А была ли жизнь?

А БЫЛА ЛИ ЖИЗНЬ?

                         повесть

Июль 2008 года, пять часов утра, сельский дом, рядом «двухэтажный» сарай. Нижний «этаж» сарая – скотный двор, где соседствуют две взрослые коровы и два бычка, один однолеток, второй двухлеток, тут же рядом за загородкой жительствует хряк, на насесте куры с петухом, в углу утки. Верхний «этаж» – сеновал, и так называемые «антресоли», своего рода насест для людей, использующих его как туалет.

Призывно мычать начинает старая корова «Милана», через минуту к ней присоединяется молодая, ее дочь «Красавка». От дружного рева двух крупных рогатых животных проснулся, завозился и захрюкал в своей загородке хряк, закудахтали и захлопали крыльями куры, закрякало утиное племя… От совокупного шума в доме пробудилась от тяжкого сна пожилая женщина, фактически старуха, хозяйка всего этого «стада». Бесчисленное количество раз, вот так же по утрам, будила ее домашняя скотина, и она подскакивала, хватала подойник и бежала в хлев… Но сейчас что-то было не так. Приученный к ежедневному раннему подъему организм, на этот раз почему-то не хотел производить действия, которые выполнял ежедневно много лет: идти доить коров, выгонять их и бычков на выпас, собирать яйца, задавать корм хряку…

Екатерина Михайловна, пожалуй, впервые за свои шестьдесят девять лет после сна ощущала не усталость, нет… у нее совсем не было сил…

Нередко судьба сводит людей, которые вроде бы ну никак не должны встретиться, тем более связать друг с другом жизнь. Отец и мать Екатерины Михайловны являли собой тот самый пример. Ну, казалось бы, что может быть общего у рядовой и совершенно социально не активной бабы из муромского захолустья, и пробивного хохла-активиста, умудрившегося на заре советской власти и в комсомоле «засветиться», и в двадцать пять лет вступить в партию большевиков. Тем не менее, они встретились и поженились. Молодого коммуниста Михаила Ноздратенко в начале тридцатых годов «по зову партии» перебросили с его родной Украины в муромские леса-болота. В те годы для осуществления поголовной коллективизации частенько применялась такая «ротация кадров», ибо местные коммунисты не всегда с достаточной твердостью раскулачивали и загоняли в колхозы земляков-односельчан, особенно родню. Ну, а посторонние, тем более жаждущие отличиться, делали это куда легче и «качественнее». Миша Ноздратенко тоже поначалу рьяно принялся претворять в жизнь планы партии по проведению коллективизации в этой топкой глухомани. Но потом его пыл стал как-то угасать. И не то, что он кого-то пожалел, нет он с большевистской твердостью и спокойной совестью отбирал хлеб, скотину, дома, арестовывал, высылал на Север… Однако, он довольно быстро сообразил, что его стараний намеренно не замечает районное начальство, обходя как вниманием, так и поощрениями. Как следствие, несмотря на передовые показатели, за два года ударной работы он совершенно не вырос в должности, как был уполномоченным райкома, так и остался. По завершению коллективизации Михаил очень надеялся, что ему все-таки «дадут в удел» один из тех колхозов, что организовывались при его непосредственном участии, хотя бы самый паршивенький. Не получилось. Напротив, ему дали понять, что для должности председателя колхоза он и слишком молод, и будучи чужаком, не знает специфики местного сельского хозяйства. Тут до Михаила окончательно дошло, что в его услугах здесь больше не нуждаются, и будут рады, если он отбудет восвояси. Но в то время жизнь на Украине была совсем «не фонтан». После голода начала тридцатых годов там едва сводили концы с концами, да и усатый хозяин страны Украину не жаловал. Потому молодой коммунист Михаил Ноздратенко сделал все, чтобы задержаться на относительно благополучной для тех лет муромской земле. В первую очередь с этой целью он и женился на местной девушке. Так Михаил окончательно «окацапился», осел здесь, и в 1939 году у них с женой родилась дочь Екатерина.

Должность Михаилу, конечно, нашли. Какой же коммунист без должности? Хотя то оказалось совсем не то, на что он рассчитывал. Его поставили надзирать за местными угодьями, чтобы окрестные колхозники и железнодорожники не рубили государственных деревьев, не косили в лесу траву, не били зверя, не ловили рыбу в лесных озерах. Да, должность неважная и муторная, но она позволила Михаилу переждать на ней всю войну. Тем не менее, детей у них с женой все эти годы почему-то не было. То ли боялись заводить, когда вокруг все бабы без мужиков маялись, то ли нервное напряжение сказалось. Ведь не раз грозило Михаилу начальство, что если он не будет «рвать подметки», его уволят, снимут «бронь» и он здоровый мужик в цвете лет, как и все его ровесники загремит на фронт. И ничего не оставалось, он «рвал» эти самые подметки и благополучно досидел на своем «надзоре» до конца войны. А в 1946 году уже в более спокойной обстановке они родили второго ребенка, сына Николая…

Так в чем же странность того супружеского союза? Да в том, что уж больно они с женой разные были люди. Он обычный, можно сказать, рядовой карьерист, из тех, у которых есть одна общая отличительная черта – они на пути к своей цели готовы на все. А вот жена Михаила Антонина, она уродилась совсем другой. В основе ее мировоззрения лежал принцип: а что скажут люди? И постепенно пламенный проводник линии партии на селе стал к своей жене прислушиваться, советоваться, когда задерживал самовольных косарей или порубщиков: стоит ли документы оформлять в соответствующие инстанции и таким образом выписывать нарушителям путевку на зону. Но и здесь главную роль играло вовсе не то, что Михаила совесть мучила, просто он, наконец, окончательно понял – настоящей карьеры ему уже не сделать, так и будут его до пенсии использовать на самых нижних, неблагодарных фискальных должностях. Потому, уже в середине пятидесятых, используя наступившее послесталинское послабление, он уходит со своей надзорной работы и из Владимирской области перебирается поближе к столице, в Московскую, поселяется с семьей в полупролетарском, полукрестьянском поселке, где определяется на скромную профсоюзную должность. Михаил преследовал две цели, осесть подальше от тех кого он когда-то раскулачивал, ловил, разоблачал и в спокойной обстановке жить работать, поднять детей. Так делали многие бывшие активисты, оставшиеся «внизу» – они никогда не оставались встречать старость там, где их «подвиги» молодости хорошо помнили. Имелся, правда, у Михаила еще один вариант – уехать на родину. Так бы, наверное, и надо было поступать, но не догадался Михаил Назарович, что после Сталина, Украину не любившего, придет не Маленков, не Молотов с Кагановичем, а Хрущев. Ну, а Хрущев свою малую родину очень кохал и всегда ей втихаря «отрезал» лишку от общесоюзного «пирога». Тем более нельзя было представить, что за Хрущевым придет Брежнев, тоже родом оттуда, и Украина за довольно продолжительное время правления этих генсеков буквально расцветет. Тогда в середине пятидесятых такого поворота предвидеть было невозможно, и Михаил Назарович остался, в нечерноземной центральной России, которая при Советах вроде не голодала, но по-хорошему и сытой никогда не была.

                                    2

Катя унаследовала от матери сумасшедшее трудолюбие, от отца наплевательски-потребительское отношение к посторонним людям. Благодаря усидчивости она хоть и без блеска, но окончила восемь классов средней школы, поступила в финансовый техникум. Ее младший брат от матери не унаследовал ничего, ни трудолюбия, ни доброжелательности, он в основном пошел в отца, правда не имел его карьеристских наклонностей, рос себялюбивым, все и вся вокруг, что называется, «в упор не видел».

Михаила Назаровича по старой памяти время от времени «дергали», включали в общественные комиссии то по проведению различного рода ревизий, то на реквизицию незаконно накошенного сена или отъема сетей, которыми браконьерили отдельные жители поселка. Он не отказывался, но «подметки» уже не рвал. Да и жена постоянно напоминала: эти реквизиторы приехали и уедут, а нам тут с этими людьми жить. Так и шла, катилась под уклон сама собой жизнь неудавшегося карьериста в небольшом домике, на шестнадцати сотках не очень плодородной земли, где располагались, огород, сарай для скотины и сена. Конечно, горевал Михаил Назарович, что не сумел «подняться» в начальники, не могли радовать и письма с родины. Он не раз и в шестидесятые и в семидесятые ездил туда, гостил у родственников и воочию убедился, как по сравнению с Россией хорошо, сытно зажила Украина. Но возвращаться туда было уже поздно. Так что доживать пришлось в пасмурном и скудном Нечерноземье.

Екатерина с малых лет помогала матери по хозяйству. Ни отец, ни брат к скотине почти не подходили, разве что сено на зиму заготавливали. Катя и внешне уродилась в мать, невысокая, мосластая, ловкая, выносливая, на лицо некрасивая. Но мать «спасали» излучающие добро глаза и мягкий, покладистый характер. Потому, наверное, и ухажеров, желающих посвататься смолоду у Антонины было немало. А она вот почему-то выбрала приезжего, напористого уполномоченного Михаила Ноздратенко. Вернее, он ее выбрал, увидев, как безропотно и без устали вкалывает эта крестьянская девушка в колхозе, так же как на своем приусадебном участке, в то время как другие на колхозной барщине особо не упирались. Вот Михаил и сообразил, что и в семье она станет безотказной, послушной. Как в воду глядел. В своем доме коммунист Ноздратенко жил почти барином – с утра до ночи вьюном вертелась жена, делая даже мужскую работу, вплоть до колки дров, не говоря уж о женской.

Катя помогала матери и в школьные годы, и потом, когда на автобусе ездила в ближайший город на учебу. После окончания техникума она работала по специальности бухгалтером, но долго не могла удержаться на одном месте. Бухгалтер она была неопытный к тому же очень тяжело «въезжала» в эту работу, где требовалась определенная «живость ума», которая у нее отсутствовала напрочь. Потому ее сначала частенько увольняли и с предприятий, и с совхозов, пока она, наконец, с помощью отца, прочно не зацепилась в воинской части, базирующейся в райцентре. К тому времени она уже и бухгалтерского опыта поднабралась, пообтесалась. Отец видел, как тяжело дается дочери ее профессия и дал ей отческий совет:

– Катя, когда я тебя отправлял учиться на это дело, я думал, что у тебя будет постоянный хороший кусок хлеба. Но сейчас вижу, что ошибался. Ты такая же как мать, пахотный человек, а с деньгами дело иметь… тут же крутится надо, тебе это не дано. Потому, если не хочешь сгореть, никогда не бери казенных денег, у тебя не получится – сядешь. Екатерина и сама это понимала и всегда вела любую бухгалтерию честно, хоть иногда ох как хотелось… Так же честно она вела ее и в воинской части. Правда, когда она туда пришла, ей уже стукнуло тридцать лет…

Почему до таких лет не вышла замуж?… Как уже упоминалось, Екатерина не была красавицей, к тому же не унаследовала материнскую доброжелательность. И еще она оказалась совершенно не способной что-то или кого-то любить. Хотя, конечно, не одна она такая, но многие в первую очередь женщины и девушки это умело прячут, скрывают, благополучно выходят замуж, заводят семьи. Но Екатерина свой недостаток не умела прятать, это буквально читалось на ее лице, во взгляде, речи и поступках. У нее никогда не было ни одного парня, ни в техникуме, ни после, даже в воинской части, где всегда имелись холостые офицеры и прапорщики. В отличие от Екатерины ее брат женился, так сказать, без проблем и вовремя. Отслужив армию, он не захотел оставаться жить в бесперспективном поселке, в доме, где не имелось ни водопровода, ни центрального отопления. Хоть у Ноздратенок и было заведено, что большую часть работы по дому ломят мать с дочерью, но всю мужскую работу они просто не могли переделать. Приходилось и Николаю и сено заготавливать, и огород вскапывать, и дрова рубить и делать еще немало всяких сельских дел, что для него также как и для отца являлось мукой смертной. Потому он со спокойной совестью плюнул на отчий дом и поспешил перебраться из дальнего в ближнее Подмосковье, где устроился на почтовоящичный завод. Вскоре по направлению с завода он даже поступил в институт на вечернее отделение. Женился там же на девушке, работнице того же завода. Казалось, что жизнь у Николая, если оценивать ее по советским критериям, складывается очень неплохо.

А вот у Екатерины до самого 1975 года никаких изменений в ее сером существовании не намечалось. Утром на электричке на работу, вечером домой сменять уработавшуюся мать, с годами все более начавшую сдавать. А вот в 1975-м… Нет в тридцать шесть лет Екатерина замуж не вышла, она так и оставалась старой девой, но в ее жизни, тем не менее, произошел крутой поворот. Воинскую часть, где она работала вольнонаемной служащей, перебрасывали на строительство БАМа. Дело в том, что та часть была железнодорожной. «Стройку века» БАМ официально строили комсомольцы, но на самом деле им втихаря, но весьма существенно помогали военные и зеки. Во всяком случае военные, то есть железнодорожные войска, построили ровно половину той дороги, хоть про то тогда ни в одном СМИ даже не заикнулись. Екатерина могла бы и не ехать черти куда, она ведь не военнослужащая, но… Все дело в том, что в ней сидела одна, унаследованная невесть от кого страсть. Если отец выше всех благ считал власть, то к деньгам, их накопительству, он, как и положено истому коммунисты был весьма равнодушен. Тем более деньги как таковые не были «светом в окне» для ее матери. Главное чтобы люди не держали на тебя зла – таков был ее жизненный девиз. Брат тот тоже деньги ни зарабатывать, ни копить не умел. Тем более непонятно в кого здесь уродилась Екатерина – она испытывала почти патологическую страсть к накопительству денег. Она с каждой зарплаты откладывала их на сберкнижку, носила самые дешевые платья, обувь, зимнюю одежду, никогда не покупала естественных для женщины украшений, не пользовалась косметикой… Когда она узнала, что часть перебрасывают на БАМ и там будут платить зарплату помноженную на солидный коэффициэнт… Екатерина без раздумий согласилась ехать туда.

На БАМе пришлось не сладко, жить приходилось на колесах, в вагонах, терпеть зимой страшенные морозы, пургу, летом сырость и море мошкары… перед которыми подмосковные холода, метели и комары показались детской забавой. Многие вольнонаемные, также польстившиеся на высокие заработки вскоре бежали, не выдерживали солдаты, всячески уклоняясь от этой сумасшедшей службы-работы, вплоть до побегов и членовредительства. Офицеры и прапорщики тоже искали малейшую возможность, чтобы перевестись куда-нибудь подальше от «стройки века». Екатерина Михайловна все выдержала, десять лет «протрубила» на БАМе и в 1985 году окончательно вернулась домой, имея на книжке более двадцати тысяч рублей. На них можно было купить три автомобиля «Жигули», в то время как подавляющее большинство прочих советских людей могли лишь мечтать накопить к пенсии на один…

                                    3

За это время в родном доме Екатерины Михайловны произошло немало событий. Во-первых, едва выйдя на пенсию, не выдержала ударного домашнего труда, возросшего из-за отъезда дочери, мать – она умерла. Отец поспешил распродать всю скотину, ибо сам никакого хозяйства вести не собирался. Жил он на пенсию, вспоминая на досуге о неудавшейся партийной карьере, перелопачивая в уме, а чтобы вышло, если бы он тогда поступил не так, а эдак… Вся эта сослагательная философия, как правило, является питательной средой для возникновения желания призвать на помощь не находящему покоя сознанию алкоголь. Михаил Назарович стал прикладываться к бутылке. Когда дочь окончательно вернулась с БАМа, он уже пил по-черному… Брат… Николай институт бросил, едва осилив полтора курса. Одновременно и работать, и учиться – это для него оказалось слишком тяжело. Зато у него родилось двое сыновей, и он получил от своего предприятия квартиру. На своей работе он, тем не менее, что называется, особо не переламывался, в передовиках не ходил и зарабатывал так себе.

Вернувшаяся в родной дом, Екатерина застала дома почти спившегося Михаила Назаровича и наезжавшего время от времени, чтобы клянчить деньги у отца, а потом и у нее, брата. Она вновь устроилась на работу в одну из организаций в райцентре, где ей как «ветерану БАМа» сразу же доверили довольно ответственный бухгалтерский пост и стали величать только Екатериной Михайловной. При такой должности да еще с «не просыхающим» отцом дома, вновь заводить хозяйство было не с руки. Отец же выпросил у нее деньги на покупку «Жигулей». Используя свои старые связи, он срочно втиснулся в какую-то очередь и вскоре действительно приобрел автомобиль, желая хоть на старости лет поездить на машине. Когда-то он мечтал иметь персональную машину в придачу к высокой должности, которую ему так и не пришлось занять. Увы, и на этой машине долго поездить Михаилу Назаровичу не пришлось. В 1987 году на семидесятилетие советской власти, которой он «отдал» молодость, служил верой и правдой, и которая его, что называется, «кинула»… В общем, на праздновании седьмого ноября Михаил Назарович в очередной раз «злоупотребил», перебрал, в мертвецком состоянии был уложен в постель… и больше с нее самостоятельно уже не поднялся – его разбил паралич.

И металась Екатерина Михайловна между работой и парализованным отцом, успевая в холодное время утром протопить печку, накормить его завтраком… потом, когда приезжала вечером после работы, вновь топила печку и кормила родителя сразу обедом и ужином. Огородом тоже успевала заниматься, но на настоящее хозяйство, которым она очень хотела обзавестись, при таких делах, ни времени, ни сил не оставалось. Брат?… Брат приезжал изредка, как правило, с теми же

просьбами одолжить денег, но ни с отцом, ни с огородом, ни с чем другим он не помогал. Екатерина Михайловна, когда окончательно уяснила, что Николай одолженные у нее деньги отдавать не собирается, естественно перестала ему их давать. Отказалась она и передать ему «Жигули», которые тот, скорее всего, собирался «загнать».

Отец пролежал-промучился и промучил дочь два года, не понимая, за что так наказан. Как и полагается коммунисту он не верил в Бога, и искренне считал, что в жизни все делал правильно, вот только почему-то не повезло. С этим осознанием прожитой жизни он и умер в конце 1989 года. В этом ему как раз повезло – не дожил до полного крушения того во что верил, что любил, хоть и без взаимности.

Крушение советской власти Екатерина Михайловна восприняла спокойно. Ее неширокого кругозора тогда на рубеже 91-92 годов не хватило, чтобы предугадать какие катастрофические потери все это принесет лично ей. А уж когда в 92-94м и после, произошла такая инфляция-девальвация, что все те кто имел накопления в советское время, их фактически потеряли… Потеряла свои деньги и Екатерина Михайловна. По достижении пенсионного возраста в 1994 году она осталась почти без средств, одна, в старом доме и с «Жигулями» в гараже, которые не умела водить. Даже брат, когда она лишилась своих БАМовских денег, сожранных инфляцией, перестал к ней ездить. С работы ее не гнали, она могла продолжать получать там свою небольшую зарплату плюс пенсию и таким образом продолжать существовать. Так поступали многие «молодые» пенсионеры, если их не гнали с работы, цеплялись за нее до последнего.

Трудно сказать, что побудило Екатерину Михайловну на пятьдесят шестом году жизни в очередной раз все резко поменять. Может быть настолько отосточертела нелюбимая работа, может сообразила, что частным образом в несоветское время можно заработать намного больше. А может, доставшаяся от матери тяга к сельскому труду и то, что, несмотря на свой возраст, она сохранила много сил, здоровья (не пила, не курила, не рожала, никогда особо ни за кого не переживала…). Вообще-то у нее всегда было желание поработать полностью на себя одну. Да разве при таком отце и советской жизни это желание можно претворить в жизнь. Потому Екатерина Михайловна точно в срок ни днем позже вышла на пенсию, и на все что у нее тогда были деньги купила… корову. Навык обращаться со скотиной она приобрела еще с детства, но главное у нее было огромное желание, охота. Корова давала молоко, и она стала его продавать соседям и дачникам. В первый год «навар» получился небольшим. Но на второй она на все вырученные и пенсионные деньги прикупила еще бычка на откорм и продолжала продавать молоко, сметану, творог… На третий год Екатерина Михайловна прикупила второго бычка и забила первого, продав мясо. На вырученные деньги купила вторую корову, попутно завела кур и уток… Дефолт 1998 года ее фактически не коснулся, ибо к тому времени у нее было немного наличных денег, которые вновь пропали, ее деньгами было хозяйство, которое не обесценилось. Кроме всего прочего теперь она стала продавать и навоз, которого от двух коров бычков и птицы получалось немало. Она договаривалась с владельцами взрослых «дееспособных» бычков, платила им за то чтобы те «покрывали» ее коров. Таким образом, отпала необходимость покупать бычков, ее коровы телились через год и бычков теперь забивали каждый год: один двухлеток шел на мясо, второй однолеток оставался до следующего года. В 2001 году ко всему этому «стаду» добавился хряк, который откармливался в течении года и забивался к зиме вместе с очередным бычком и ему на смену покупался очередной поросенок на откорм…

Для всей этой скотины требовалось много корма, особенно сена, да и помощь тоже была необходима. Как пожилая женщина в одиночку справлялась со всем этим? Справлялась проявляя не только присущее ей сумасшедшее трудолюбие, но и крестьянскую сметку, которые не смогли нивелировать ни «коммуняка» отец, ни советская «коллективная» жизнь, ни БАМ… Прознав, что сестра стала «делать» неплохие деньги с ней вновь «задружил» брат. Он стал регулярно ее навещать, да не только один, но и с семейством. Естественно угощались родственники даровыми продуктами. Иногда они даже оказывали Екатерине Михайловне какую-то помощь, например, в заготовке того же сена на зиму, починки крыши, электропроводки…

Сыновья Николая целиком и полностью пошли в него. Как ему было не дано ни хорошо зарабатывать, ни копить деньги, так и им. Впрочем, в начале двухтысячных это можно было сказать лишь про старшего сына, который отслужив армию, на работу толком устроиться не мог и жил в основном за скудный родительский счет. Племянники вместе с родителями частенько ездили к Екатерине Михайловне. Все они не только там харчевались но и везли домой все что могли с собой увезти, особенно в конце года, когда забивались бычок, хряк, часть поголовья кур и уток. Таким образом племянники, как старший, который уже должен был зарабатывать сам, так и младший-старшеклассник, частично жили за счет тетки. Они тоже иногда вместе с отцом ей помогали, но то была разовая и крайне нерегулярная помощь. В основном она вкалывала сама и если бы хоть раз заболела, не смогла подняться утром… Но у Екатерины Михайловны тогда еще было железобетонное здоровье, за все свои шестьдесят с хвостиком лет она вообще не знала, что такое хворь.

Главной «движущей силой» хозяйства Екатерины Михайловны кроме нее самой были конечно не родственники, а местные поселковые алкаши, которых она либо за самогон, либо за мизерные деньги нанимала на сезонную работу. Да-да, дочь пламенного коммуниста, уполномоченного по коллективизации, бывшая БАМовка превратилась в обыкновенную «кулачку», коей она по своему мировоззрению и являлась от рождения, но аж до пятидесяти шести лет вынужденно жила не своей жизнью.

                                    4

На сенокос летом 2002 года Екатерина Михайловна наняла трех алкашей, и еще на помощь приехал брат. Племянники по какой-то причине от этой работы отговорились. Это, конечно, никак не должно было сказаться на размерах «дани» со стороны Екатерины Михайловны. Сколь бы маленькой, даже символической не была помощь со стороны родственников, они в конце года забирали за «здорово живешь» чуть не четверть всего мяса: говядины, свинины, курятины и утятины. Вот тогда они приезжали строго всей семьей, чтобы было много «рабочих рук» – увезти побольше. Кроме мяса они, когда приезжали летом и осенью, увозили свежее молоко, творог, сметану, масло, яйца, овощи, фрукты и ягоды с огорода, «естественно» и это за бесплатно. Екатерина Михайловна видела, что этот «товарообмен» далеко не равнозначен, но молча мирилась, как и с тем, что когда у нее вновь появились деньги, позволяла иногда «доить» себя, и брату, и племянникам. Но «доить» лишь слегка, основную часть вырученных денег она, не доверяя уже отечественной валюте и родному правительству вкупе со сбербанком, приспособилась менять на доллары и прятать дома.

Так вот, на сенокос Екатерина Михайловна встала, как всегда в пять утра. Подоила коров и выгнала их вместе с бычками за ворота, пастись. В дальнейшем стадом уже руководила старшая корова «Милана». Она шла впереди, выискивая наиболее съедобную траву на улицах поселка или в его окрестностях. За ней шла вторая корова «Красавка» и бычки. «Милана» была опытным поводырем, она никогда не приближалась к железной дороге, и еще по молодости однажды заблудившись в лесу, больше туда уже не ходила. В поселке все знали ноздратенковское стадо и хоть саму Екатерину Михайловну, как и положено не склонному к накопительству людскому большинству, не любили, тем не менее, никто, ни местные, ни приезжие никогда никакого вреда этой скотине не чинили. Ну, а всяких там собак, как домашних, так и бродячих «Милана» не боялась. Если какая-нибудь несознательная жучка с лаем кинется на «вверенное ей» стадо, она так рогом шибанет, что той мало не покажется. Видя уверенность «Миланы» даже бычки со временем переставали шарахаться от собак. Таким образом, стадо паслось на «автопилоте» весь день и в шесть-семь часов вечера под предводительством «Миланы» возвращалось домой. Если же хозяйки в этот момент дома не оказывалось, стадо принималось щипать траву рядом и никуда уже не уходило…