А была ли жизнь?

Это в кино и книгах богатые сплошь влюбляются в бедных, знатные в безродных и наоборот. В жизни в основном парни встречаются и ухаживают за девушками своего круга. Так случилось и у Валерия. Валя жила в том же городе и имела таких же родителей: всю жизнь проработавших на том же почтовоящичном предприятии и совершенно не вписавшихся в постсоветскую действительность, то есть существовавшие на более чем скромные зарплаты. Не имели валины родичи и дачи и потому они имели крайне ограниченные возможности съездить куда-нибудь летом на отдых. Валера и Валя пошли в родителей и предпочли риску бизнес-жизни, малооплачиваемую работу на том же оборонном предприятии, где работали их родители. Пригласить свою девушку если не в ресторан, так хотя бы в кафе, Валерий, конечно, мог, но крайне редко. Потому он и предложил ей прошвырнуться, как говорили в его семье на «теткину фазенду», где и вход, и стол, и постель были бесплатные.

Валя девушка неизбалованная и за свои двадцать лет слишком уж хорошей жизни не видела, но попав в дом к Екатерине Михайловне она… Нет, определение ужаснулась было бы недостаточно, чтобы поведать о состоянии, в котором она находилась в первые часы тамошнего пребывания. Она, конечно, представляла сельскую жизнь, но такой грязищи и таких зловонных запахов во дворе не могла представить в самых кошмарных снах. После увиденного и обоняемого как-то не захотелось есть, ни эту настоящую густую сметану и только что сделанный свежайший творог, пить парное молоко, которые получали от животных являвшихся источником этой грязи и издающих такие ужасные запахи. Но совсем «сразил» городскую девушку, привыкшую к определенному минимуму бытовых удобств, это туалет в который ей предстояло сходить.

Дело в том, что туалета как такового в отчем доме Ноздратенок никогда не было, даже дощатой будки типа сортир. Здесь все ходили по естественной надобности на скотный двор и делали это там же где и коровы, быки, куры… Кто знаком со старым русским крестьянским двором, знает как это делается. На скотном дворе, рядом с сеновалом делался дощатый настил с перегородкой, уже упоминаемые «антресоли» и оправлялись прямо оттуда вниз, то есть, образно говоря «сидя на жердочке», как курица на насесте. Также обстояло дело и здесь. Да, «Жигуль» в гараже стоял, сотовый телефон был, даже ЖК телевизор Екатерина Михайловна расстаралась купить, после того как они резко подешевели. А вот нормального туалета не было. Как-то вот так за семьдесят лет жизни в этом доме ни ее отцу, ни брату, ни ей самой не пришло в голову таковой построить. Хотя у всех ближних и дальних соседей они имелись. Выкопать яму и поставить будку в огороде… Да за пару тысяч рублей ей бы его поставили и алкаши и неалкаши. Но Екатерине Михайловне на такие пустяки было жаль денег, а брату и племянникам вообще начхать, они и с жердочки не брезговали.

Валерий предупредил Валю, что у тетки вообще-то грязновато, так как во дворе скотина. О туалете, как ему казалось, вещи малозначительной, он девушку не предупредил. Когда Валя поинтересовалась, куда можно сходить в туалет, тетка Валерия повела ее в сарай на «антресоли» и небрежным жестом указала на «жердочку», то есть ребро доски.

– Вот сюда садись,– после чего повернулась и пошла в дом.

Валя не поняла, что это значит. Оправляться прямо вниз, туда где кудахча бегали куры от петуха, чуть в стороне что-то смачно жевал хряк? Да и ворота скотного двора внизу были открыты для проветривания, и весь этот ужасный запах восходил снизу из хлева вверх… А куда деваться, нужда она не ждет. Естественно, все последующее пребывание в этом доме для Вали было напрочь отравлено. Ни какие окрестные красоты, лес, луга, куда водил девушку Валерий уже не могли кардинально улучшить ее настроение. Оставшись наедине, она задала самый, что ни наесть естественный вопрос:

– Валера, а почему вы все тете своей не поможете мало-мальский порядок навести? Тут ведь у вас, куда не ступи, везде этот навоз. И почему не сделаете ей нормальный туалет.

– А зачем?– простодушно отвечал Валерий.– Ну, приедем, наведем ей чистоту, уберем все это говно. Она же все одно через неделю или две со своим скотом опять им заростет. Да и сортир, он ведь ей не нужен, да и нам тоже. Мы ведь здесь жить не собираемся. Только вот так летом или осенью приезжаем, отдохнуть, шашлыки пожарить…

Катя, видимо, не совсем уразумела такой ответ, но не могла не задать второго естественного вопроса:

– Зачем же она так живет… для чего!? Ведь у нее детей нет, сама на пенсии. Зачем столько скотины держать, так мучится, упираться?

– А черт ее знает. Тетка наша изо всех дур дура, чего с нее возьмешь,– отмахнулся Валерий.

– Ну, так вы ей хоть подскажите. Разве так можно себя истязать, да еще не понятно ради чего,– продолжала удивляться девушка.

– А вот этого никак нельзя делать,– на этот раз сказал, как отрезал Валерий.

– Почему?

– А потому, что деньжищи она на этой скотине зашибает неплохие. Ведь здесь по всей округе ни одного, ни колхоза, ни совхоза не осталось, всех коров, всю скотину давно под нож пустили. Продукты только вот такие как она частники производят. А их в поселке раз-два и обчелся. Кому хочется с коровами в навозе возиться? А тетке такая жизнь в охотку. Другие вон всей семьей с одной коровой еле справляются, а у нее одной две, да еще прорва всякой скотины. Сама за троих пашет, а когда алканавтов наймет, так потом от них самогонкой откупится, который сама и гонит, то есть почти задаром – рентабельность дикая. У нее огород так унавожен, что картошка в два кулака и крупнее урождается, морковь, свекла кормовая – все прет со страшной силой. Потом в зиму она всем этим скотину кормит и сеном конечно. Видала, какие бычата откормленные ходят у нее. Потому пусть себе пашет, раз другой жизнью жить не может…

Последнюю фразу Валерий произнес так, что нетрудно было догадаться, что он не договаривал: пусть заработает как можно больше денег, тратить их она все равно не умеет, все нам достанется, ждать не долго, ей ведь уже седьмой десяток идет…

Валя все это поняла сразу и задала очередной естественный вопрос:

– А много у нее денег?

– Ты думаешь, она до такой степени дура, что нам говорит? Нет, она жить в удовольствие не умеет, а что касается башлей очень даже соображает, как никак бухгалтером до пенсии работала. Знаем только то, что пенсия у нее три тысячи, в год, значит, тридцать шесть тысяч получается и эти деньги она с книжки не снимает. По нашим подсчетам на той книжке у нее никак не меньше двухсот тысяч уже лежит. А вот сколько она со своего скота выручает?… Наверное, не менее полумиллиона в год. Это брат с отцом как-то прикидывали. И еще точно знаем лишь то, что она каждый месяц в райцентр ездит, рубли на доллары менять. И где она те баксы прячет… знаем, что не на сберкнижке, где-то в доме, а где…

Хоть и поужасалась при виде специфических бытовых условий, в которых проживала тетка Валерия Валя, но после его объяснений, не сразу, но постепенно стала смотреть на Екатерину Михайловну примерно так же, как и Валера с его семейством. Чего уж там, действительно, раз не умеет человек жизни радоваться, а умеет лишь тяжело работать да копить… ну так и пусть, зачем ей мешать, чего-то объяснять и учить другой жизни. В такие годы человека уже не переделать. А то, что вся семья Валерия ждет, когда, наконец, деньги их родственницы просто упадут к их ногам как спелое яблоко с яблони… Что ж, аморально конечно, но если она сама не способна ими воспользоваться, так пусть хоть родичи порадуются. Потому Валя вместе с Валерием уже в ранге его невесты стала регулярно приезжать к Екатерине Михайловне. Она была с ней крайне вежлива и обходительна, попутно освоила «технику» хождения в туалет на «антрессоли». А когда Екатерина Михайловна давала им в обратную дорогу свежих продуктов, она уже не стеснялась брать и на свою семью…

                                    7

Всему положен свой предел, и великому, и ужасному, и смешному. Предел двужильности Екатерины Михайловны стал просматриваться летом 2008 года. Она, наконец, на семидесятом году жизни стала ощущать свой возраст. Прежде всего, это выразилось в быстрой утомляемости. Она уже не могла с пяти утра до девяти вечера быть на ногах, в постоянном движении. Сон даже самый продолжительный не восстанавливал силы, не приносил бодрости. Потом, ее вдруг стали периодически мучить боли в желудке и груди. Она позвонила брату (кому же еще) пожаловалась. В ответ сквозь издевательский смех услышала:

– А чего же ты хочешь? Вспомни сколько тебе лет. Я вот на семь лет тебя моложе, а у меня чего только не болит, и ноги, и сердце, и жопа болит. А ты хочешь, чтобы у тебя в семьдесят ничего не болело!?…

В общем, утешил. Но Екатерина Михайловна за всю свою жизнь никогда серьезно не болевшая, чувствовала, что ее хворь вовсе не возрастная, что в ее организме, что-то серьезно «сломалось». Надо было ехать в районную поликлинику. Но хозяйство не отпускало, и она решила подождать, перетерпеть до зимы, чтобы сначала как обычно заколоть бычка, забить хряка… продать мясо. К тому же она надеялась, что ее чудо-организм все-таки сам переборет недуг, как он легко перебарывал все эти простуды-орз, или когда она босой ногой напарывалась на гвоздь или вилы, или когда ей своими рогами ломал ребра не в меру разбуянившийся бычок. На ней всегда все заживало, как на собаке. Может и сейчас пронесет, надо только перетерпеть, ей станет лучше и все войдет в обычную колею… Но лучше не становилось, боли не проходили, утомляемость только возрастала, пропал аппетит. И без того худощавая она стала сохнуть, превращаясь в живую мумию.

Родственники смекнули, что «яблоко» наконец вот-вот окончательно «созреет» и затаились. Екатерина Михайловна упираясь из последних сил, кое как дотянула до ноября и пригласила мужика, который всегда забивал ей скотину. Но на этот раз она решила забить сразу обоих бычков и старую корову, всех кур и уток… словно что-то предчувствуя. Родственники, конечно, за мясом приехали, и по ее внешнему виду с радостью констатировали – яблоко в виде как минимум нескольких тысяч, а то и десятков тысяч долларов вот-вот «упадет к их ногам», но вида не подали и, как обычно загрузившись мясом, убрались восвояси. Таким образом, распродав мясо и оставив из скотины лишь молодую корову, Екатерина Михайловна оставив ее на день под надзор соседке, которой продавала молоко дешевле чем другим, поехала в больницу… В поликлинике одним днем не обошлось. Целую неделю она моталась в райцентр, проходила обследование, сдавала анализы, делала флюорографию. Ей, никогда по-настоящему не лечившейся, все эти мотания и сидения в очередях и сами лечебные процедуры показались невероятно мучительными и лишенными понятного ей смысла. К тому же они отрывали ее от дома, от хозяйства. Она даже пришла к мнению, что ее обследование затягивают намеренно, наверное, врачи, выяснив, что она по местным меркам достаточно состоятельна, таким образом, подвигают ее к мысли дать им взятку для ускорение процесса. Конечно, Екатерина Михайловна никакой взятки давать не собиралась, продлись это хождение по медицинским кабинетам хоть месяц. Но ее торопила та приятельница, что оставалась за нее на хозяйстве. Она уже через три дня стоном стонала, хоть и была на двадцать лет моложе Екатерины Михайловны.

Наконец обследование завершилось, и Екатерина Михайловна поехала в поликлинику в последний раз, уверенная, что ей пропишут лекарство и, возможно, какие-нибудь лечебные процедуры, диету и тому подобное. Но ее попросили пройти в кабинет к главврачу. Такого к себе внимания Екатерина Михайловна никак не ожидала. Причем здесь главврач, если ей всего лишь нужен рецепт на лекарства, да рекомендации по лечению? Неужто, с нее будут вымогать взятку на самом «высоком» уровне. Но главврач завел разговор не о деньгах. Он задал совершенно неожиданный вопрос:

– У вас есть родственники?

– Есть, брат и племянники… Но они далеко живут,– отвечала удивленная Екатерина Михайловна.

– Детей нет?– продолжал задавать странные вопросы главврач

– Нет,– ничего не понимала Екатерина Михайловна.

– Ммда,– покачал головой главврач.– А этот ваш брат он смог бы сюда приехать?

– Куда, в поликлинику!?– она реагировала уже с нескрываемым раздражением.

– Ну, да.

– А зачем?… Нет, он не приедет,– голос Екатерины Михайловны вдруг сорвался. Она поняла, что врач не говорит ей что-то важное и неприятное для нее и собирается это сказать брату.– Доктор, моему брату до меня нет никакого дела. Так что вы можете то, что хотели сказать ему, сказать прямо мне, сейчас. Я что, чем-то серьезно больна?

Главврач, не ожидавший такой прямой постановки вопроса, несколько растерялся:

– Да, как вам сказать… Пока ничего конкретного мы вам сообщить не можем. Дело в том, что вам необходимо пройти обследование в специализированной клинике.

– Это еще зачем? Неужто за неделю вы не определили что со мной?… Нет, я не могу больше обследоваться, у меня дома корова.

– Господи, какая корова!– не сдержался и всплеснул руками главврач.– Да у вас самые серьезные подозрения на онкологию, понимаете. Вам надо немедленно ложиться на обследование в специализированную больницу, в Балашиху. И вообще, хозяйство… в вашем возрасте. Разве что куры, а вы корова. Сейчас об этом не может быть и речи. Вам надо серьезно лечиться, и немедленно. Может быть еще не поздно!

Более часа продолжалась эта беседа в кабинете главврача. До Екатерины Михайловны с трудом дошло-таки, что ее организм не просто так дал сбой, есть серьезные подозрения на наличие у нее раковой опухоли, и надо как можно скорее ложиться в областную онкологическую больницу. Да, в ее жизни назревал очередной крутой поворот. Екатерина Михайловна не растерялась, не запаниковала, наоборот, вся ее предыдущая деятельность, направленная на накопление денег, сейчас, как ей казалось, обрела смысл. У нее есть деньги, немало денег, и они не пропадут даром, их не захапают со слюной изо рта ждущие ее смерти брат и племянники. Она их хоть так сумеет вложить в себя – она их потратит на лечение. Что там сказал главврач, надо ехать в Балашиху, направление выписал? Ерунда, подождет эта опухоль. Сначала надо полностью расплеваться с хозяйством. Она, как и в предыдущие поворотные моменты своей жизни, готова была легко «сменить курс», без сожаления расстаться с тем, что еще месяц назад являлось смыслом ее существования.

За хлопотами по распродаже мяса от забитой скотины, Екатерина Михайловна как будто почувствовала себя лучше. Молодую корову, «Красавку» сразу купила та самая приятельница, что следила за хозяйством в ее отсутствие. Мясо от хряка, бычков, кур, и уток, тоже купили, а вот мясо от старой «Милану» продавалось туго. На этот раз она не сообщила брату, что распродает фактически все хозяйство. Но каким-то внутренним чувством Николай Михайлович даже через полторы сотни километров почуял, что сестра затевает нечто в тайне от него и срочно примчался. Успел и на этот раз увезти «свои» куски говядины и с бычков и с хряка и с «Миланы». Правда мясо со старой коровы было так себе, жесткое, но ведь на халяву, как говорится, и уксус сладкий. На вопрос, с чего такой аврал, Екатерина Михайловна не призналась, что собирается ложиться в онкологию, решила не доставлять брату и племянникам радости. Сказала, что в поликлинике ей предложили для поправки здоровья прекратить надрываться на хозяйстве, а поездить по санаториям, подлечиться, отдохнуть, что она и собирается сделать. Вот только оставшееся мясо распродаст и поедет. Николай не на шутку обеспокоился. Как это в санаторий? Не дай Бог и в самом деле подлечится и его переживет, дура старая, или войдет во вкус начнет по санаториям да курортам ездить деньги растрачивать… деньги, которые он уже считал своими и своей семьи. Но он все же был сыном специалиста по раскулачиванию. Как его отец в тридцатых нюхом умел выискивать спрятанный кулацкий хлеб и ценности, так и он унюхал, что сестра с ним неискренна, чего-то недоговаривает. Он не стал ее «пытать», поняв, что она намерена «водить его за нос». Он заглянул к соседям, знакомым. И хоть Екатерина Михайловна никому ни полсловом не проговорилась, и разговор с главврачем был без свидетелей, в поселке, тем не менее, знали, что у куркульки Ноздратенко подозрение на рак. В районной поликлинике работала медсестра, имевшая родственников в поселке, от них и произошла «утечка» секретной информации.

Узнав, таким образом, истину, Николай Михайлович тут же перестал испытывать всякое беспокойство, напротив он воспрял духом. С сестрой же он в свою очередь решил поиграть в кошки-мышки, ни словом ей не обмолвился, что все про нее знает. Он как обычно нагрузился мясом и отбыл во-свояси, неся благую весть домочадцам. Новый год все семейство встречало в уверенности, что в году грядущем им уже наверняка обломятся немалые деньги. Николай Михайлович хвастая перед сыновьями, как он хитро вызнал всю правду, как перепугался вначале. Сыновья смеялись, хвалили… Единственно чего они не одобрили в действиях отца, это то, что он сразу на следующий день уехал. Нет, они беспокоились не о больной тетке одной остававшейся в доме. Они попеняли отцу за то, что он не использовал ее состояние, не проследил за ней, не разузнал, где эта скопидомка устроила «заначку», в которой прячет деньги. Они знали, что где-то в доме, но где. А так много лишних хлопот предстоит, каждый день теперь звонить надо, чтобы точно знать, когда она уедет в Балашиху. Тогда кому-то из них надо будет постоянно жить в доме, одновременно и искать и охранять заначку – наверняка поселковые ухари тоже намылятся дом «кулачки» обшмонать. Так или иначе, в ее отсутствие, или когда, наконец, умрет, придется весь дом переворошить, возможно подпол перекапывать, стены «простучать», или еще хуже, в зловонном хлеву искать. С нее станется и в навозе спрячет.

Екатерина Михайлова встретила Новый Год, как и предыдущие, одна. Впрочем, она уже давно ничего не праздновала, даже свои именины – ни какие праздники для нее не существовали. При этом она ничуть не страдала от отсутствия в ее жизни этого самого понятия – праздник. Только сейчас было как-то непривычно от отсутствия всякого беспокойства: не надо рано вставать, доить, кормить, собирать яйца… Такого безделья она еще никогда не переживала. Смыслом жизни на ближайшее время стала необходимость продать мясо от старой коровы. Продавать по дешевке не позволял ее особый менталитет, но требуемой ею цены за старую говядину никто не давал. Лучшие куски все-таки купили, но большая часть туши так и лежала освежеванная и разделанная в сарае.

                                    8

Ждать покупателей с каждым днем становилось все тяжелее. И дело здесь было не столько в болезни, которая, в свою очередь, будто устав ждать, когда к ней начнут относиться серьезно, вновь стала основательно напоминать о себе. Для того чтобы зимой выжить в сельской местности, необходимо каждый день топить печку, иногда по два раза в день. Екатерине Михайловне даже это становилось делать все проблематичнее. В поселке многие дома отоплялись электрообогревателями, но Екатерина Михайловна не хотела много платить за электроэнергию и все предыдущие годы предпочитала регулярно топить печку углем, который покупала с положенной пенсионерам пятидесятипроцентной скидкой. Впрочем, электрообогреватель у нее тоже был, самодельный «козел», который «сконструировал» брат. Включала она его крайне редко, когда за делами не успевала натопить печку и температура в доме была недостаточной. Когда приезжал брат, и ему казалось холодно, тогда он материл сестру за экономию и сам врубал «козла». Сейчас же Екатерина Михайловна ослабела настолько, что даже принести ведро угля с улицы стоило ей околопредельных усилий. Чтобы не замерзнуть, она просто была вынуждена пользоваться «козлом». Он работал большую часть дня, а на ночь она его выключала, чтобы с утра включить вновь.

Начало февраля выдалось вьюжным. В тот день с утра тоже мела метель, было пасмурно, потом развиднелось, потом вновь стало мести. Естественно такие частые смены погоды сопровождались скачками атмосферного давления. Никогда не реагировавшая на эти перепады Екатерина Михайловна, сейчас стала к ним очень чувствительна. К вечеру ей стало настолько плохо, что она легла в постель, как никогда рано… совершенно забыв о включенном «козле»… «Козел», проработав день, продолжал работать и ночью. Где-то часа в четыре-пять утра, когда Екатерина Михайловна пребывала то ли в тяжелом полусне, то ли в полубеспамятстве… «Козел» состоял из нихромовой проволоки, намотанной на бетонную трубу, закрытые защитной стальной решеткой. За время долгой непрерывной работы защитная решетка так нагрелась, что кусочек металлической ржавчины с нее упал на нихром и перемкнул несколько витков спирали. Резко упавшее в связи с этим внутреннее электрическое сопротивление «козла» вызвало рост силы тока. Этого не выдержала розетка, пожелтевшая и рассохшаяся от постоянного присутствия в ней вилки кабеля от «козла». Розетка в свою очередь «замкнула». По идее при «КЗ» должны сразу «вырубиться» пробки. Но электропроводку в доме периодически чинил брат, так как Екатерина Михайловна не хотела вызывать штатного поселкового электрика и тратится на магазинную водку, ибо тот берег здоровье и в качестве магарыча самогон не признавал. Николай же муторной работе по замене старых обветшавших проводов и розеток, предпочитал «усиливать» пробки, так чтобы их не выбивало ни при каких условиях. То есть вместо пробок он поставил «жуки»…

Ни дым, ни гарь от загоревшейся электропроводки не смогли разбудить Екатерину Михайловну. Пожар с улицы, со своего двора увидела та самая женщина, что купила у нее «Красавку». Она как раз встала, чтобы ее подоить и сначала почувствовала запах гари, а потом уже увидела языки пламени, вырывавшиеся с чердака ноздратенковского дома – именно там проводка оказалась наиболее «слабой» и возник пожар. Когда женщина прибежала к дому Екатерины Михайловны, огонь с чердака уже перекинулся на сарай. Поселок еще спал, никого рядом не было. Она сорвала крючок вбежала в дом, в дыму добралась до кровати, растолкала, растормошила Екатерину Михайловну. Та еле пробудилась и, ничего не понимая, сидела на кровати с отсутствующим видом. А на чердаке уже вовсю трещали переборки, «стреляла» черепица.

– Скорее… скорее… бежим… Михайловна, задохнемся ведь!– кричала приятельница.

Она схватила под мышки, ставшую совсем легкой Екатерину Михайловну и потащила к выходу. Та в сомнамбулическом состоянии позволила надеть на себя пальто, накинуть платок и вывести из задымленного дома. Они уже вышли во двор, когда Екатерина Михайловна воочию увидела, что ее дом и сарай охвачены пламенем, а кто-то из соседей, выскочив на улицу, по сотовому телефону вызывал пожарных. Она наконец осознала, что ее дом горит… И сразу как по команде мобилизовались все оставшиеся в ее организме внутренние резервы. Болезнь, немочь… все сразу отступило, она вновь обрела прежнюю силу, выносливость, энергию, то есть стала такой, какой была всю свою жизнь. Резко рванув рукав пальто из руки приятельницы, она повернулась и кинулась назад…

– Стой, Михайловна, куда ты… сгоришь ведь!– кричала приятельница. Но у нее женщины едва ли не вдвое крупней Екатерины Михайловны не хватило сил ее удержать. Та мгновенно скрылась в дверном проеме, откуда валил дым. Приятельница кинулась следом, думая, что старуха сошла с ума. Уже в доме она увидела как та, не обращая внимании на дым и треск, откинула крышку подпола… Тут треск многократно усилился, это начал рушиться потолок и все «внутренности» дома в несколько секунд охватило пламя. Запылало буквально все, обои, половики, занавески… Путь назад к выходной двери оказался отрезан, и приятельница не побежала за скрывшейся в подполе Екатериной Михайловной. В страхе за собственную жизнь, она уже была вынуждена мобилизовать свои собственные «резервы» и с необычной для женщины сорока с лишним лет силой и проворством, ногой выбила двойную раму окна и выпрыгнула в него…

Обуглившаяся головешка – все, что осталось от Екатерины Михайловны. Хоронили в закрытом гробу. Родственники на кладбище пошли не все, бросили жребий, кому оставаться караулить пепелище, чтобы кто-то со стороны не начал производить «раскопки», то есть искать деньги за которыми (никто в том не сомневался) и кинулась в дом Екатерина Михайловна. Жребий выпал на Валерия. Сыновья Николая Михайловича, несмотря на наплевательско-потребительское отношение к тетке, по отношению друг к другу и родителям сволочами не были. И то, что Валерий, пока хоронят останки тетки, выроет ее деньги и все заберет себе, или большую часть… Нет, такого в их семье никогда не было. На пепелище Валерий остался с Валей. Они уже в предстоящее лето намеревались узаконить свои отношения, но все уперлось в деньги. Ни у ее, ни у его родичей денег не набралось даже на то чтобы сыграть свадьбу, не говоря уж о свадебном путешествии. Потому они очень надеялись на «наследство» так вовремя представившейся тетки Валерия. Конечно, то, что она приняла страшную смерть и сгорела вместе с домом, а не тихо умерла в своей или больничной кровати – это было совсем не хорошо. Теперь ищи эти ее деньги. Но судя по словам приятельницы, видевшей тетку последней она, скорее всего, прятала деньги именно в подполе, и искать надо там. Потому, приехавшие на похороны Ноздратенки, первым делом поехали не в морг, смотреть, что осталось от родственницы, а скрупулезно обследовали пепелище и облегченно пришли к выводу, что до их приезда никто ничего там не копал. Тем не менее, на их душах не могли не «скрести кошки» – а вдруг и баксы сгорели!? Но этот пессимистический «скреб» гнали оптимистическими надеждами, что Екатерина Михайловна дальновидно хранила свои накопления в жаропрочной «таре», и так они была хорошо «упакованы», что никакому огню не добраться