тело, то не будет и спасательного купола. И останусь с голой… Хм… ну предположим, грудью на… в… Бес его знает где. Ощупал себя руками. Вроде переломов не обнаружил и поднялся. Колено тут же хрустнуло, напомнив о себе, а спина заныла. Пока, прихрамывая, ловил и прижимал ткань парашюта к соляной равнине, накрыла мысль: они все мертвы…

Я не один ведь летел на… А на чём? Нет. Никаких ассоциаций, лишь убежденность, что через А-пространство могут перемещаться только большие корабли с немалым экипажем. Где они всё? В смысле эти самые члены экипажа. Почему-то не было твёрдой уверенности, что если спасся я, то они тоже должны были спастись.

Погибли? Вероятность этого очень высокая. Та же самая непонятная интуиция. Пока, кряхтя и охая, складывал оранжевую тончайшую ткань купола, я настороженно поглядывал по сторонам, но белая равнина вокруг меня была уныла и безрадостна. Уже заматывая стропами скатку с парашютным шёлком, обратился к памяти снова.

Должно же быть хоть что-то!

Как меня зовут?

Мой возраст?

Звание… Звание? Звание! Кажется, я служил на космическом флоте и… Звание?! Номер части? Нет!

Имя? Как моё имя?!

Кто я? Где я родился? Кто члены моей семьи?

На этот раз я уверенно подумал об отце, но почему-то отчётливо и ясно увидел образ женщины. Хотя нет. Даже девушки. Светлые волосы цвета спелой пшеницы, тёплые голубые глаза, мягкие черты, нежный овал лица. Кто она? Мать? Сестра? Жена? Кузина? Внучатая племянница? Тёща?

Не могу вспомнить. Только звонкая и равнодушная тишина внутри черепной коробки и головная боль, грозившая взорвать череп изнутри. Я зажмурился, но абсолютно никаких образов или ассоциаций в сознании не возникло. Мой мозг работал, кажется, я даже услышал скрип шестерней, но, увы, там внутри было темно и пусто. Расстроило ли это меня? Пожалуй, да. Заставило паниковать? Нет, но я точно на грани. Однако провалы в памяти меня почему-то не удивляли. Словно я обладал каким-то предзнанием, что это как раз нормально, в отличие от всего остального.

Не должно быть таких катастроф в наше время. И затяжных прыжков с парашютом прямиком из капсулы гибернации. Мне было абсолютно ясно, что пошло что-то очень сильно не так. Если спасатели за мной прилетят, то поиски терпящих бедствие они начнут от приземлившихся капсул. А что это значит?

Только то, что мне необходимо разыскать ту самую капсулу, из которой меня выбросило, рефлексии можно предаться по дороге. И я зашагал по белой равнине, привольно раскинувшейся во все стороны вокруг. Если бы не пар от гейзеров, так подсуропивший мне при посадке, то было бы легко заблудиться и потерять направление в этом сюрреалистическом ландшафте. Шагалось легко, под ботинками при каждом шаге хрустели кристаллики соли, превращаясь в пыль. Им вторило хрустом иного рода моё повреждённое колено, боль в спине и ноге не усиливалась, но и не проходила, внося свою лепту в и без того неидеальное состояние.

Если ориентироваться по внутренним ощущениям, то я шагал со свёрнутым парашютом за спиной несколько часов. Было совсем не жарко. Я бы сказал, градусов десять тепла, если по Цельсию. С той стороны света, что была поглощена тьмой, дул ветер, также бывший нетёплым. Хорошо ещё, комбинезон не продувался.

Вскоре начало стремительно темнеть. Однако о том, чтобы встать лагерем и устроиться на ночлег, не могло быть и речи. У меня нет ни топлива для костра, ни самого костра, ни постели, ни даже пня, чтобы на него присесть и дать отдых ногам. Да и не располагала погодка к тому, чтобы рассиживаться.

Я прошёл ещё немного и до того, как совсем стемнело, увидел, что один из столбов пара от гейзеров состоит не из пара, а вполне себе из дыма. Направление, которое я для себя определил, как то, куда грохнулась моя спаскапсула. И это было не просто странно, а совсем уж выходило из ряда вон. Аварийные посадочные модули не горели и не падали. Их единственной задачей было доставить человека на поверхность ближайшей планеты живым, поэтому проектировались и строились они с избыточным запасом прочности.

А то, что я наблюдаю, хоть и не тянет на полноценный пожар, но похоже на горящую и чадящую жирным чёрным дымом спасательную капсулу.

Накатило такое чувство безысходности, что захотелось лечь на белую соляную равнину, закрыть глаза и просто тихо умереть. Что это получается? Корабль, на котором я летел, был повреждён, а вместе с ним и мой посадочный модуль? Или меня сбили уже здесь, на этой планете? Мысль обожгла близким ощущением опасности. Против воли, я обернулся и осмотрелся.

Подкрадывающихся ко мне со спины врагов я не обнаружил. Как и несколько часов назад… вокруг меня не было ни души, ни зверя, ни насекомого, ни травинки. Возникал закономерный вопрос: куда я попал? Вся планета такая? Или это мне «посчастливилось» угодить в какую-то особо неприветливую область? Если вся планета такая, откуда тогда кислорода столько? Ведь с самого прибытия сюда я ни разу не испытал трудностей с дыханием. Насколько я знал и помнил – кислород вырабатывают зелёные растения, потребляющие углекислоту. Надежда шептала, что это значит, где-то должны быть пышные джунгли или, на худой конец, тайга, что тоже не худший из вариантов. Пессимизм же возражал, что для насыщения атмосферы кислородом достаточно и зелёных водорослей в океанах, а вся остальная поверхность планеты может оказаться вот такой унылой соляной пустошью без единого чахлого кустика.

Когда совсем стемнело, упрямо продолжил свой путь. На равнине негде было споткнуться, а огонёк горящей капсулы стал моим маяком во мраке, который не был кромешным из-за так и продолжавшего висеть в зените ненормального синего солнца. Оно, словно прибитое к небосводу гвоздём, так и не двинулось с места. Наконец, удалось разглядеть форму светила. Никакое это не “веретено”, как показалось мне с самого начала, а вполне себе даже игла, пронзавшая овал или чуть вытянутое кольцо.

Поломав голову над очередной загадкой, я поднялся со скатки парашюта, на которой сидел, давая отдых ногам, и пошёл дальше. Голубоватое сияние светила делало ночь больше похожей на прозрачные лиловые сумерки.

Что это такое? Я про небесные тела такой формы ничего не знаю. Или знаю, но просто забыл? Странностей добавляло то, что голубой свет источали только кольцо и игла, а внутри овала царила ночь не светлее, чем окружавшая меня.

03. На рассвете

Топать пришлось до первых лучей. Когда забрезжил рассвет, ноги меня уже еле несли. Впору сказать, что я уже плёлся. То, что в самом начале выглядело плёвым расстоянием, обернулось серьёзнейшим испытанием выносливости. Вроде бы я и парнем был, здоровьем не обиженным, и силы в себе чувствовал, но всё пережитое накануне выбило из колеи. Перенесённый стресс и травмы сыграли свою роль. Голова не проходила, а болела всё больше и больше, колено стреляло болью при каждом шаге. Уже чего-то одного вполне достаточно, чтобы привести в небоеспособное состояние кого угодно, а у меня вдобавок ко всему ещё, не переставая, ныла спина.

Из-за своего разбитого и больного тела не сразу сообразил, что меня так напрягло в этом рассвете. И только почти дойдя до самого места крушения, я понял: заря занялась там, где вчера был закат. Почему-то именно это обстоятельство меня не удивило совсем. Я столько уже на этой планете увидел разного и странного, что способность к удивлению атрофировалась. Складывалось впечатление, словно всё это не со мной происходит. Моё дело – просто идти к цели.

Где-то в глубине себя я знал, что это такой специальный защитный механизм психики, выработанный миллионами лет эволюции нашего вида. Ты попадаешь в очередную задницу и отстраняешься от окружающей действительности, чтобы пережить всё и не сойти с ума. Сознание воспринимает всё и принимает адекватные и правильные решения, но тебе кажется, что всё это происходит не с тобой, а с другим человеком, например, персонажем книги или актёром из фильма. Давление эмоций на психику снижается, ведь всё это приключается не с тобой, верно? Ты просто всё видишь со стороны, а не переживаешь в опыте лично.

Насколько я помнил, беспокоиться о расстройствах мне было рано. Лёгкая отстранённость от творящегося со мной дерьма сейчас шла только на пользу, главное – следить за тем, чтобы этот “корабль” не отплыл в бурные воды психопатии и не бросил “якорь” в порту психической патологии.

На горизонте виднелись какие-то невнятные сопки, к которым имеет смысл отправиться, так как они не выглядели покрытыми белой солью, но… первым делом надо дойти до разбитого посадочного модуля.

Обнаружить место падения было несложно, даже когда огонь погас, остался хоть и жидкий, но столб дыма.

Уже издалека было понятно, что вряд ли обрадуюсь увиденному. Я и не обрадовался.

Сигарообразный аварийный посадочный модуль до последнего пытался выправить курс и сесть нормально. Об этом говорил острый угол посадки. Как я это понял? По посадочному следу. Борозда тянулась больше пяти километров. Вдоль тормозного пути валялись разновеликие металлические обломки различной формы.

Когда я дошёл до самого аппарата, то увидел в задней части капсулы, там, где располагались двигатели, зияющую оплавленную пробоину, судя по всему, сквозную. Из неё до сих пор тянулась небольшая струйка дыма.

Сложно справиться с посадкой, если тебя лишили двигателя. Автоматика сделала всё верно – посадила спасательный модуль «на брюхо». Сомневаюсь, что я бы справился с посадкой лучше в данных обстоятельствах.

Я перебрал в голове события, предшествовавшие моему появлению на этой аномальной планете: экстренное пробуждение, удар, взрыв, катапультирование… И вот перед моими глазами сквозная дыра в задней части фюзеляжа. Меня хотели убить во сне с помощью неизвестного технологичного оружия. Это никакая не авария, а намеренная попытка сбить меня в идущей на посадку капсуле.

Ситуация прояснилась – это плюс.

Я не знаю или не помню, что мне нужно делать при таком раскладе, – это минус.

Аккуратно спустившись в воронку, я отыскал обитаемый отсек. Он почти не пострадал ни во время обстрела, ни во время аварийной посадки, ни в последующем пожаре. Неудивительно. Это сверхнадёжная спаскапсула. Тут меня ждало разочарование. Внутри меня встретили ребристая пласталь, вывороченные панели приборов, из оголившихся гнёзд висели оборванные пучки проводов и чудом сохранившийся скелет ложемента. Я улетел в одну сторону, колпак кабины – в другую, а капсула полетела в третью. Глупо было надеяться найти тут хоть что-то полезное.

Память, на которую последнее время я не очень-то надеялся, подсказывала мне, что тут должен был храниться бортовой журнал когитора, который в состоянии пролить свет на текущую мрачную ситуацию с крушением корабля, и чёрный ящик аварийного модуля, где, возможно, содержались сведения о врагах, обстрелявших меня. И первый, и второй вопрос интересовали меня чрезвычайно. Также было бы неплохо получить доступ к передатчику и аварийно-спасательному набору.

Всё было утрачено… А может, и нет. Я заглянул под ложемент и обнаружил в специальной нише кейс с искомым. В руках у меня был пласталевый контейнер оранжевого цвета. Быстро осмотрев его, заметил простейшие, но надёжные защёлки, которые тут же и вскрыл. Внутри находились два предмета. С минуту я смотрел на них с недоумением. Я, конечно, многое ожидал тут увидеть… Но чем могут быть полезны в моей ситуации два браслета, надёжно закреплённых в специальных пазах?

Видимо, я что-то просто не помню… Иначе какой в этом смысл? Украсить себя и погибнуть во цвете лет красивым? Может, именно поэтому я и решил надеть чёрные пласталевые браслеты с квадратным утолщением вроде экрана? Что-то это всё мне напоминало, но я никак не мог ухватить за хвост кружившую мысль, пока не подогнал размер “оков” под свои руки. После этого мне показалось правильным надавить на точку активатора и…

Экран устройства оказался голографическим. Над квадратным утолщением замерцали, а потом и обрели краски пиктограммы, размещённые в своём сегменте на круге.

Память расцвела букетом воспоминаний, быстрыми уверенными движениями пролистал малозначимые для меня сейчас функции вроде часов, календаря, записной книжки, калькулятора, выбрав для себя самую важную – «криптор», представлявший собой экстрамерное хранилище.

Что такое экстрамерность? Всё, что я помнил, – это когда внутренние физические размеры объектов больше размеров данных объектов снаружи. Как обращаться с этой диковинной техникой, вспомнилось на уровне памяти тела, а принципы, на которых работал мой криптор, – нет. Какие-то смутные воспоминания, где фигурировали объяснения вроде того, что это искусственная складка пространства, но это никак меня не приближало к пониманию самого явления.

Имеющаяся текстовая информация гласила, что в хранилище доступно шестнадцать ячеек, максимальная допустимая грузоподъёмность – восемьсот килограмм, доступный объём – 1.44 кубометра. И таких у меня два, один на левую, а второй на правую руку.

Внешне это выглядело как проявившийся в воздухе куб, поглощавший свет, потому казавшийся чёрным. Смело прикоснувшись к нему, я активировал его и уверенно достал маленький, но от этого не менее ценный предмет. На моей руке развернулась цепочка с двумя плашками. Поднеся их к глазам, я прочёл:

«Российская Федерация, Титан, Байкал-17, 61 ОБРКП, Кирилл Губин, 11.01.2279, В+, православный».

«Православный» – моё вероисповедание, к гадалке не ходи. «В+» – группа крови, тут тоже всё ясно. «11.01.2479» – дата рождения. «Кирилл Губин» – это моё имя, что ж… очень приятно познакомиться. «61 ОБРКП» – обозначение воинской части. Я был почти уверен, что это расшифровывается как «61-ая отдельная бригада космической пехоты». «Байкал – 17» – сомневаюсь, но, мне кажется, это место моего рождения. «Титан» – это крупнейший спутник Сатурна и… Да, это планета моего рождения и проживания. Наверное, можно сказать – «малая родина». С остальным всё предельно просто и понятно.