Худой мир. Тревожные сны в подарок

Глава 4

Ещё весной, незадолго до того, как Марина прошла биорефакторинг, она и Ваня – двоюродный брат по маминой линии – сидели в какой-то кафешке и усиленно грели носы в кружках с дымящимся кофе. Погода стояла странная – ни тепло, ни холодно, а как-то всё одновременно. Рассуждая о завтрашней прогулке, они отвлеклись на бубнящий в углу телевизор, который, похоже, говорил о погоде. Так, по крайней мере, им показалось на первый взгляд.

На экране красивая девушка в зелёном платье («Приятный цвет», – подумала Марина) с улыбкой на лице водила указкой по карте.

– А теперь о погоде в мире. Над центральными штатами бушует сильный циклон, ветер до десяти метров в секунду гонит облака с западного побережья на восточное. Это означает, что на завтрашней ассамблее ООН нашим партнёрам следует воздержаться от резких заявлений. Как мы с вами знаем, время полёта баллистической ракеты «Стрекоза» – всего пять минут, а сильный ветер легко разнесёт облако с радиоактивными осадками по всему континенту. Обильные дожди в восточной части лишь усугубят ситуацию.

– Ну, нам этот прогноз не сильно поможет, – заключил Ваня. Марина поморщилась:

– Мерзко это как-то. Я бы не смогла вот так вот, с улыбкой, рассуждать. Ты представь, что там где-нибудь в кафешке сидит некая Мэри, такая же, как я.

– И кузен Джон, – вставил Ваня.

– Да. И кузен Джон.

– И смотрят то же самое, только со своей стороны.

– Вот именно. И им тоже неприятно, мерзко. Тогда зачем мы это смотрим, зачем нам это показывают? Кому от этого хорошо?

Ваня сделал большой глоток кофе, промокнул салфеткой свои редкие ещё усы и ответил:

– Ты слишком серьёзно к этому относишься. Ты же понимаешь, что сказать и сделать – разные вещи. В сердцах или сгоряча можно наговорить всякого, а потом вроде как приходится придерживаться сказанного – но только на словах.

– Не думаю, что они там, – Марина кивнула в сторону телевизора, который увлечённо рассказывал о системе наведения «Стрекозы», – говорят сгоряча.

– Тогда другой вариант. Ты, скажем, перед экзаменом говоришь же себе обычно – «Я завтра обязательно всё сдам». Это вроде как не совсем правда, и никакой уверенности у тебя быть не может, но говоришь же. А кто-то говорит: «Вот бы препод сломал себе ногу». Это как бы не значит, что человек реально пойдёт ломать преподавателю ногу. Он даже, наверное, не сильно обрадуется, узнав, что его пожелание сбылось. Это защитная реакция на стресс. И это, – он кивнул на телевизор, – тоже. Вроде аутотренинг перед дракой, «мы обязательно победим» и так далее.

– Да, но я не хочу ни с кем драться, – возмутилась Марина.

– Ну, – протянул Ваня, – это не мы с тобой решаем – будет драка или нет.

– Зато, – возразила Марина, – мы решаем, хотим ли мы.

Позже вечером, завершая прогулку, Ваня задумчиво спросил её:

– Знаешь, может быть, ты и права. Ты не хочешь драки, Мэри, допустим, тоже. И всё бы ничего, но тогда зачем вы дали дубину в руки тому, кто хочет?

* * *

Теперь они шагали втроём, назад, к железной дороге. Дальше они пойдут по путям – отец сказал им ничего не бояться, пока он с ними. Он уверенно шёл вперёд, придерживая правой рукой висящий на ремне автомат. Шёл он быстро, и сёстры быстро уставали от его темпа. Тогда он великодушно останавливался на отдых, подтрунивая над ними.

– Ты куда-то торопишься? – огрызнулась Марина. – Я тебя не держу.

Лиза посмотрела на неё с удивлением.

– Прогоняешь? – укоризненно покачал головой отец. – Нет, как я могу вас теперь бросить. Дойдём, посмотрим на вашего доктора, тогда и разойдёмся.

– Думаешь, без тебя не дойдём?

– Думаю. И тебе не мешало бы начать. Может, перестанешь пытаться разбивать приборы об дерево.

– А что я должна была с ним сделать? – кипятилась Марина.

– Выключить, – спокойно ответил отец. – Есть такие выключатели. Или обесточить. Армейский квадрокоптер рассчитан на взрыв гранаты поблизости. Ты могла не разбить его, а активировать. И что бы я с вами двумя дерущимися тогда делал?

Лиза, переводя взгляд с сестры на отца, тихо сказала:

– Не ссорьтесь, пожалуйста.

Марина промолчала и виновато посмотрела на неё. Отец удивлённо заявил, поднимаясь:

– Да разве мы ссоримся? Так, разговариваем. Ну всё, отдохнули, пошли.

И они пошли дальше. Марина шла, крепко держа Лизу за руку, и смотрела по сторонам. Осень наступала неумолимо, и места, где они шли ещё день назад, изменились. Больше листвы на дороге, меньше на деревьях. И ветер холоднее. «По этой дороге мы шли туда, – думала Марина, – теперь идём обратно. Только туда шла одна маленькая девочка, а обратно – две».

Вечером, когда начало темнеть, они свернули с железной дороги в лес и, по выражению отца, «разбили лагерь». Лиза тут же заявила, что она ничего такого не разбивала и вообще ходила за хворостом.

Придирчиво оценив принесённые дочерьми ветки, он высказал своё одобрение и стал выкладывать костёр. Затем он поднёс палец, щелчок – и ветки вспыхнули.

«Странно, – подумала Марина, – я почему-то только сейчас поняла, что у него тоже есть модификации. Как-то это не бросалось в глаза».

– Следите за огнём, я пойду принесу что-нибудь покрупнее.

Он скрылся за деревьями, и Марина заняла его место. Лиза пристроилась рядом. «Сейчас будет пилить или рубить, – раздосадованно подумала Марина, – и всё, что я Лизке говорила, пойдёт насмарку». К её изумлению, отец вскоре вернулся с аккуратно напиленными полешками. Как он раздобыл их совершенно бесшумно – вот загадка.

Подложив поленья в костёр, он достал из кармана мятую пачку сигарет – на неё был налеплен зелёный ценник, – вынул одну, взял зубами. А потом протянул руку к костру, вытащил красный уголёк и прикурил от него. Сёстры не поверили своим глазам. Отец заметил это и удивлённо спросил, не выпуская сигареты:

– Чего это вы на меня уставились?

– Он же горячий! – воскликнула Лиза.

– Да ну, – он затянулся и выпустил струю дыма, – а я думал холодный.

– Ты не обжёгся?

– У меня, как и у вас, в правой руке почти не осталось своих тканей. Чему там обжигаться, железкам?

Лиза сообразила быстрее и запустила в костёр ладонь, набрав пригоршню углей.

– Ух ты!

– Не держи долго, – поучал её отец. – Нагреется металл – начнёт отдавать тепло телу.

– А на порезы болит, – задумчиво сказала Марина, разглядывая свою руку.

– Если ты сама полоснёшь себе руку – боли не будет, – пояснил отец.

Потом они сидели втроём вокруг пылающего костра. А кругом стеной стоял лес. И тишина. И темнота. Чем ярче пламя, тем гуще тьма вокруг. «Почему так?» – гадала Марина. Она посмотрела на отца. Костёр отбрасывал причудливые тени на его лицо. Немолодое уже и такое непривычное, только напоминающее лицо человека, которого она знала в детстве. Марина поёжилась и вдруг, от наплыва чувств, прижалась к отцовскому плечу. «Я не могу всё время быть сильной. Позволь мне от этого отдохнуть, пожалуйста». Не сразу, с десяток всполохов пламени спустя, он обнял её свободной рукой и… улыбнулся?

«Так славно, – думала Марина. – И так странно. Я же никогда толком его не знала. Может ли так случиться, что он действительно любит нас?» Лиза подсела с другой стороны и положила голову ему на колени. Натянув капюшон, она будто бы дремала. Так они сидели какое-то время, и было так неожиданно тепло.

* * *

Марина вернулась домой за полночь, даже не пытаясь сосчитать часы до предстоящего подъёма. Осторожно повернула ключ в замке, тихо зашла в тёмную прихожую. В маминой комнате горел свет, пробиваясь из-под двери. Там творилось колдовство.

Мама задумчиво ходила вокруг рабочего стола – гигантского экрана с голографическим проектором – и варила зелье очередной загородной резиденции. Задумчиво добавляла ингредиенты – щепотку клумб, горсть ёлок, вязанку дорожек – и тщательно перемешивала. Оценивала, смотрела. Крутила лампу над столом – это её местное солнце. Потом морщилась и взмахом руки стирала всё. Дом, сад, забор рассеивались словно дым. И всё начиналось заново.

– Тук-тук, – Марина приоткрыла дверь.

– Привет, гулёна. – Мама задумчиво смотрела на пустой пока ландшафт. Потом улыбнулась: – Всё равно не думается, давай пить чай.

– Давай, – обрадовалась Марина, – сейчас чайник подогрею и всё принесу.

Через пятнадцать минут они уже сидели за маленьким столиком у окна и дули на чашки. Город за окном то ли засыпал, то ли уже просыпался, окна домов то загорались, то гасли. То ли завтра, то ли сегодня.

– Последнее время заказов немного, – жаловалась мама. – И все однообразные до ужаса. Высокий забор, с колючей проволокой, дом из кирпича. Или вообще бетона. И вот ещё мода пошла – «убежище». Разглядели у какого-то чиновника на даче, и всё – подавай каждому убежище. Или бункер. Главное, что там должно быть, из чего оно – никто толком сказать не может. А я как-то никогда не подряжалась строить бомбоубежища. Это же не погреб с картошкой. Отговариваешь – обижаются. Вот, посмотри.

Она повернулась к рабочему столу и жестами начала листать проекты один за другим.

– Вот это на что похоже?

– Замок, – не задумываясь ответила Марина.

– А это?

– Замок со рвом.

– А это?

– Высокий замок. Кстати, он не обрушится?

– Обижаешь. А вот последний заказ, ушёл уже в работу.

Одноэтажное строение словно вжалось в землю, спряталось, выглядывало несмело. А вокруг – каменный забор. Колодец, дорожка от ворот к дому. И – всё?

– Там внутри склеп?

– Вот и нет. Обычная обстановка. Кухня, гостиная, спальни. Детская, кстати. Канализация, отопление. В подвале котёл и генератор. Слава богу, хоть бункера нет.

– А ворота – тяжеленные. На такие раньше вешали щиты поверженных врагов.

Мама приблизила изображение.

– О, – поразилась Марина и принялась считать развешенные на стене и воротах флаги. – То ли мания величия, то ли он и правда так на всех обижен.

– Хозяин – барин, – развела руками мама. Марина ещё раз осмотрела неказистый домик и спросила:

– Мам, а тебе самой нравятся эти проекты?

– Стёрла бы не задумываясь. – Мама взмахнула рукой, и проект рассыпался.

– Так, может…

– Бросить? Ах, Мариш, было бы всё так просто, – грустно улыбнулась она. – Я же ничего другого не умею. Я надеюсь, это всё временно. И на моих проектах снова окажутся клумбы, детские площадки.

Она говорила всё тише, будто сама не веря в то, что говорит. Потом вдруг отряхнулась от невесёлых мыслей и весело предложила:

– Ладно, давай спать. Утро вечера мудренее.

* * *

На станции доктора не оказалось. Марина и Лиза тщетно искали какую-то весточку от Саши, но ничего не нашли. Отец триста раз спросил, не перепутала ли Марина станции. Марина привычно отвечала, что не такая уж она дурочка. На что отец в свою очередь высказывал шутливые сомнения.

Они пробыли на станции целый день и заночевали неподалёку. Отец, нисколько не смущаясь, взломал запертый магазинчик недалеко от станции и пополнил запасы. Наутро он не пожелал слышать никаких возражений.

– Нет, – говорил он, – мы уходим сейчас же. У меня есть ещё дела, а оставлять вас тут я не собираюсь. Хотите, пишите ему записку.

– И напишем, – отвечала Марина. – Но ты можешь хотя бы сказать, куда мы идём?

– Пиши «Париканъярви». Если ваш доктор не совсем дурак, он знает, что это. Впрочем, если он не дурак, то не будет туда соваться.

– Отлично. А мы туда зачем тогда суёмся?

– Всему своё время, – загадочно ответил отец. – Собирайтесь и пошли.

Они отправились прямо на запад, через брошенные и опустевшие дачные участки. Отец шёл совершенно не таясь, будто знал, что никого они не встретят. Где-то вдалеке, прямо по курсу, что-то прогрохотало по разбитой дороге. Отец даже ухом не повёл.

– А как ты выбираешь направление? У тебя тоже есть «Юный натуралист»? – спросила его Лиза.

– Я иду по солнцу, – ответил он. – Оно никогда не обманывает.

– «Юный натуралист» тоже не обманывает, – возразила Лиза.

– Да ну? Это вот что за грибы? – Он ткнул пальцем в пенёк, из которого росло семейство невысоких светло-розовых грибов. Лиза прищурилась:

– Это опята.

– Вот и наврала твоя система, – срезал её отец. – Это ложные опята.

Марина уставилась на грибы в недоумении. Грибник из неё был никакой, она совершенно не знала, чем одни отличаются от других. «Ох, рассказывал мне дед, а я ушами хлопала».

– Ничего не наврала, – возмутилась Лиза, – Его даже в школе всем рекомендуют.

– Ага, а составлял твоего «Натуралиста» кто? Мы? Или они? Откуда ты знаешь, что они не взломали его и не перепутали съедобные и ядовитые грибы?

– Да ну, ты уже какие-то глупости говоришь, – вмешалась Марина.

– Да? – Отец обернулся на неё и остановился. – Может, испытание проведём? Давай. Кто будет пробовать – я, ты? Или Лизка?

Марина слегка опешила и не нашлась что сказать. Отец, выждав паузу, хмыкнул и продолжил движение. Сёстры несмело поплелись вслед за ним. С каждым шагом их путешествие нравилось Марине всё меньше и меньше. Ей было тревожно от того, что ждало их впереди. Кто-то добрый внутри неё говорил ей успокаивающе: «Ты же помнишь вчерашний вечер. Всё же было хорошо». А кто-то злой говорил ей: «Ты же помнишь предыдущие двадцать пять лет. Всё же было совсем не хорошо».

– Ты мне вчера не ответил, – твёрдо начала она, – почему ты убил того человека.

– Я увидел врага рядом со своей дочерью, на моей земле, – спокойно ответил отец. – Что я ещё должен был сделать?

– Он мог менять цвет. Если бы он рассказал как, мы могли бы стать одного цвета и перестать стрелять друг в друга.

– Во-первых, нет никакого цвета. Есть код страны. Система «свой – чужой» знает, с кем мы в состоянии войны, и помечает цели. Ты не можешь так просто взять и сменить код.

– Но он же…

– Не перебивай. У него был модуль-шпион. Это военный модуль, его нельзя просто взять и поставить другому солдату. Не говоря уже о гражданских. Ничем бы тебе этот предатель не помог.

– Предатель, говоришь, да? – разозлилась Марина. – А меня ты заодно почему не пристрелил?

– А у меня родные и близкие добавлены в исключения, – парировал он. – Право добровольца.

– Вот спасибо, позаботился.

– Именно что позаботился. А ты – нет. Вот и прячетесь теперь от дронов как от чумы.

– Он не собирался причинять мне вред, – гнула своё Марина. – Ты убил человека только потому, что он высветился не таким цветом.

Отец остановился и развернулся к ней, глядя на неё с какой-то… жалостью?

– Ты, дочь, почему-то зациклилась на цвете, – менторским тоном начал он её наставлять. – Почему ты думаешь, что взлом меняет только код страны, только цвет? Может, провода в твоей голове перепутали и ты тоже не знаешь, где опята ложные, а где – настоящие? Где свои, где чужие? Вложили тебе в голову, что отец плохой, и ты вместо того, чтобы довериться, донимаешь меня какими-то подозрениями.

Он подошёл близко – так, что дуло автомата ненароком упёрлось ей в руку.

– Ну так как мне поступить, дочь? – спросил он. – Мне меньше всего хочется подставлять своих ребят.

– Каких ещё ребят?

– Вот этих. – Отец вытянул руку вверх, и в воздух взвилась сигнальная ракета. Не прошло и минуты, как откуда-то из леса поднялся ответный огонёк. Взревел мотор, и что-то тяжёлое заскребло колёсами вдали, медленно приближаясь.

– Извини, я не могу взять тебя в лагерь, – покачал он головой. – Я боюсь, ты кого-нибудь там убьёшь ненароком.

– Я? – Марина полностью растерялась, беспомощно глядя то на отца, то на приближающийся бронетранспортёр. Лиза стояла рядом, разинув рот, пока отец не схватил её за руку и не дёрнул на себя.

– Лиза пойдёт со мной, – заявил он, – поспит и поест в нормальных условиях. Тебя я тоже не бросаю – пригоню тебе палатку и ужин. Но с нами тебе нельзя.

– У тебя тут что, военный лагерь?

– Так точно, – улыбнулся он.

– Война закончилась.

– Это твоей взломанной головушке так кажется. Но ничего. Я её закончу, тогда и займёмся твоим лечением.

– Разве Марина заболела? – ничего не поняла Лиза.

– Немножко, – ответил отец. Он поднял руку – и транспортёр остановился в сотне метров от них. – Боюсь, ближе они могут открыть огонь, не разобравшись. Жди тут. И никуда не уходи, если жизнь дорога. Скоро вернёмся.

И они пошли от неё прочь. Марина стояла посреди дороги и смотрела им вслед, не веря, что это действительно происходит. «Бред, дурной сон. Я сплю. Мы ещё идём с Лизой вдвоём, и я просто вижу кошмар».

Трое бойцов выскочили из бронетранспортёра и, построившись по стойке смирно, отдали отцу честь. Лиза с любопытством посмотрела на них и тоже приложила руку к голове, но отец одёрнул её. Они залезли на машину, и та начала сдавать назад.

Придя в себя, Марина рванулась было за ними, но вовремя одумалась. У всех бойцов и у самой машины были ярко-красные силуэты. «Не думаю, что они меня пожалеют». Она, шатаясь, отошла с дороги и присела у пенька с непонятными опятами. Её трясло и знобило, осеннее солнце не грело и не давало утешения. «Что мне делать… Ждать, что же ещё? Куда мне ещё идти? И как я могу бросить Лизку?»

* * *

Вечером Лиза пришла к ней. Она усердно тащила армейскую палатку и котелок с остывшим рисом.

– Там здорово, – рассказывала она, помогая ставить палатку. – Все добрые, улыбаются. Конфет надавали полный карман. Вот, держи половину.

– Ты останешься? – с надеждой спросила Марина.

– Я обещала папе, что вернусь, – опустила глаза Лиза. – Да и дядя Игнат стоит там и ждёт меня.

Марина вздохнула.

– Отец не говорил тебе, что они там делают?

– Он сказал, что хочет закончить войну. Дал мне вот такую штуку. – Она вытянула руку, и её указательный палец превратился в сложный узор выступов и впадин. Марина поняла – это был ключ. – Сказал, что под дном озера расположена шахта «Стрекозы». Мы спустимся туда и оба повернём ключи. Он смеялся, когда рассказывал. Я думаю, он хочет выключить ракету, чтобы её никто не запустил. Правда ведь?

Марина закрыла глаза.

– Да, – с трудом ответила она. – Конечно, выключить. Посиди со мной ещё немного. Пожалуйста.

Глава 5

Добыча была обречена. Прижав уши, тщетно путая след, ясный, как лунная дорожка, крольчиха выбежала на тропу. Неясыть оглянулась по сторонам, нырнула в ночной воздух и поплыла. Серой лёгкой тенью, тщательно скрывая блестящий металл под мягким пером.

Бесшумно паря, сова на мгновение вынырнула из надёжного лесного покрова на просеку, разделившую лес надвое. Мельком она увидела двоих: солдата и маленькую девочку. Они горели опасно-алым и шли, не таясь, в свою шумную человеческую стаю. Что-то заставляло сову испытывать к ним страх.

Жертва, повинуясь какому-то чувству, резко ушла в сторону. Лёгким наклоном крыла сова изменила курс, неумолимо приближаясь, впившись жёлтыми глазами в красный силуэт. Настигнуть, обрушиться, растерзать. Как сотню кроликов до, как сотню кроликов после. Неминуемый триумф.

Чуткий совиный слух уловил выстрел. Он уловил бы его, случись тот в километрах отсюда. И даже тогда было бы поздно: пуля летит быстрее. Боль обожгла приветливо распахнутое крыло, разметала сталь и плоть, пролила кровь на жёлтые опавшие листья. Крольчиха метнулась в чащу, не ведая даже, что ей грозило. Неясыть инстинктивно дёрнулась за ней, не рассчитала и рухнула, зацепившись за разлапистые еловые ветки. Тяжёлый мокрый мох присосался к зияющей ране, земля приветливо распахнула объятья узловатых корней, дохнула могильным холодом. Птица попыталась подняться и вдруг заметила в кустах два голодных глаза. Лохматый и мокрый, с обрывком цепи на железном ошейнике, пёс стоял и капал слюной от вожделения. Сова попыталась распушиться и раскинуть широко крылья, угрожающе открыла клюв и выпучила жёлтые глаза. Но пса не обмануть, пёс уже почуял кровь.

Внезапно зверь поднял взгляд куда-то вверх и кротко вильнул хвостом по старой привычке.

– Уходи, – раздался строгий голос. Зелёный силуэт возвысился над совой. Пёс захлопнул пасть и заворчал. Резко дёрнулась рука – собака трусливо нырнула в кусты. Потом вытянула морду оттуда, быстро схватила брошенный батончик и скрылась во тьме.

* * *

Марина погладила сову по мягким перьям. Та чуть вздрогнула во сне. Девушка стряхнула с платья крошки питательных батончиков, которые птица заглотила с дикой жадностью, и наклонилась поближе к ране. Микромашины деловито копошились, затягивая кожу, словно занавесь. Некоторые проросли перьями и торопливо меняли цвет, пытаясь подобрать правильный окрас.

Выстрел спугнул её сон, а возня с сопротивляющейся совой разбудила окончательно. Нервно покусывая губу, она посидела на тёплом ещё спальнике, а потом расстегнула палатку и вылезла в холодную ночь.

Её глаза непроизвольно выцепили алеющий лагерь. На левом запястье плотно сидел сплетённый из полосатой верёвки браслет с компасом. Лиза похвасталась тем, что сделала его сама, и вручила сестре перед уходом. «Вдруг тебе надо будет идти без меня, у тебя же нет „Юного натуралиста“», – серьёзно объяснила она.

Компас говорил, что Лиза на западе.

«Её забрали туда, – думала Марина про себя и сама себя поправляла: – Она сама пошла со своим отцом». Вслед за дрожащей синей стрелкой она посмотрела на север. Где-то там, под ложным дном лесного озера, дремлет смерть. Спит в высокой башне, ожидая прекрасного принца, который разбудит её поцелуем.

«Поправляйся, птица. Поправляйся и лети отсюда прочь, спасайся. А я? Что делать мне?»

Марина хлопнула себя по плечу – комар уже успел насосаться крови и неприятно хлюпнул под ладонью. Она поёжилась: куртка осталась в палатке под совой. «Ничего, скоро мы все погреемся», – невесело думала она, нервно рыская глазами по тёмным кронам. На каждом дереве ей мерещился снайпер, который подстрелит её, как только она сделает один неверный шаг к своей сестре. Но, как ни напрягала она зрение, ничьих цветных силуэтов не увидела.

Кто-то прошелестел в кустах, и Марина от испуга выставила винтовку. И – тишина. То ли голодный пёс ошивался в округе, то ли ещё какой зверь. Марина чертыхнулась и поспешно приказала винтовке скрыться, но вдруг задумалась.

Девушка присела на поваленное дерево и стала внимательно осматривать правую руку. Гладкий на ощупь ствол плыл рябью в глазах. Муравьями копошились микромашины, завершая преобразования, устанавливая связи, дорисовывая последние штрихи. Нарисовалось цевьё, которое удобно легло в левую руку. Правое плечо надорвало и без того многострадальное платье, выгнулось, окрепло, стало само себе прикладом. Марина увидела наконец свою винтовку так, как её замыслил неведомый создатель.

Внутренний голос подсказал ей присесть, уперевшись спиной в поваленный ствол. Мир вокруг превратился в набор целей. Шутя, словно в тире, Марина прицелилась в ветку высоченной сосны – и та резко приблизилась, перечёркнутая красным перекрестием. Осторожно, лишь бы не сбить прицел, её тело отштамповало пулю и загнало её в ствол.

Грянул выстрел. Выстрелы. Канонада выстрелов. Где-то в лесу, далеко от лагеря, но так отчётливо и страшно. Марина опустила ствол, срочно возвращая неотстрелянную пулю в магазин, и испуганно осмотрелась. Ничего не было видно. Ни сполохов, ни огней. Отгремели ещё пять выстрелов – чётких, хладнокровных, один за другим. Сорвалась и быстро промелькнула какая-то испуганная птица.

А потом раздался стон. Марина сжалась, услышав его. Грозная винтовка дрогнула, расплылась. Ещё выстрел вдали, вскрик – и дрожащей рукой она закрыла себе рот, чтобы не закричать. Ещё выстрел – и она согнулась, скрючилась за упавшим деревом, как за последней защитой, боясь выдать себя биением испуганного сердца.

Так она просидела очень долго. Вслушивалась в темноту и ждала кого-то, кто придёт за ней. Ей вдруг захотелось сорваться с места и бежать в лагерь, к отцу, под его защиту. Страх решил, что вопросы справедливости конкретно сейчас неактуальны, и деловито подзабыл как вчерашний день, так и прошедшие двадцать пять лет. Косой взгляд на выданную отцом палатку напомнил о подстреленной сове. Дни проведённого в пути месяца развернулись, как туго скрученная пружина, и страх сменился апатией. Марине вдруг стало всё равно. Она отогнула полог палатки, забралась внутрь, подвинула дремлющую сову в сторону и завернулась в спальник. Сова открыла жёлтые глаза, мигнула несколько раз и заснула вновь.