Работяга и певунья

РАБОТЯГА И ПЕВУНЬЯ

рассказ

Труба, по которой подавалась горячая вода в двенадцатиэтажный жилой дом, прохудилась, скорее всего, ещё зимой. Но, видимо, трещина сначала была микроскопической, увеличивалась медленно, и давление в системе до поры поддерживалось с помощью подкачки. Но вот, в один из июльских дней "сил" у подкачивающего насоса уже не хватило…

Дежурную аварийную бригаду вызвали вечером. Пока определяли примерное место прорыва, да рыли траншею, Геннадий стоял в стороне, курил. Это не его дело, долбить асфальт, копать землю, ему предстояла самая тонкая и важная часть общей работы – заварить образовавшуюся в водопроводной трубе дыру, ибо был он в аварийной бригаде газоэлектросварщиком. Докапывались до места прорыва довольно долго. Стало уже смеркаться, когда один из землекопов выскочил из траншеи ругаясь и тряся облитыми горячей водой штанами спецовки:

– Суки… пидары… вентиль не перекрыли!– орал землекоп.

Впрочем, обвинял он работников местной котельной напрасно. Они завернули как положено вентиль подачи горячей воды, но тот, будучи таким же старым, изношенным, как и прочие элементы водоснабжения, что называется, "не держал".

Геннадий понимал, что "варить" ему предстоит при свете фар их передвижной "техпомощи". Это, конечно ерунда, при его квалификации он и при свете карманного фонаря шов сделает, но ведь работать предстояло на мокрой трубе и по щиколотки в горячей воде…

– Что делать будем, Семёныч?… Если подачу не перекрыть, я не смогу заварить, да и опасно,– обратился он к бригадиру, отбрасывая недокуренную сигарету.

Бригадир с Геннадием остались возле траншеи вдвоём. Землекопы своё дело сделали и теперь курили уже они. На следующем этапе работать должен сварщик, а бригадир обеспечить условия… Условия обеспечили только к полуночи, когда перекрыли горячую воду аж всему микрорайону. Геннадий одел резиновые сапоги и полез в траншею. Вода из трещины больше не сочилась, но земля всё равно была мокрая. Нет, Геннадий не бравировал, он просто очень хорошо знал своё дело и потому мог работать и в полутьме, и в сырости, при этом сделать всё так, чтобы электроток не использовал его тело в качестве своего проводника. И всё равно шов давался с трудом – непросохшая труба, недостаток света. Геннадий провозился почти до трёх часов ночи под дружный храп землекопов, раздававшийся из будки "техпомощи".

– Готово Семёныч, кажись выдержит,– Геннадий снял "маску", с трудом вылез из траншеи, разминая затёкшие от долгого сидения на корточках ноги.

Пока отворачивали вентиля и проверяли как держит свежий шов, пока заспанные землекопы ни шатко, ни валко закидывали землёй траншею… Что им торопиться, даже если после окончания смены чуток задержатся – они ведь все или москвичи, или жители совсем ближнего Подмосковья, не дальше десятка-полтора километров от кольцевой, им-то до домов добраться после смены – всего-ничего. Не то что Геннадию, который едва успевал переодеться, чтобы не опоздать на электричку (следующую ждать аж три с лишним часа), в которой ему предстояло пилить до своего посёлка два часа.

И сейчас получилось так же. Еле держащийся на ногах от усталости Геннадий за пару минут до отхода влетел в электричку, занял место у окна и почти сразу заснул, едва застучали колёса и вагон начал убаюкивающе раскачиваться… Он всегда дремал в электричке после смены, но сейчас он отрубился напрочь – ночная работа буквально высосала, обессилела его. Трудно сказать, выдержал бы Геннадий такой график, через три дня на четвёртый, будь он похлипче здоровьем и постарше. Но Геннадию было тридцать два года и на здоровье он пока не жаловался. Сейчас что, сейчас лето. Ну устал, ну мокрый весь, ну не спал всю ночь… но не замёрз же. А вот зимой… ох как приходилось мёрзнуть во время таких вот прорывов труб зимой, или при авариях в котельных, или когда прорывало канализацию и всё "ге" из прорыва лило едва ли не на голову. Да деньги Лужков конечно платил – двадцать тысяч. Где ещё мужик из дальнего подмосковного посёлка столько заработает, но то был тяжкий, грязный, а иногда и просто опасный для жизни труд.

– Эй, милок… ты станцию-то свою не проспишь?– кто-то легонько тряс его за плечо.

Геннадий разлепил глаза и увидев рядом озабоченное за него старушечье лицо, благодарно улыбнулся:

– Спасибо бабуся, никак не просплю, моя последняя. А если и в тупик завезут, мне оттуда до дома ещё ближе.

Тем не менее больше он уже не заснул, несмотря на то, что ехать оставалось ещё полчаса, хоть по прежнему гудели ноги и ныла поясница.

                               2

Обычно после смены Геннадий дома до обеда отдыхал. Но сегодня день субботний, а значит и жена не на работе и, естественно, дочка, гулявшая каникулы. Но, странное дело, дом оказался закрыт, ключ спрятан на обычном месте… ни жены, ни дочери. Геннадий побегал по саду-огороду – никого, открыл дверь, вошёл в дом – нигде никакой записки. Идти к соседу, с которым состоял, мягко говоря, не в дружественных отношениях, узнать у него, может чего и знает – не хотелось. Но идти и не потребовалось, тот и сам тут как тут, от калитки посвистывал.

Алексей, бывший одноклассник Геннадия, когда-то пионерский и комсомольский активист, а сейчас регулярно "употреблявший" и постоянно ругающий нынешнюю власть лысеющий мужичок, смотрелся куда старше своих лет. Таковых в посёлке насчитывалось едва ли не половина мужчин, так называемого, трудоспособного возраста. После закрытия железнодорожных мастерских, при Советах являвшихся "кормильцем" всего посёлка (и работяг и всяких освобождённых активистов типа Алексея), все они остались без работы. Искать оную, как это сделал Геннадий, вдалеке, проявить инициативу… вставать через каждые три дня в четыре утра, чтобы с первой электричкой ехать на смену… вкалывать – на такое оказались способны далеко не все. Большинство же поселковых мужиков и их семьи в постсоветское десятилетие выживали либо за счёт огородов и близлежащих лесов, или сбором, а иногда и откровенным воровством всевозможного лома цветных металлов. Некоторые так и вообще ничего не делали, сидели на шее родителей-пенсионеров. На большую дорогу?… Нет, народ в посёлке проживал в основном тихий, разве что украсть по мелочи, а по-крупному, таких ухарей не водилось. Не мудрено, что Геннадию сильно, по-чёрному завидовали. Все были не прочь так же, как он получать, но не могли, ибо в своей предыдущей жизни не смогли или не захотели овладеть нужной при любом социальном строе профессией. Да, и работать, как он не хотели, так же мучится, уставать, мотаться…

Одним из самых ярых завистников и являлся сосед Алексей. Не "вписался" бывший активист в новую жизнь – далеко не каждый комсомольский работник сумел переквалифицироваться в бизнесмена. Сейчас Алексей пытался промышлять цветным металлом, но доход имел нерегулярный и небольшой, потому буквально слюной исходил, видя как год от года богатеет его сосед и одноклассник. А ведь когда-то было… Сойдутся матери-покойницы у забора и Алексеева давай хвастать да на будущее загадывать: мой-то точно в начальство выйдет, по партийной линии пойдёт, в пиджаке при галстуке ходить будет… Вздыхала в ответ мать Геннадия, она-то не сомневалась, что её сыну ничего кроме рабочей спецовки не светит. Помнил об этом Геннадий и нарочно не скрывал ни своего заработка, ни крупных покупок, которые время от времени они с женой делали. В доме у него имелось два импортных телевизора, немецкая стиральная машина, бензопила… В позапрошлый год он купил хорошего леса, нанял плотников и построил новую бревенчатую баню. Мог бы купить и автомобиль – у него на "Жигуль" и деньги были, и гараж. Но не хотелось брать отечественную машину. Куда тут на ней ездить по просёлкам и бездорожью. Он мечтал об импортном внедорожнике, но на него, даже на подержанный, требовалось не менее пятнадцати тысяч баксов. Таких денег у него не было. Нет, он не держал семью на голодном пайке, но деньги откладывал регулярно, с каждой получки, благо почти все продукты свои, с огорода…

– Что, много сегодня московского дерьма намесил?– злорадно улыбаясь, спросил Алексей.

– Сколько есть, всё моё,– хмуро отозвался Геннадий, подходя к калитке.– Что надо?– спросил, в свою очередь, грубо.

– Ты бабу свою, случайно, не потерял?– продолжал ехидно улыбаться сосед.

– А тебе какое дело?– вновь неприязненно огрызнулся Геннадий, констатируя тот факт, что Алексей чего-то знает, и явно неприятное для него.

– Да так, мне-то что, моё дело сторона, если не хочешь, не скажу, хоть и могу.

– Если можешь, говори, чего кота за хвост…– градус настроения Геннадия, усугублённый усталостью и некачественным сном, стремительно "падал".

– Вчера Лариска твоя с работы не одна пришла… с сестрой и подружками, из хора своего самодеятельного… сабантуй тут в саду устроили, песни орали, на всю улицу.

– Ну и что?– нетерпеливо спросил Геннадий, для которого, то что жена время от времени в его отсутствие устраивает дома вот такие "артистическо-самодеятельные" девичники, не являлось новостью.

– А то… Пока ты там дерьмо московское разгребаешь, она тут поёт и пляшет.

– Ладно, это не твоего ума дело. Ты всё сказал?

– Да нет, не всё. Помнишь, я тебя предупреждал, что рано или поздно это… Так вот, вчерась они тут пели, пели, а в часов семь вечера машина подкатила, иномарка с московскими номерами, и она прыгнула в неё и куда-то укатила. Что, до сих пор так и не вернулась?– Алексей с усмешкой и любопытством смотрел Геннадию в глаза.

– Ну, а теперь, всё у тебя?– старался держаться как можно спокойнее Геннадий.

– Мужик там сидел… за рулём-то, а уж куда он её повёз…– Алексей тихо издевательски заржал.

Алексея самого, вот уже три года как бросила жена, он теперь кантовался бобылём, и крепкая с виду семья соседа тоже не могла его не раздражать. Геннадий довольно бесцеремонно выпроводил "доброхота", но сам не знал, что думать… и делать. Да, он уже давно осознавал, что у них с Ларисой далеко не всё ладно во взаимоотношениях. Но чтобы вот так, не предупредив, и потом куда она дела дочку, Раечку? Впрочем, скорее всего она отправила её к своим родителям, а сама… Где она может быть? Самые невероятные предположения ползли ему в голову, перед ним мысленно прошла вся их совместная жизнь…

                               3

Геннадий учился плохо, из класса в класс переходил еле-еле. В советское время это обстоятельство считалось основополагающим для всей дальнейшей жизни – плохо учишься, никуда не поступишь кроме ПТУ, а значит будешь простым работягой. Никто как будто и не замечал, что несмотря на плохую успеваемость у Геннадия если не "золотые", то очень хорошо приспособленные к любому ручному труду руки. В школе этим частенько пользовались. Если ломалась парта, классная доска, замок, надо было заменить разбитое стекло… Геннадий, который с малых лет остался за мужика в доме (мать воспитывала его без отца), уже в седьмом-восьмом классе всё это умел делать. Тогда его ровесники, кто грыз науку, мечтая об институте, степенях и симпозиумах, кто, как Алексей изображал активность по пионерско-комсомольской линии, кто гонял мяч, надеясь на спортивную карьеру… И это всё считалось в порядке вещей – насмотревшись на жизнь старшего поколения жителей посёлка, своих родителей… никто так же "вкалывать" не хотел. Когда после восьмого класса Геннадий поступил в ПТУ, большинство его соклассников либо поступили в техникумы, либо продолжали учиться в 9-м классе в школе, либо в спортинтернате. Когда Геннадий только начинал осваивать сварочный аппарат, тот же Алексей, будучи секретарём комсомольской организации школы, ни чуть не сомневался, что куда важнее знать, когда и за что комсомолу вручали ордена…

Кто бы мог помыслить тогда, что Союз, так называемый социализм и всё, что считалось нужным для успешной жизни, престижным, всё разом рухнет, а столь не престижные таланты Геннадия останутся востребованными, и, главное, будут куда весомее вознаграждаться. Они ведь всегда необходимы, люди умеющие работать руками, в отличие от прочих, для которых нужны определённые условия, соответствующий социальный строй. Например, при социализме совсем не нужны всякие там брокеры-маклеры, а при капитализме – освобождённые комсомольские работники.

Лариса была двумя годами моложе Геннадия. Певунья – это прозвище закрепилось за ней с детства. Казалось, она и часа не может провести, чего-нибудь не напевая. Симпатичная, весёлая, и в школе, и потом в медучилище она была душой всевозможных музыкальных постановок: пела и в хоре, и индивидуально. Лариса обладала небольшим, но очень приятного тембра голосом. После десятилетки она даже ездила в Москву поступать в институт Культуры… но не прошла конкурс, и чтобы не терять год срочно поступила в местное медучилище, в надежде, что артистическая карьера не уйдёт. Но, как говорится, человек предполагает… Артисткой она не стала, а выучилась на фельдшера, работала в поселковом медпункте.

Геннадий всерьёз обратил внимание на Ларису, когда уже заканчивал ПТУ, а она перешла в восьмой класс. Именно в тот год она из угловатой девочки-подростка как-то очень быстро превратилась в привлекательную девушку с задатками фигуры, которая провоцирует взгляды парней и совершенно не интересует всяких там модельеров для демонстрации своих моделей. Ведь на таких трудно и хлопотно шить – на груди напуск большой нужен, на бёдрах тоже, в общем, не вешалка. Непонятно только, почему этих "вешалок" вот уже лет пятьдесят во всём мире официальными красавицами считают. Геннадий не разделял вкусов ведущих модельеров – он сразу и бесповоротно влюбился в Ларису. Но где ему с его репутацией патологического работяги, да ещё и с весьма заурядной внешностью, такому неактивному, до неё. Ох, как ценилась тогда, в советское время эта пресловутая "активная жизненная позиция". Лариса же по жизни была очень активная, правда не по общественной линии, а по линии самодеятельного творчества.

Не решаясь подойти к объекту своего воздыхания, Геннадий не упускал случая, чтобы наблюдать за ней на расстоянии. До своего призыва в армию он так и не решился подойти, объясниться. Конечно, у Ларисы и без него имелось достаточно воздыхателей. Именно незадолго до своего ухода на службу Геннадий стал свидетелем сцены, которую запомнил надолго. Стоял май месяц, он получил предварительную повестку из райвоенкомата и в связи с этим был не на работе (он уже окончил ПТУ и работал в тех же железнодорожных мастерских). Но в райцентре тогда он обернулся быстро и вернулся в посёлок, когда у десятиклассников шел последний урок, физкультура… Геннадий стоял за школьным забором и, прячась в молодой листве, смотрел на залитую весенним солнцем школьную спортплощадку, на которую выбегали ученики… Учителя почему-то не было и ученики, предоставленные сами себе, принялись гонять мячи, кто футбольный, кто баскетбольный. Лариса в туго обтягивающем ей трико стояла в стороне с одноклассником Романом, признанным школьным поэтом. Они разговаривали, и время от времени чему-то дружно смеялись. Через щели в заборе Геннадий видел, как близко стоят они друг к другу. Роман едва не касался выступов её груди. Он продолжал что-то говорить, а она, смеясь, отрицательно качала головой. Потом… потом они незаметно покинули школьный двор, поочерёдно пролезая в заборную дыру. Они уединились в окружении кустов сирени и уверенные, что их никто не видит, продолжали оживлённо беседовать… при этом Роман взял Ларису за обе руки и стал негрубо, но настойчиво тащить в сторону расположенного неподалёку полуразрушенного сарая. Она упиралась, но как-то не всерьёз, и в конце-концов дала затащить себя туда. Что там происходило Геннадий, конечно, не видел. Наверняка, ничего особенного, объятия, поцелуи… Но то, что Роман дал волю рукам, сомневаться не приходилось. Из сарая они вышли минут через десять, оба покрасневшие, причём Лариса была явно смущена, оправляла трико и беспокойно посматривала по сторонам. Убедившись, что их уединения в сарае никто не видел (Геннадий поспешил залечь в траву), она заметно успокоилась…

Через две недели Геннадий ушёл в армию, уверенный что Ларисы ему не видать как своих ушей. Так бы оно, наверное, и вышло, но ход Истории внёс свои коррективы. Геннадий призывался в мае девяностого, ещё в СССР, а дембельнулся он уже в мае девяносто второго, когда и страна и общественный строй были уже другие…

                               4

Роман, доморощенный стихоплёт, её старая школьная любовь. Почему-то, когда после семейных размолвок в доме воцарялась молчаливая напряжённость, Геннадий думал, что если Лариса уйдёт от него, то именно к Роману. Тем более, что сейчас он разведён и свободен. Эти мысли в последнее время всё чаще посещали Геннадия. Хотя с другой стороны глупо уходить от мужа, который не пьёт, неплохо зарабатывает и считается едва ли не первым хозяином в посёлке. А главное… этого она не может не понимать, он по настоящему с неослабевающей силой её любит…

Он посватался летом девяносто третьего, дождавшись когда Лариса окончит медучилище. К тому времени уже многое изменилось в посёлке. Парни, молодёжь в основном разбежались кто куда из-за безработицы, растерялись, не зная куда ткнуться и многие мужики постарше. Роман, правда, сумел поступить в пединститут на филфак, но продержался там почему-то недолго и естественно в свою очередь загремел в армию. Дефицит парней привёл к тому, что девчонки на выданье тоже потянулись из посёлка.

Лариса не отказала Геннадию, хотя он и чувствовал, что душа у неё к нему не очень "лежит". Но он её так любил, так хотел. Ему казалось, что его к ней отношение, в конце-концов вызовет ответные чувства. "Акции" Геннадия как жениха повысились ещё и оттого, что едва дождавшись сына из армии умерла его часто хворавшая мать. Так что молодая жена входила в дом полноправной хозяйкой. Неужто только это подвигло тогда Ларису, и то что её, вне всякого сомнения, подталкивали к замужеству её собственные родители, у которых подрастала вторая дочь и в доме было тесно? Тогда он не придавал особого значения тому, что Лариса не может жить без друзей-подруг, любила праздники, веселье, а он… Он был слишком замкнут, любил работу, даже монотонную и нудную. Он не мог тогда по молодости и неопытности осознать, что девчонка, выросшая в рабочем посёлке сельского типа, с садом, огородом, курями… ненавидит всё это, а любит то, чего никогда не имела, не знала: городскую квартиру, асфальт на улицах, широкие площади, потоки машин. Ну, а прежде всего конечно сцену, песни, выступления перед публикой. Она по натуре являлась сугубо городской жительницей, которую угораздило родиться и жить фактически в селе. Он копил на внедорожник, а она всё чаще заводила разговоры о продаже дома и покупке квартиры в городе. Он не принимал эти намёки всерьёз, но и не спорил, отмалчивался. Он любил её, но любил и свой дом, в котором вырос и который сам перебирал по брёвнышку, он любил яблони в саду, которые сам сажал и прививал, любил лес, в котором знал с детства все охотничьи, грибные и ягодные места. Да он дважды в неделю ездил на работу в Москву, но жить он хотел только здесь, а она… Он же продолжал надеяться, что стерпится-слюбится, тем более в этой новой, наступившей после девяносто второго года жизни, он уже не был заведомым аутсайдером.

Но, похоже, Геннадий ошибся, не стерпелось, не слюбилось: она ненавидит то, что так любо ему, а он… Ну не мог он проникнутся осознанием того, что умение петь это такое великое дарование, перед которым все прочие таланты ничто. Не мог он так же как она смотреть по телевизору, не отрываясь, эстрадные концерты, и потом часами обсуждать их с подружками. Ну, и что он переносил с наибольшим трудом, это слушать их совместные стенания, что не там родились, что вот в городе, в Москве, их бы наверняка заметили. Не мог, но понимал, что жене нужна отдушина, а потому не возражал, если она в его отсутствие приглашала в дом подруг и те "отрывались" на ниве хорового пения. Наверное, хорошо пели, ведь они вкладывали в те песни всю боль своей души, но Геннадий не мог это оценить. Иногда в сердцах она называла его "питекантропом". Тем не менее, он продолжал её любить хоть и органически не мог принять её мировоззрения. За что? Иногда говорят, что любовь не имеет причин, любят ни за что. Он любил её прежде всего физически, конкретно её улыбку, русые волосы, её запах и, конечно, тело. Он готов был терпеть всё, и вот… Неужели она всё-таки ушла? Хотя вроде бы никаких сопутствующих признаков, все вещи на месте, позавчера она была такая же как всегда. Геннадий мучая себя мыслями о том, что Лариса бросила его, почему-то гнал куда более правдоподобные думы – о банальной измене. Завезла дочку родителям, а сама закатилась куда-нибудь, с кем-нибудь, с тем же Романом. Почему-то этого он боялся куда больше, чем ухода жены, боялся даже думать об этом.

Роман… точно, несколько дней назад к родителям приехал Роман с каким-то приятелем и кажется на иномарке. Как же он сразу не догадался. А за ней мог вполне заехать тот самый приятель, чтобы самому Роману перед соседями не светится… Хотя, уже столько лет прошло, у Ларисы дочь, у него где-то сын, и вообще этот бывший школьный поэт ничего путного в жизни не сделал, не добился: осел где-то рядом с Москвой, не то в Люберцах, не то в Реутове, чем-то там занимается, не то мелким бизнесом, не то мелкой халтурой, но без особого навара. Нет, ничего не мог дать Роман Ларисе из того, о чём она мечтала, у него даже квартиры там своей нет, да ещё алименты платит. Неужто так сильно у неё то старое чувство, что она не может забыть?…

Геннадий нервно ходил взад-вперёд по своему просторному дому: залитой солнцем веранде, гостиной, детской, спальне, двум кухням, зимней и летней. Он сам всё это расширял, пристраивал, в результате маленькая родительская избёнка превратилась по местным меркам в роскошное жильё. Даже горячую воду он для жены организовал, купил электронагреватель, пустил через него холодную воду… Как можно сравнивать его нынешний бревенчатый пятистенок с бетонной коробкой городской квартиры, эту просторную баню с тесной ванной комнатой?… Но она, увы, не переставала мечтать именно о городской квартире и не видела в привычном мире окружающих её вещей никаких достоинств.

– Ну и ладно… насильно мил не будешь,– вполголоса с отчаянием произнёс Геннадий,– Но дочка, Раечка… нет, не отдам… сам воспитаю. Ей праздника не хватает в жизни, то же мне, Егор Прокудин в юбке, тому тоже всё праздника не хватало… Ладно, иди, гуляй, празднуй, в тридцать лет ещё можно жизнь поменять, но девчонке не дам жизнь калечить, с отчимом жить, у неё, слава Богу, отец живой…

                               5

Геннадий, мучимый раздумьями прождал почти до обеда – его домочадцы так и не появились. Надо было идти на другой конец посёлка к родителям Ларисы и выяснить всё… Но он не решался, словно боясь узнать окончательно правду. Он, казалось, сделался нечувствителен к усталости, но она как-то исподволь, незаметно навалилась и его думы-домыслы сами собой трансформировались в сновидения. Он задремал, как был, сидя за столом, уронив на него голову.

Геннадий опять видел тот же школьный двор и полуразрушенный сарай, и Ларису с Романом, но уже не старшеклассниками, а нынешними, тридцатилетними. Она в туго обтягивающем её цветном сарафане, в выходных босоножках. Он… он почему-то одновременно смахивал и на бомжа, и на непризнанного поэта-авангардиста: нестриженные, немытые космы до плеч, мятые брюки, несвежая рубашка, на ногах кроссовки без шнурков на босу ногу… И вот это нечистое создание уверенно тянет в сарай его Ларису, ухоженную, красивую, нарядную, уже не девочку, а, так сказать, мужнюю жену. А та, словно не замечая убогого вида кавалера, довольно улыбается и почти не противится. Сон позволял в отличие от реальности четырнадцатилетней давности видеть и то, что происходит внутри сарая – Геннадий незримо присутствует рядом, будто невидимка.

– Как тебе с Генкой-то этим, скучно поди?– голос Романа выдавал вожделение.

– Да когда как,– равнодушно отвечает Лариса.

– Помнишь как нам с тобой весело, хорошо было, какие стихи я тебе посвящал?– Роман слегка приседает и своей не чистой ладонью уверенно берёт Ларису за ногу чуть выше колена и ползёт эта ладонь вверх, поднимая подол сарафана обнажая сочные, золотистые от загара бёдра…

– Папка, ты чего тут на столе спишь?!

Геннадий с трудом поднял тяжёлую голову. Его бесцеремонно трясла двумя руками, вцепившись в рубаху, дочка.

– Раечка… ты… ты как здесь?– Геннадий с трудом избавлялся от чар тяжких сновидений, возвращался в свой дом, в реальность.– А мать где?

– Сейчас идёт, я её обогнала. А ты почему в кровать не лёг, разве так можно спать?

– А где… где вы были?– его вопросы становились всё более осмысленными и тревожными.

– Я у бабушки с дедушкой ночевала, а мама с каким-то дяденькой на машине уезжала…