Следствие ведёт некромант. Истории. Том 2. Дело чести

Глава 1 Чистосердечное признание

Приход весны немного затянулся в этом году. Весна словно решила скопировать свою предшественницу-зиму и принялась капризничать: то порадует людей тёплым ласковым солнышком, а то заплачет противным, затяжным, каким-то совершенно осенним, дождиком. Четвёртому сыну Дубового клана, графу Вилохэду Окку идти на службу в понедельник совсем не хотелось. Накануне он засиделся за карточным столом в мужском клубе «Красные и зелёные клёны» и из-за этого возвратился в свою резиденцию далеко за полночь. В итоге сильно не выспался, а в довершение всей картины у коррехидора начинал противно ныть левый висок, что обещало со временем перерасти в полноценную мигрень.

— Я велел вам на завтрак подать яичницу с остатками вчерашнего ростбифа, — проговорил камердинер Фибс, помогая Вилу надеть форменный мундир.

Недели две назад его величество Элиас принимал иностранных послов с континента и обратил внимание, что на западе даже дипломаты носят официальные мундиры. После чего повелел всем служащим Кленовой Короны взять на вооружение эту прекрасную традицию, то есть, проще говоря, приходить на службу в форменной одежде. Полковничий мундир Королевской службы дневной безопасности и ночного покоя был узким и не особо удобным, но носить его стало необходимостью. Вил повязал на шею шёлковый платок (чтобы жёсткий воротник с отделкой из вышитых золотом кленовых листьев не так натирал шею) и пошёл завтракать.

Голова болела всё сильнее, видимо, причиной тому кроме недосыпания стал очередной фортель погоды. На смену прекрасному тёплому воскресенью пришёл холодный понедельник с сильным, пронизывающим ветром, который нагонял с востока унылые клочья серых облаков. Коррехидор решил пройтись пешком в надежде, что головная боль отступит под натиском свежего, весеннего воздуха.

Но это не помогло. В своём кабинете он сразу открыл форточку. Хотя на улице уже потеплело, отапливать помещение всё ещё продолжали, потому как погодные маги с упорством, достойным лучшего применения, пророчили скорое наступление аномальных и затяжных холодов. Прохлада улицы хоть чуть-чуть освежила воздух кабинета, поначалу показавшийся Вилу тяжёлым и каким-то спёртым.

Адъютант коррехидора Турада заглянул в кабинет и предложил заварить чашку чая. Попутно он сообщил:

— Вас тут один офицер дожидался. Я, натурально, спросил, какое у него дело, но он непременно хотел с вами лично переговорить.

Турада сделал многозначительное лицо.

Вил никого не видел в приёмной, поэтому поинтересовался, куда девался этот самый настойчивый офицер.

— Пошёл покурить, — пожал плечами адъютант, — он свою трубку прямо в приёмной достал, но я категорически запретил ему даже думать о курении. Не доставало ещё нам с вами по его вине провонять табаком! Он посидел-посидел, трубочку свою в руках повертел, а потом вышел куда-то. Я предполагаю, на улицу.

— Как появится, пускай зайдёт, — Вил подумал и добавил, — чаю всё же подай.

«Может, хоть с головой полегче станет», — подумал он про себя.

Чай Турада умел заваривать отличный. Жасминовый аромат плыл впереди подноса с фарфоровым чайником и тарелкой любимых печений коррехидора из рассыпчатого песочного теста с вкраплениями шоколадных кусочков. Вот только выпить этот замечательный чай коррехидор не успел, потому как в кабинете снова появился адъютант Турада и официальным тоном объявил:

— Портупей-поручик Оки́ри к вашему сиятельству, — и отдал честь.

— Проси, — Вил внутренне поморщился от навалившейся на него мигрени.

В кабинет, позвякивая шпорами, вошёл молодой человек в алом мундире элитного королевского полка «Созвездие самоцветов» и отдал честь по всем правилам.

— Портупей-поручик Первого кавалерийского полка Ма́йро Окири, — удар каблуков, короткий поклон.

— Присаживайтесь, поручик, — поморщился Вил. От звонкого голоса парня заломило и во втором виске тоже.

Тот ещё раз коротко поклонился, давая понять, что высоко оценил предложение присесть, откинул фалды мундира и с прямой спиной устроился на стуле для посетителей.

— Что вам угодно? – спросил коррехидор, разглядывая неожиданного посетителя.

Природа явно пожадничала в отношении поручика Окири по части красоты и стати. Он был невысок ростом, даже очень невысок. Хотя для высоченного коррехидора почти все встречные люди подчас казались ему совсем небольшими, но портупей-поручик ростом едва ли превосходил чародейку Рику, а если и превосходил, то совсем ненамного. Смуглый, черноволосый, с коротким, прямым, толстым носом и полными губами. Весь его облик скорее отталкивал, нежели располагал к себе. В глаза бросался очень высокий, крутой лоб. Но вот глаза, большие и очень тёмные, были, действительно, хороши. Подобные глаза в дамских романах возвышенно характеризуют как «бархатные».

— Господин граф, — Окири встал, одёрнул мундир и проговорил хрипловатым баритоном, — я имею намерение сделать чистосердечное признание: сегодня ночью я убил человека.

Брови четвёртого сына Дубового клана невольно взлетели вверх. Стоявший перед ним молодой мужчина в алом мундире был первым, кто вот так запросто, с недрогнувшим лицом, признавался в убийстве.

— Осмелюсь спросить, — проговорил Вил, — кого именно вы убили, как, где и при каких обстоятельствах сие печальное событие произошло?

— Убитый – Ни́кки Дайя́ма, обер-офицер Второго элитного полка дворянского охранения его величества Элиаса. Полк более известен под названием «Созвездие самоцветов», — отчеканил, словно на докладе командиру офицер. – Убил я его выстрелом из пистолета на дуэли, что произошла сегодня ночью. Выстрел пришёлся прямо в лоб, и Дайяма скончался на месте.

— Так, — коррехидор потёр левый висок, который явно лидировал по части головной боли, — теперь отставьте этот раздражающе-бравый, военный тон, ибо вы не на плацу, и с чувством, с толком, с расстановкой расскажите, как всё произошло. Постарайтесь не упустить ни одной детали.

Окири пригладил прядь волос, прикрывающую его высокий лоб и заговорил.

— Вообще-то, с Никки мы друзья с самого детства, — он смолк, проглотил комок в горле и добавил, — были. Имения наших родителей граничат, а сами родители приятельствуют. Мы, я и не упомню с каких лет, играли вместе, потом поступили в одно Училище кавалерийских подпрапорщиков и гвардейских юнкеров. Закончили, стали служить в одном полку, только в разных отделениях. Я – в кавалерии, а Никки – в гвардии его величества. Вчера вечером мы оба проводили время в «Золотом эполете», это — офицерский клуб нашего полка. И хочу отметить, время мы там проводили весьма весело. Вы ведь знаете, как проводят досуг артанские офицеры?

— Нет, не знаю, — холодно заметил Вил, — просветите меня.

— Просвещаю, — кивнул его собеседник, — вино, азартные игры, немного продажной любви и, когда всё это вместе. Сели играть в карты по маленькой. У нас там сложилась отличная компания, в которой интерес к самой игре с её возможностями проявить тактическую хитрость, прозорливость, блеснуть феноменальной памятью и умением воспользоваться ошибками и слабостями противника гораздо важнее денежного выигрыша. Мы ведь на службе у Кленовой короны, и жалование наше – дайте боги каждому, поэтому выгода от карточных баталий уходит на второй план.

Он смолк, словно погрузился в воспоминания о минувшем вечере. Коррехидор ждал.

— Вина вчера мы с Никки выпили многовато, — продолжал Окири, — и, что самое обидное, повода-то надираться никакого не было ни у него, ни у меня. Просто взяли и напились. А подвыпивших молодцов на «подвиги» так и тянет. Зацепились языками, слово за слово, и сами не заметили, как шуточные замечания переросли в совсем нешуточные оскорбления, — он покачал головой, словно осуждал сам себя, потом продолжил, — я даже не скажу, какое остроумное (в кавычках) замечание переполнило моё терпение, кровь бросилась мне в голову, и я ударил Никки по лицу. Не то, чтобы прям со всей силы ударил, — уточнил он, — просто от души по роже съездил. Этого он вынести, конечно, не смог, честь офицера – дело не простое, да и удар в лицо – оскорбление не из последних, оно смывается лишь одним образом – кровью!

Окири снова смолк, а коррехидор ждал, он не собирался его прерывать. Пускай сначала изложит всю историю до конца, а вопросы подождут.

Офицер собрался с мыслями и рассказал о том, что сразу после публичной пощёчины последовал вызов.

— Никки перчатку мне прямо в лицо кинул, и для меня ничего не оставалось, как принять вызов. В противном случае пострадала бы уже моя честь, многие приятели, да и просто знакомые, не поняли бы, проглоти я подобное. От меня все отвернулись бы, что обернулось статусом изгоя в собственном полку. Это превратило бы меня в своего рода неприкасаемого: ни общения, ни помощи. За обедом со мной за один стол никто не стал бы садиться. Вызов был принят, и мы на моём магомобиле – щедрый подарок на свадьбу от родни жены, отправились к месту дуэли.

— Комендантская плотина – известное место, — продолжал он после очередной паузы, — для дуэли оно подходит как нельзя лучше: широкая дамба, ездят по ней редко. За ней — мощённая камнем полянка для пикников, окружённая вековыми вётлами, и Священные ворота, они ведут на лестницу и к храму какого-то забытого бога. Я, как человек не особо религиозный, так и не удосужился узнать, какого именно.

— Бога Дождей, — машинально пояснил Вилохэд.

— Возможно, — покладисто согласился Окири, — пускай бога Дождей. Магические фонари горели не все, поэтому было темновато. Условия дуэли мы обговорили самые обычные: стреляемся на двадцати шагах, по пять оставались для каждого, которые надо было сделать после того, как прозвучал сигнал: «Сходитесь!». Стрелять можно было на любом шаге. После того, как прозвучит первый выстрел, двигаться нельзя. В случае, когда промахиваются оба дуэлиста, начинаем заново, — он пожал плечами, как человек, принужденный разъяснять прописные истины, — белые перчатки на земле показали барьер, мы встали на позиции, секундант подал сигнал, и мы начали сходиться. Первый выстрел был моим, ведь вызов был брошен мне. Я шёл медленно. Честное слово, у меня не было и малейшего намерения убивать своего друга, поддавшегося глупому порыву; я последними словами ругал себя за несдержанность и чётко осознавал, что Никки с его упёртостью потребует повторения в случае, если мне вздумается выстрелить в воздух. Выход из ситуации мне виделся только один: лёгкого ранения вполне достаточно, чтобы охладить самую горячую голову. А голова у моего друга была ой, как горяча.

Последовал глубокий вздох, чувствовалось, что офицер приближается к самой тяжёлой части своего повествования и изо всех сил старается оттянуть трагический момент рассказа.

— Если б я только был более трезв! – проговорил он с горечью, — если б только мог предвидеть, к каким ужасным последствиям способно привести столь популярное у нашего поколения молодечество, когда само слово «честь» обретает так много оттенков смысла, что никогда не знаешь, когда преступишь невидимую границу, за которой невинное дружеское подтрунивание может обернуться открытой враждой.

На некрасивом лице поручика отразилась горечь, и он замолчал, словно осознавая важность названной им проблемы.

— Я понял вашу мысль, — кивнул коррехидор, — но сделайте одолжение, оставьте на время в покое недостатки всего вашего поколения и возвратитесь к дуэли.

— Да, да, — торопливо проговорил Окири, — извините меня. Видимо, я помимо своей воли оттягивал переход к самому неприятному моменту: гибели собственного друга от моей же руки. Господин коррехидор, — он поднял на Вилохэда свои глубокие, покрасневшие от бессонной ночи глаза, — я слышал, что вы сами отлично стреляете. Это так?

— Пожалуй, — кивнул Вил, — мне приходилось держать в руках и пистолет, и револьвер.

— Тогда вы лучше поймёте меня, — Окири потёр лоб даже с каким-то облегчением, — я тоже не могу пожаловаться на свою способность попадать в цель из огнестрельного оружия. Сказать по честности, — он грустно усмехнулся, — в полку у меня просто нет конкурентов в этом вопросе. Именно эта моя способность и сыграла роковую роль в нашей дуэли. Мы сходились. Никки ёрничал, дурачился и принялся вдруг надсмехаться над моим ростом. Вопрошал, не будет ли мне неудобно воевать на собаке? Это он так о моей лошади отозвался, сетовал, что по уставу нельзя разъезжать на пони и предложил мне обратиться в Палату Корней и Листьев с целью получить подобное разрешение.

Окири снова пригладил прядь волос, маскирующую высоту его лба.

— Пони – это для меня очень больной вопрос, как, собственно, и малый рост, — он покачал головой, — у меня была старшая сестра, — с доверительными интонациями продолжал он. – Когда Юми исполнилось четырнадцать, а мене девять, на день рождения отец подарил ей чудесного крапчатого пони со странным именем Пушок. Мне, естественно, даже приближаться к Пушку не дозволялось, а Юми гордо разъезжала на пони по имению и по его окрестностям. Через пару недель она уже начала прыгать через живые изгороди и низенькие заборчики. Мне было до страсти обидно и завидно. Признаюсь, я даже спать не мог спокойно, так жаждал хотя бы разочек прокатиться на Пушке. Почему-то я был тогда уверен, что с лёгкостью возьму любое препятствие из тех, что заставляли сестру мяться, останавливаться или же поворачивать назад. И вот однажды, пока Юми лежала в постели с температурой и кашлем, я улизнул от своего дядьки, пробрался в конюшню, оседлал Пушка и понёсся вперёд. Это было одно из самых прекрасных ощущений в моей жизни! Ветер ласкает лицо, кажется, будто ты летишь над землёй с лёгкой стремительностью ласточки, и тебе подвластно всё. Я погнал пони к кустам возле невысокого заборчика. Только накануне сестра три раза подъезжала туда, но так и не решилась взять препятствие. Я нёсся вперёд, предвкушая, как потом с небрежностью бывалого наездника стану рассказывать Юми о своём полёте над кустами цветущего жасмина, — Окири вздохнул, — полёт и правда был, и над кустами жасмина. Только вот летел не Пушок, а я. Удар о землю, резкая боль, и я отключился. Не знаю, кто и как нашёл меня, поскольку я пришёл в себя лишь на третий день в своей постели. Я чудом не стал инвалидом, навсегда прикованным к креслу. Позвоночник восстановился, но расти я перестал. Вернее, рос, но гораздо медленнее и как-то неравномерно. Ноги оставались короткими. Мама очень боялась, что я стану горбуном. Но, хвала богам и деньгам моих незабвенных родителей, они пригласили лучших чародеев-врачевателей, и те сумели вылечить лопину и срастить нервы. Я хожу, двигаюсь, даже неплохо танцую.

— Эту историю я рассказал вам, господин полковник, с одной лишь целью, — заговорил парень после того, как выпил тепловатой воды из графина на столе коррехидора, — чтобы вам лучше было понятно, ЧТО я чувствовал, пока проходил эти пять шагов до барьера. Пять шагов, за которые мой ум и чувства пришли в смятение от слов самого близкого друга; слов, исполненных ядом до самых краёв! Ведь Юми умерла от чахотки всего спустя шесть лет после истории с пони. Я до сих пор не могу смириться с несправедливостью её такого раннего ухода, да ещё и через полгода после свадьбы! А Никки словно ёкай за язык дёргал, мало того насмешки по поводу роста и пони, так он договорился до того, что обозвал меня карликом. Сказал, будто читал, что на далёком Чёрном континенте есть племя дикарей, они живут в безводной пустыне. Эти люди настолько малы ростом, что среди них я почитался бы высоким, и очень советовал мне туда отправиться, чтобы стать их вождём. Как раз в это время я поднимал руку, чтобы сделать свой выстрел. Клянусь честью, я намеревался попасть ему в плечо. Сие безопасно, но болезненно. Как раз подходит, чтобы заткнуть острослову рот и не дать ему реализовать свою угрозу «очистить этот прекрасный мир от мерзкого карлика». Винные пары и оскорбления сделали своё дело: всего лишь на одно мгновенье я потерял контроль над собой, и пелена гнева окутала мой разум. Но этого самого мгновения вполне хватило, чтобы тренированная рука дрогнула и всадила пулю в лоб Никки, — Окири развёл руками, — когда я очнулся, мой друг лежал бездыханным в мертвенном свете магических фонарей с дыркой во лбу. Не требовалось медика, чтобы убедиться в том, что Никки Дайяма окончательно и бесповоротно мёртв.

— Что вы сделали далее? – спросил Вил.

— Мы вместе с секундантами отвезли тело Никки к нему домой, я упал на колени перед его женой и просил прощения. Она облила меня презрением и пожелала самой мучительной смерти, какую только боги способны ниспослать человеку, — голос портупей-поручика стал глуше, — я вернулся домой. Утром перед построением явился к полковнику и со всей честной открытостью рассказал о ночном происшествии. Он пообещал мне два месяца гауптвахты, разжалования в корнеты до осени и повелел, не теряя времени, отправиться к вам с повинной.

Вил задумался. Технически дуэли в Артанском королевстве были законны, они попадали под коренное право дворянства на защиту жизни, чести и достоинства. Дворянин не мог просто так убить равного себе. Для этого и придумали дуэли. Естественно, четвёртый сын Дубового клана был наслышан о прапрадедушке, который прославился в свою эпоху тем, что стрелялся множество раз. Отец гордо настаивал на ста дуэлях, но дядя Эно́ки его неизменно поправлял, утверждая, будто «сто» — это количество вызовов, которые знаменитый Сабу́ро Окку получил за всю свою долгую (а прожил он почти семь десятков) жизнь. Дуэлей у него было в разы меньше. Но со времени эпохи Элегантности, так именовалось время жизни прапрадедушки, дуэльная практика практически сошла на нет. Вил вспомнил, что в бытность свою студентом университета читал в газете о дуэли морских кадетов, закончившейся, к счастью, лишь небольшими порезами, парни дрались на саблях. Мнения газет тогда разделились: «Кленфилдский вестник» призывал короля и Совет кланов положить конец этой варварской практике, когда цвет нации истребляет друг друга из-за мелочных обид и всякого пустячного повода, а «Вечерний Кленфилд», напротив, восторгался артанскими традициями чести и преподносил публике неудачливых дуэлистов как настоящих героев.

— Вы не предпринимали попыток примириться? – спросил коррехидор, которому вся эта история с неожиданной дуэлью почему-то не нравилась. Или же виновницей странного царапающего чувства была усиливающаяся мигрень?

— Пытался, ещё как пытался! — горячо воскликнул Окири, — готов был принести любые извинения, хоть устные, хоть письменные, пускай даже в позе максимального почтения. Но Никки такой упрямец, нос к потолку задрал, и заявил, мол, подобное он прощать не намерен, а, напротив, намерен положить конец моим скитаниям по бренной земле, ибо, как он выразился; «Таким подонкам и мерзавцам, как я, не дозволительно существовать и отравлять жизнь остальным, более достойным подданным Кленовой короны», — он горько усмехнулся, — да-да, он сказал это прямо мне в лицо, а потом добавил, что если по милости богов я промахнусь, он воспользуется случаем и всадит мне пулю прямо в нахальную рожу. Чтоб наверняка.

— У вас имелись основания полагать, что господин Дайяма исполнит свою угрозу? – спросил Вил.

— Кто знает? – пожал плечами портупей-поручик, — Никки был, конечно, чертовски вспыльчив, но его гнева надолго не хватало. Возможно, пока мы доехали бы до места, произвели все необходимые и положенные приготовления, он успел бы основательно поостыть, а, может быть, и нет. Тем паче, что я, — мужчина потёр свой высоченный лоб, который пересекала одна горизонтальная морщина от привычки морщить его по всякому поводу, — каюсь, не удержался и подначивал его всю дорогу. Подначки мои были детскими и глупыми, но я слишком злился на друга за всю эту идиотскую ситуацию, и никак не мог удержаться…

Коррехидор задал Окири ещё несколько уточняющих вопросов, взял с него обязательство ни при каких обстоятельствах не покидать пределов Кленфилда до окончания разбирательств и отпустил. Когда дверь за парнем закрылась, Вил с сожалением осознал, что чайник бесповоротно остыл. Пришлось позвать Тураду и попросить заварить чаю заново.

Но испить исходящего ароматным жасминовым паром напитка коррехидору утром понедельника так и не удалось, потому что на столе требовательно зазвонил магофон. Личный секретарь его величества Элиаса уведомил четвёртого сына Дубового клана, что его через полчаса ждут в Кленовом дворце. Магомобиль коррехидора остался в гараже дома, поэтому пришлось вызывать такси.

— Вы опоздали на четыре минуты, — вместо приветствия проговорил король, пряча в карман шёлкового халата карманные часы, — даже не хочу слышать объяснения, кои ваш изощрённый ум способен измыслить, дабы оправдать наплевательское отношение верноподданного к своему сюзерену, — он закинул ногу на ногу, обнажив стройную лодыжку, — я желаю знать, что за беспрецедентные безобразия творятся у вас в моём элитном полку.

— У меня? – искренне удивился Вил.

— Пускай, не у вас, а у НИХ, — поправился король, но недовольство его при этом никуда не делось, — полковник Хаши́ба с самого утра испортил мне настроение, про-между делом доложив мне, что один из его драбантов застрелил гвардейца дворянского охранения. Дожили! – монарх всплеснул руками, — Кленовая корона не ведёт войны, беспорядков в дальних префектурах тоже нет, живи себе, радуйся, служи спокойно. Так ведь нет! Давайте перестреляем друг друга к ёкаям собачьим! Столичные офицеры из элитнейшего полка, лучшие из лучших, не нашли себе другого занятия на выходных, как палить друг в друга.

Вил не совсем понимал, а уж, если говорить начистоту, совсем не понимал, какое он, как коррехидор Кленфилда, имеет отношение к безобразиям в полку «Созвездие самоцветов», и почему его величество Элиас адресует свои претензии ему, а не полковнику Хошибе.

Король при этом и не думал успокаиваться, его возмущение переключилось на современное поколение молодых людей, которое решительно ни на что не годится, и четвёртому сыну Дубового клана оставалось лишь гадать, почему именно он ответственен за недостатки нынешней молодёжи. Хотя король всего лишь пять лет назад перешагнул тридцатилетний рубеж, он считал себя вправе смотреть на двадцатипятилетнего кузена свысока прожитых лет, причисляя себя к старшему поколению.

— Повелеваю, — проговорил его величество, — провести всестороннее расследование печального инцидента в полку «Созвездие самоцветов», выявить причины, повлекшие смерть офицера моей гвардии, и составить регламент действий, необходимых для предотвращения подобных безобразий в будущем. С Гевином я поговорю отдельно, — он кивнул каким-то своим собственным мыслям, — Совету кланов давно пора пересмотреть своё отношение к практике дозволенного убийства, которая веками прикрывается фиговым листком дела чести! Выделяю вам, кузен, на всё про всё четыре дня. На пятничном докладе ожидаю ваши выводы и предложения. У меня на этом всё, — король сделал отпускающий жест, — но я очень высоко оценю, если вы управитесь за три дня.

Вил склонил голову в поклоне. Последние слова короля означали, что у него в запасе не четыре, а три дня. Коррехидор так до конца и не понял, зачем его вызывали в Кленовый дворец. Более всего было похоже, что его величество просто таким образом выпускал пар и улучшал своё настроение.

За время его отсутствия Турада успел связаться с полковником Хошиба и получить информацию о секундантах злосчастной ночной дуэли.

— Все четверо также служат в полку «Созвездие самоцветов», — сообщил адъютант, для порядка сверившись с листком, на котором его каллиграфическим почерком были записаны данные, — Сёё Кагия́та и Дэ́нзи Вила́рд служат в кавалерии вместе с портупей-поручиком Окири, а Та́ссэ Изу́ми и Цу́ки Мани́ва – сослуживцы убитого. Они из дворянского охранения. Кагията и Манива в данный момент на службе: Манива в Кленовом дворце, а Кагията в гарнизоне. У Изуми и Виларда свободные дни. Они приходили на построение и развод, позавтракали в офицерской столовой, после чего были отпущены восвояси. Адреса этих господ записаны на отдельном листе, — Турада наглядно продемонстрировал листок с адресами.

— Хорошо, — вздохнул коррехидор, — спасибо.

Он положил листки в карман и подумал, что с такой сильной головной болью (с ней не справился даже порошок, который коррехидору удалось мимоходом выпить в Кленовом дворце) от него, как от работника будет мало толку. Поэтому, прихватив с собой подбитую мехом куртку и форменную фуражку, он спустился на цокольный этаж к Рике.