Пламенный ягнёнок

Пламенный ягнёнок.

Часть первая.

Тень Лихо.

Глава первая.

Жизнь в оковах.

Игната.

Мама заплетала мне в косу цветки ромашки, я сидела на широкой лавке у малюсенького окна, опустив голову и машинально перебирая вышивку на своём белом кафтане. В избе пахло свежим сеном, воском и мёдом — к вечеру готовили угощение для дорогих гостей. Сквозь приоткрытое оконце доносились голоса соседских женщин, обсуждавших, каков собой жених, да сколько у его отца лавок в городе.

— Хватит теребить нитки, хочешь, чтобы отвалились? — строго сказала мама, ловко вплетая в косу очередной цветок. — Какому мужу нужна замарашка? Сиди смирно, Игната, не позорь ни себя, ни род.

Я вздохнула и выпрямила спину, стараясь не смотреть на своё отражение в медном зеркале. Моё сердце билось часто-часто, и слёзы скатывались по щекам сами собой.

— Дай же мне Волос сил! Посмотрите на неё! Скоро в наш дом придёт богатый жених, сын купца. Мама сильно оттянула мою косу, заставляя смотреть на неё. — А ты всё слёзки льёшь! И знаешь, какая молва по деревне идёт? — Одной рукой она уперлась в бок, а другой всё ещё держала мои волосы. Боль пронизывала всю мою голову. Слёзы уже лились по моим щекам, я попыталась качнуть головой.

— Говорят, он статен, черноволос и уже не раз выбирал себе невесту в других деревнях, но ни одна не пришлась по душе. А теперь вот и до нашей избы дошёл его выбор. Так что будь добра, вытри слёзы.

Она отпустила волосы, и я быстро смахнула горячие слёзы.

С улицы послышался скрип телеги и весёлые крики — это возвращались с поля братья, а за ними, кажется, и старшие женщины из рода. Мама торопливо поправила мне ленту на лбу и шепнула:

— Улыбайся, дочка. Не только кафтаном да косой красна девица, но и добрым сердцем. А уж если купец тебя примет — будешь жить в достатке, не хуже боярыни.

До боли сжимая вышитый платок, я подняла глаза на дверь: вот-вот раздастся стук.

— Но я не хочу жить в достатке, не хочу замуж, я тоже слышала много слухов о купце. Знаешь, почему ни одна девушка не ушла в его дом? — Я встала и упёрлась матери в грудь. — Потому что он мерзкий, он без спросу берёт то, что ему пожелается, в том числе и девичье тело, такой судьбы ты для меня хочешь?

Мама ударила ладонью меня по щеке.

— Тебе всё равно придётся познать мужскую любовь, все через это проходили! Подумай обо мне и о своих младших братьях.

Раздался оглушительный стук в дверь.

— Ну- ка, сядь - ка в угол, дочь. — Мама метнула на меня злой взгляд, а я, покорившись, села в угол, под изображением великого Бога Волоса.

— Помоги мне. — Шепнула я в пустоту.

В избу, пригнувшись под низкой притолокой, первым вошёл толстый, богато одетый купец. Его длинный опашень из тяжёлого, шитого золотой нитью бархата, подбитый соболем, волочился по чисто вымытому полу. На груди, переливаясь в свете лучин, сияла массивная золотая цепь с самоцветами, а пальцы унизаны перстнями с крупными камнями. Голову купца венчала высокая шапка, отороченная дорогим мехом, из-под которой выбивались седеющие пряди. Сзади, почтительно отстав на шаг, шёл молодой черноволосый юноша. На нём был короткий зипун из тонкого аксамита вишнёвого цвета, расшитый серебряными узорами в виде трав и птиц. Поверх зипуна надет распашной кафтан из камки, подпоясанный широким кушаком с кистями. На ногах юноши красовались сафьяновые сапожки с загнутыми носами.

Взглянув на омерзительно красное лицо купца, я быстро опустила голову, а мать, увидев гостей, тут же выпрямилась и, склонившись в глубоком поклоне, вытянула обе руки, на которых на расшитом рушнике лежал пышный каравай с солонкой наверху, произнесла звонким голосом:

— Хлеб да соль, дорогие гости!

— Хлеб да соль, хлеб да соль... — Голос купца был скрипучим, как несмазанная телега. Он не говорил, а словно перекатывал слова во рту, уже откусив от пышного каравая. Крошки, застрявшие в его густой, седеющей бороде, в неровном свете лучин казались живыми. Мне почудилось, что там копошатся вши, и к горлу подступил горький ком.

Он подошёл вплотную. От него пахло кислым хлебом и чем-то приторно-сладким. Купец наклонился, пытаясь заглянуть мне в лицо, но я упрямо отвела взгляд, уставившись в стену поверх его плеча. Мой гнев был тяжелее камня, а презрение — острее ножа.

— Ну! — Его тон не терпел возражений. Голос внезапно сорвался на визгливый фальцет. — Где наша девчина? Покажись!

Не дождавшись ответа, он вскинул руку у самого моего лица. Толстый, поросший жёсткими волосками палец коснулся моих губ. Кожа была влажной и липкой. С омерзением я прижалась губами к холодному металлу его перстня.

Его взгляд — сальный, липкий — медленно пополз вниз по моей фигуре, оценивая и раздевая.— Хороша... — протянул он наконец, и в этом слове было больше похоти, чем во всех его богатствах.

С тяжёлым, скрипучим вздохом купец распрямил спину. Его пальцы, толстые и горячие, выхватили из моих рук платок. Он грубо провёл им по лбу, смахивая крупные капли пота, и тут же, скомкав ткань, швырнул её обратно. Платок, влажный и тяжёлый, ударил меня в грудь и упал на пол.

— Ну что, берём? — в голосе купца слышалось чавканье — он не переставал жевать.

— Берём, батюшка, — эхом отозвался его сын.

В тот же миг мать рухнула на колени перед купцом. Её лоб глухо стукнул о половицы.

— Спасибо тебе, господин! Спасибо, миленький! — запричитала она, не смея поднять глаз. — Игната будет хорошей и верной женой вашему сыну!

— Ещё бы, — визгливый фальцет купца разрезал тишину избы.

Тяжёлая ладонь легла мне на плечо. Я дёрнулась, словно от ожога, и сбросила его руку. Его прикосновение, унизительное и липкое тенью осталось на моём плече.

Не обращая внимания на мой жест, он двумя пальцами — большим и указательным — грубо ухватил меня за щёку и принялся теребить её, словно проверяя товар на рынке.

— Ишь какая... строптивая.

Я до крови прикусила губу, но слёзы всё равно обожгли глаза.

— Завтра после полудня вашу девку заберёт мой человек, — бросил он тоном, не терпящим возражений. Купец развернулся к выходу. Сын услужливо распахнул перед ним дверь.

Уже переступая порог, купец обернулся через плечо:— Ну что, мать? Рада?

Дверь захлопнулась, а я горько зарыдала.

Мама, не удостоив мои слёзы ни единым взглядом, тяжело поднялась, отряхнула подол юбки и с явным облегчением опустилась на стул.

— Вот и всё, дочь. Завтра ты станешь госпожой. Наряжайся, люби мужа, ешь досыта. И мать не забывай.

Я сорвала ленту со лба и, рухнув на колени, поползла к ней.

— Матушка, прошу! Не отдавай меня! — Слёзы снова хлынули из глаз. Я вцепилась в её руку, но она с брезгливой гримасой вырвала ладонь и, не сказав ни слова, вышла из избы.

Я так и осталась стоять на коленях, опершись на стул, раз за разом тяжёло всхлипывая от горячих слёз.

Ночь опустилась на деревню тёплым, душным одеялом. За окном гремел праздник — чужое веселье, воздвигнутое на моём горе. Слышались пьяные крики, нестройные песни, звон посуды и смех, который казался мне издевательством. Я же сидела в тёмном углу, за печкой, уткнувшись лицом в колени, и беззвучно плакала, чувствуя, как с каждой минутой рушится моя жизнь.

Я услышала, как скрипнула половица — это мать, вернувшись с улицы, легла спать, не сказав мне ни слова. Её молчание было страшнее любого крика. Я подняла голову и посмотрела в окно: сквозь мутное стекло виднелись отблески костров и мелькающие тени хороводов. Они пировали, празднуя мою судьбу, а я чувствовала себя погребённой заживо, отрезанной от всего мира невидимой стеной.

Слёзы текли по щекам, обжигая кожу, но я даже не пыталась их вытереть. В груди росла глухая, безысходная тоска. Я знала: завтра всё изменится. Завтра я перестану быть собой и стану чужой вещью, игрушкой в руках незнакомого человека. И от этой мысли сердце сжималось так больно, что хотелось кричать, но из горла вырывался лишь тихий, отчаянный стон, тонущий в шуме чужого праздника.

Выглянув из-за печки, я увидела, что мать уже крепко спит, её дыхание было ровным и глубоким. Я осторожно поднялась и, стараясь не скрипнуть половицей, вышла из избы.

На улице пьяные лица кружились в хороводах, смех и крики сливались в один неразборчивый гул. Никто не обратил на меня внимания, когда я, словно тень, направилась к реке. Волос меня не слышит, а значит, утопиться — мой единственный выход.

Я шла, будто в тумане, ноги едва слушались, каждый шаг давался с трудом. Осенний ветер пробирал до костей, теребил вышивку на моём кафтане. Красные нитки беспокойно колыхались, словно чувствуя мою боль.

— Игната! — донёсся издалека чей-то голос, но я даже не обернулась. Просто шла дальше по промозглой земле.

— Игната! — на этот раз голос был ближе, в нём звучала тревога.

Я дошла до реки и, не раздумывая, шагнула в ледяную воду. Холод мгновенно сковал ноги, но я не замечала этого. Вдруг чья-то сильная рука схватила меня и потянула назад на берег.

— Да что ж ты делаешь-то! — голос брата дрожал от ужаса.

Святослав, хоть и младше меня, уже догнал в росте. Он с силой взял меня за плечи и затряс:— Утопиться вздумала!

Я безвольно кинулась в его объятия, чувствуя, как последние силы покидают меня.

Брат скинул с себя рубаху и накинул мне на плечи, усаживая на траву. Сам сел рядом со мной и тихо сказал.

— Не переживай, Игната, я скоро поеду работать в город и закрою все мамины долги, а после выкуплю тебя у купца.

Я горько покачала головой. — В городе ты женишься на Алишке, у вас будут дети, и твоих денег просто не хватит на всех.

— Сначала я скоплю денег для тебя, обещаю.

Зелёные глаза брата светились надеждой, в них не было ни тени упрёка — только безграничная забота и тревога. Меня не любила родная мать так, как любил младший брат. В его взгляде я всегда находила утешение, а в объятиях — ощущение настоящего семейного очага, которого мне так не хватало. Он был моей опорой, единственным человеком, ради которого стоило жить.

— Игната, не смей так больше делать, — прошептал Святослав, крепко прижимая меня к себе. — Я всегда буду рядом, слышишь? Всегда.

Я молчала, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как дрожат его руки. Я знала: пока он рядом, у меня есть шанс выбраться из этого омута отчаяния.

Под утро мы вернулись домой. В избе уже пахло дымом и кислым хлебом — мама проснулась и гремела посудой, нарочито громко ставя глиняные миски на стол.

— Где вас носило? — её голос был хриплым от недосыпа и раздражения. Матвейка, сидевший на лавке, тут же схватил свою миску, сунул в неё грязные пальцы и, не найдя ничего съестного, обиженно захныкал.

— Егор уже давно в поле, — она метнула злой, колючий взгляд на Святослава. — А ты всё шарахаешься туда-сюда! Одевайся и быстро к нему, бездельник!

Мы с братом подошли к столу, но мама резко вскинула руку, выставив указательный палец.— Нет-нет-нет. Останетесь без завтрака. Семеро одного не ждут, а смелый и один поест.

Святослав дёрнул плечом, его лицо потемнело. Он молча развернулся и скрылся за печкой, откуда вскоре донеслось шуршание одежды. Я хотела было выйти следом за ним, но мать остановила меня властным окриком:— А ты останься! Протрёшь полы до блеска, переберёшь крупу да баню истопишь. Украсишь её лентами и вичками, что я подготовила.

Я не стала спорить. Лишь молча кивнула, опустив глаза.

Когда все мамины указания были выполнены, а изба наполнилась запахом свежевымытых досок и распаренного дерева, я уложила Матвейку спать. Во сне он смешно посасывал большой палец и причмокивал губами.

Я смотрела на его безмятежное лицо и думала о своём. Когда-нибудь и у меня будут дети. Я поклялась себе: ни за что на свете не заставлю свою дочь выходить замуж против её воли. Никогда.

Из раздумий меня вытянули гулкие шаги и приглушённые голоса. Дверь распахнулась, и в избу вошли мать, братья и Алишка.

В руках у Алишки была большая плетёная корзина, доверху наполненная душистыми травами и полевыми цветами.

— Возьми с собой в город, — мягко сказала она, ставя корзину рядом с моими сундуками, где уже лежала одежда и нехитрая утварь. — А то, небось, совсем нас забудешь.

Мама подошла ко мне вплотную, порывисто обняла и тут же развернула меня спиной к себе. Её пальцы коснулись моей косы.

— Да поможет тебе Мокошь, — прошептала она и вытянула из моих волос первую ленту.

Один за другим ко мне подошли братья. Их голоса звучали глухо, но слаженно:— Да поможет тебе Мокошь.

Святослав задержался дольше других. Его ладонь на мгновение замерла на моём плече, и я услышала его тихий, но твёрдый голос:— Я сдержу обещание. Верь мне.

Последней подошла Алишка. Её движения были нежными и аккуратными. Она достала последнюю ленту, и моя тяжёлая каштановая коса, расплетаясь, упала волной на спину.

Я крепко обняла подругу, чувствуя, как к горлу подступает комок. Предательские слёзы обожгли глаза.— Береги моего брата, — прошептала я ей на ухо и, резко отвернувшись, чтобы никто не увидел моей слабости, быстро шагнула в полумрак бани.

Когда я вышла из бани, то увидела большую карету. Её массивный деревянный корпус, тщательно отполированный и покрытый резьбой, блестел на солнце. На дверцах и по углам красовались узоры в виде переплетающихся трав, птиц и солярных знаков — оберегов, призванных защищать путника в дороге. Широкие и прочные колёса, окованные железом, чтобы выдерживать долгую дорогу по ухабам и грязи. Запряжена карета парой крепких лошадей в нарядной сбруе с медными бляхами и колокольчиками. Подойдя ближе, я невольно ахнула, я никогда не видела такого роскошества. Блеск на угольно чёрной шерсти коня, манил изящностью переливов. Поддавшись порыву, я положила ладонь на животное. Мягкая шерсть отозвалась тёплым прикосновением.

— Ну, здравствуй. — Шепнула я.

Сзади, на запятках, стоял высокий мужчина, с мечом на поясе. Его тёмные волосы аккуратно убраны в короткую причёску, и только лишь непослушная прядь спадала на лоб — охранник, дружинник, кто он? Я не знала.

Казалось, вся деревня собралась, чтобы хоть одним глазком взглянуть на размах богатой городской жизни. Гордо выпятив грудь, моя мать вышла на крыльцо, упёрлась обеими руками в бока и, покачиваясь, оглядела собравшихся.

— Ну-с, видали? — надменно сказала она.

Я сгорала от стыда. Закрыв лицо руками, я юркнула в избу.

Слуги быстро унесли сундуки в карету, а Алишка помогла мне завязать рубаху. Я поправила юбку, и Святослав крепко обнял меня на прощание. Егор с детским любопытством разглядывал карету: то низко наклонялся, пытаясь заглянуть под днище, то подпрыгивал, чтобы рассмотреть, как устроена крыша.

Выйдя на крыльцо, я ещё раз взглянула на брата. В его глазах читалась тревога, но он лишь молча кивнул.

Охранник подал мне руку и помог забраться в карету. Я опустилась на мягкие сиденья, обтянутые кожей. Рядом лежали расшитые подушки с кистями. В углу стоял кованый ларец с запасом еды и кувшином с квасом.

Моё сопровождение двинулось в путь одновременно с каретой.

Позади ехал мой охранник. Его лицо, с идеально очерченной мужской линией скул, оставалось непроницаемым, лишь едва подёргивалось от напряжения.

Карета остановилась у огромного особняка, располагавшегося в глубине просторного двора, обнесённого забором. Опустив ногу на каменную кладку, я почувствовала приятный аромат шиповника, перемешанный с грушей и яблоней. Деревья и кустарники были повсюду. Поддавшись порыву, я подошла к кусту и аккуратно сорвала цветок. Я медленно шла по узкой дорожке, ведущей к огромному особняку.

Тяжёлая дубовая дверь поддалась с глухим скрипом, пропуская нас внутрь. Я переступила порог, и меня тут же окутал густой, пряный аромат воска и свежего дерева. Просторная светлица встретила нас торжественной тишиной. Стены и высокие потолки, обшитые гладко оструганными досками, уходили вверх, теряясь в полумраке. Полы, выложенные сложным узором наборного паркета, холодили ноги даже через подошвы моих сапожек.

Величественным центром зала стояла изразцовая печь. Её бело-синие изразцы, расписанные диковинными птицами и травами, казалось, жили своей жизнью в отблесках пламени, пляшущего за слюдяным окошком топки. Слуги скользили по дому бесшумными тенями, словно призраки, не смея нарушить покой этого места.

— Госпожа, — тихий голос охранника вырвал меня из оцепенения. Он легонько коснулся моей руки, возвращая к реальности.

— Игната, — выдохнула я, закрывая глаза и вдыхая тонкий, едва уловимый аромат дикой розы, который я всё ещё сжимала в ладони. — Называйте меня по имени.

Он коротко кивнул и отступил в тень, оставляя меня одну посреди этого великолепия. Я не успела сделать и шага, как со второго этажа, по широкой парадной лестнице, спустился он. Мой жених. Его губы изогнулись в самодовольной ухмылке, когда он заметил моё изумлённое лицо.

— Ну что, дорогая жена? Нравятся хоромы? — его голос эхом отразился от стен.

Я осеклась, почувствовав себя деревенщиной, глупой дурой, и неотёсанной дикаркой. Мой взгляд метнулся к охраннику у входа.

— Господин, — отчеканил тот, коротко кивнул и, повинуясь безмолвному приказу, покинул дом, плотно прикрыв за собой дверь.

— Этот человек всегда будет ходить за мной? — тихо произнесла я.

— Вадим — твой телохранитель. Он будет сопровождать тебя в поездках, на прогулках и, возможно, на охоте... если я сочту твоё присутствие там уместным.

«Если сочтёшь уместным», — мысленно передразнила я его напыщенный тон. Вслух же я лишь сдержанно кивнула.

— Сегодня у нас венчание. Но прежде тебя нужно покрестить. Ты ведь у нас... староверка?

Его надменность опережала его самого. Я вспыхнула.

— У меня другая вера, — выпалила я быстрее, чем успела прикусить язык.

Он коротко хохотнул, выгибая бровь:— Мусульманка?

Я молча покачала головой.

— Значит, русская. А Бог на Руси один.

Я открыла рот для возражения, но он властно поднял руку, не давая мне говорить.— Не забывай: ты больше не в материнском доме. Право быть хозяйкой здесь нужно заслужить. А моё доверие — и подавно.

Он сделал паузу, окинув меня очередным уничижительным взглядом. Вторая бровь медленно поползла вверх.— Ну? Поняла?

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладонь.— Да.

Его лицо исказилось в гримасе недовольства:— Да... кто?

Я быстро сообразила: этому человеку обязан весь мир, а меня он считает лишь дорогой покупкой, выгодным вложением капитала. Я заставила себя разжать пальцы и ответила ровно:— Да, господин.

Удовлетворённый моим ответом, он направился к выходу. Уже у самой двери он вскинул обе руки в театральном жесте и бросил через плечо:— Блестяще!

Массивная дверь захлопнулась с грохотом пушечного выстрела. Я осталась стоять на лестнице одна. В наступившей тишине был слышен лишь треск поленьев в печи да гуляющего ветра.

Я стояла посреди чужого дома, в шлейфе его омерзительного пафоса, но из-за спины донесся женский голос.

— Госпожа…

Я обернулась на этот мелодичный, почти певучий голос. Передо мной стояла женщина средних лет, её натруженные руки спокойно лежали на чистом переднике. В её взгляде не было ни тени высокомерия, только усталая почтительность.

— Позвольте вас проводить в покои, — мягко произнесла она, склоняя голову.

— Как вас зовут? — спросила я, следуя за ней по длинному, слабо освещённому коридору. Тени от редких свечей плясали на бревенчатых стенах.

— Дарья, — ответила женщина, останавливаясь у высокой, покрытой резьбой двери. Её пальцы легко коснулись холодного металла ручки. — Я старшая над прислугой.

Она толкнула дверь, и та бесшумно отворилась. Перед моим взором открылась горница. Воздух здесь был пропитан запахом сушёных трав и воска. Стены, обшитые гладким, пахнущим смолой деревом, создавали ощущение уюта и защищённости. На одной из стен висело огромное тканевое панно, вышитое золотыми нитями: по алому шёлку вились диковинные цветы и птицы.

Я сделала шаг вперёд, и мои ноги утонули в мягком ворсе ковровой дорожки, которая вела прямо к легало. Резные столбики, поддерживающие полог, были украшены искусной резьбой, а само ложе утопало в ворохе подушек и меховых покрывал.

Рядом с кроватью выстроились в ряд огромные сундуки, в которых покоились дорогие ткани, платья, ларцы с драгоценностями.

Пройдя дальше по ковру, я остановилась у окна. От мысли о том, что я действительно выгляжу как глупая деревенщина, восхищающаяся простыми вещами, мне стало не по себе. Но я ничего не могла с собой поделать. От этого роскошества, от осознания того, что теперь это моя клетка из золота и бархата, бросало в дрожь.

— Завтрак всегда в семь утра, госпожа, — раздался за спиной голос Дарьи. — Ваша одежда будет готова к этому времени. Я готовила эту одрину сама, к вашему приезду… но если что-то понадобится, то скажите.

Я обернулась и увидела, как служанка нервно перебирает складки своего передника. В её движениях читалось напряжение и желание угодить.

Я подошла к ней и мягко накрыла её дрожащую руку своей ладонью. Её кожа была сухой и тёплой.— Всё просто замечательно, Дарья. Не беспокойтесь. Вы можете идти.

— Спасибо… — облегчённо выдохнула она, и на её лице промелькнула тень улыбки. Она неловко поклонилась и поспешила к выходу.

Дверь закрылась за ней тихо, словно боясь нарушить мой покой. Но покоя не было. Я осталась одна в этой роскошной тишине, окружённая чужими вещами и чужими правилами.

Раздался стук в дверь — настойчивый, требовательный. За ним последовал низкий, бархатистый голос.

— Госпожа, священник уже ждёт вас. Пройдёмте в крещальню.

Я с досадой распахнула дверь. Каждый удар сердца отдавался глухой болью. Надеюсь, Волос простит меня за это предательство. Простит за то, что я отрекаюсь от веры предков ради холодных стен и чужой молитвы.

— А... это больно? — Мой голос дрогнул, выдавая страх, который я отчаянно пыталась скрыть. Мы спускались по широкой лестнице, и я украдкой взглянула на Вадима.

Тень улыбки, едва заметная, коснулась уголков его серьёзного лица. Он медленно покачал головой.

Вадим привёл меня к небольшому водоёму, затянутому по краям ржавой кромкой льда. Сам он, повинуясь неписаному закону, тут же растворился в тени деревьев, оставив меня одну наедине с неизвестностью.

На сухой, шуршащей под ногами листве, стоял священник. В его руках был свёрток из грубого полотна — белый простой кафтан. Он молча смотрел на меня, и в его глазах не было ни сочувствия, ни осуждения.

— Ты готова, дитя моё? — Его голос был ровным, глубоким, словно рокот далёкого грома. Он странным образом успокоил бушующую внутри панику.

Я нерешительно кивнула и дрожащими пальцами потянулась к шнуровке на вороте рубахи. Священник быстро остановил меня, мягко, но властно коснувшись руки.

— Это лишнее. На улице холодно. Я думаю, Бог не обидится, если вы будете в своих одеждах.

Он коротко улыбнулся — мимолётно, но тепло. Затем протянул мне широкую ладонь.

— Положите свою руку мне в ладонь. Я произнесу молитву. После вы трижды погрузитесь в воду. И ничего страшного.

Я вложила свою ладонь в его. Рука была сухой и тёплой. Он начал произносить молитву на чужом, гортанном языке. Слова текли монотонным потоком, а я думала о доме. О Святославе и его обещании. Хотя... может, я зря боялась? Может, вся молва о купце — лишь злые слухи? Да, они надменны, и их главный грех — тщеславие. Но может, те девушки просто преувеличили? Или не понравились самому купцу? Или его сыну? Я не знала. Сомнения грызли меня изнутри.

— Войдите в воду, дорогая.

Тихий голос священника выдернул меня из раздумий так резко, что я вздрогнула.

Холодная вода коснулась ступней, мгновенно поднимаясь выше по щиколоткам, к коленям. Я задрожала всем телом.

Священник шагнул ближе и без предупреждения полностью погрузил меня в воду. Мир исчез. Остался лишь ледяной мрак и глухой шум в ушах. Я не сопротивлялась — тело сковало оцепенение. Затем он рывком поднял меня наверх. Я судорожно хватала ртом воздух.

Снова вниз. Вода сомкнулась над головой, проникая в нос и рот. Сквозь мутную пелену я слышала его тихую молитву, которая теперь казалась погребальным звоном по моей старой жизни.