Инкуб для Императрицы

Пролог: Последнее Ощущение

Холод мрамора под босыми ступнями был предвестником. Юная Эйви, почти девочка с тяжелыми, как ночь, волосами, опущенными на плечи, стояла в центре Зала Вечной Верности и пыталась не дрожать. Громадные своды уходили ввысь, в сумрак, где терялись лики каменных драконов – стражей её рода. Воздух гудел от сдержанного могущества, от тысячи взглядов аристократов, выстроившихся вдоль стен подобно бездушным статуям.

Не время для страха, – твердила она себе, сжимая ладони так, что ногти впивались в кожу. Ты – кровь Гласира. Ты – порядок. Ты – воля.

Но внутри всё трепетало. Трепетал восторг от предстоящей власти, жгучее любопытство к будущему, сладкий ужас перед грузом ответственности. Она чувствовала аромат дымного ладана, щекочущий ноздри, и легкое головокружение от бессонной ночи. Она была жива, как никогда, и каждый нерв на её коже пел.

Великий Магистр Ритуалов, старец с лицом, похожим на высохшую грушу, возложил на её голову Диадему Абсолюта – сплетение платиновых нитей с алмазом холодного огня в центре. Металл был обжигающе ледяным.

– Эйви из Дома Серебряных Вершин, клянёшься ли ты душой и телом служить Империи Гласир? – его голос грохотал, как обвал.

– Клянусь.

– Отрекаешься ли ты от хаоса эмоций во имя разума и вечного порядка?

– Отрекаюсь.

Она произносила заученные слова, и с каждым слогом её собственное «я», её трепет, её волнение, казалось, уплотнялись, становились ярче. Это была последняя вспышка перед тьмой.

И тогда из-за трона вышел он. Не Магистр, не вельможа. Последний из уцелевших слуг поверженного рода, того самого, что был стерт с лица Гласира её прабабкой. Он был стар и жалок, в лохмотьях, но глаза его горели зеленым огнем последней, неистовой воли.

– Ты отрекаешься от хаоса, дитя? – прошипел он, и его голос заполнил собой весь зал, заглушив всё. – Я подарю тебе порядок. Вечный. Неизменный.

Он не стал кидать заклинание. Он просто выдохнул. Тонкую струйку инея, в которой клубились осколки его собственной растерзанной души.

Ледяное дыхание коснулось её кожи, и мир встрепенулся.

Это не было болью. Это было… извлечением. Словно крюк зацепил самое нутро и потащил наружу.

Тепло ушло первым. Ощущение собственного живого тела, крови, бегущей по венам, уютного тепла под одеялом в детской – всё это испарилось, оставив после себя идеальную, стерильную температуру.

Затем ее покинула радость. Воспоминание о первом успешно сотканном заклинании, о смехе подруги, о вкусе спелой земляники с дворцового огорода – всё превратилось в плоские картинки, лишенные смысла и отклика в душе.

Страх уполз последним, предательски цепляясь за сознание. Но и его вырвали с корнем. Исчезла боязнь высоты, темноты, неудачи, одиночества…

Одиночества.

Оно пришло на смену всему. Не эмоция, а состояние. Абсолютное. Окончательное. Она стояла на возвышении, в центре вселенной, и понимала, что отныне и навсегда она одна. Стены не были преградой, люди – не компанией. Она была заперта в скорлупе собственного тела, которое больше ничего не чувствовало.

Последним, что она ощутила, был леденящий ужас этого осознания. Он пробился сквозь наступающий лед, кричащий, животный, настоящий. И тут же смолк.

Тишина.

Она медленно опустила руку на ручку трона. Мрамор был гладким и холодным. Как и её кожа. Как и всё внутри.

Она подняла голову. Взгляд её сапфировых глаз был чистым, ясным и абсолютно пустым. Ни страха, ни гнева, ни печали.

– Церемония окончена, – произнесла Императрица Эйви. Её голос был совершенным инструментом, лишенным каких-либо обертонов. – Приступайте к своим обязанностям.

Она больше ничего не чувствовала. И это было хуже, чем смерть. Это было бессмертие.

Часть 1: Искра под Льдом

Глава 1: Последний Сновидец

Дым задерживался в воздухе под низким потолком таверны «Спящий дракон», густой и сладковатый, с примесью дешевого благовония и чего-то еще, чего нельзя было назвать иначе как выдохом отчаяния. Здесь, в самом дне Имперской столицы, в районе, который с пренебрежением называли «Подземкой», воздух всегда был тяжелым. Он впитывал в себя пот, страх и несбывшиеся мечты тех, кто приходил сюда купить или продать иллюзию утешения.

Кайлан сидел в углу, за столом, который был испещрен царапинами и пятнами от давно пролитых напитков. Перед ним, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки, спала женщина в потрепанном платье. Ее сон был глубоким, неестественно глубоким, словно она провалилась в бездну. На ее губах застыла блаженная, почти детская улыбка.

Он наблюдал за ней, его собственное лицо было маской бесстрастия. Неброская внешность – темные волосы, обычные черты, ничем не примечательная одежда – делала его невидимкой. Но его глаза… Они были странными. Сейчас их цвет был мягким, теплым ореховым, почти золотистым, отражая тот самый вымышленный летний полдень, который он для нее создал. В нем она гуляла не с ним, а с мужем, погибшим на рудниках год назад. Он был жив, крепко держал ее за руку, а с поля доносился запах скошенной травы и звенели цикады.

Кайлан не чувствовал ни тепла той руки, ни запаха травы, ни радости встречи. Он был лишь сосудом. Он поймал крошечную, дрожащую искру ее тоски, ее невысказанное «хочу, чтобы он был жив», и взрастил ее, превратил в идеальный, гиперреалистичный мираж. Его сознание, «кристально-чистый сосуд», как называл он его сам, лишь отражало и структурировало эту чужую эмоцию. Он был режиссером, но не актером. Создателем, но не участником.

Женщина тихо застонала во сне, прижимаясь к призраку любимого. Кайлан почувствовал слабый толчок в своем сознании – эхо ее счастья. Это не было его чувством. Это было как прочитать описание радости в книге, не испытывая ее. Он мысленно отстранился, наблюдая за процессом со стороны, как хирург, следящий за работой своего инструмента.

«Инструмент», – именно так он всегда думал о себе. Он был Онейросом, Архитектором Грез. Последним.

– Ну что, колдун, она довольна? – Хриплый голос владельца таверны, толстяка Горма, прозвучал у него за спиной.

Кайлан медленно повернул голову. Глаза его уже стали холодными, серыми, как камни на мостовой. Циничная ухмылка, отточенная годами, тронула его губы.

– Она с тем, кого хочет видеть. Это и есть счастье, не так ли? Иллюзия, неотличимая от реальности. Пока не проснешься.

Горм фыркнул, бросив на спящую женщину жалостливый взгляд.

– Расплата. Три серебряных, как договаривались. И не задерживайся. Мне не нужны копы Имперской стражи, сующих свой нос в мои дела из-за какого-то скомороха.

Кайлан молча взял монеты. Они были холодными и тяжелыми. Единственное, что имело вес в его жизни. Он щелчком пальцев коснулся виска женщины. Ее веки дрогнули, блаженная улыбка медленно сползла с ее лица, уступая место растерянности, а затем горькому осознанию. Она очнулась, уставшая, с красными глазами. Мир снова был серым, холодным и без ее мужа.

Она посмотрела на Кайлана с немым вопросом, почти обвинением.

– Он… он был таким настоящим, – прошептала она.

– Все сны кажутся настоящими, пока длятся, – равнодушно ответил он, вставая. – Рекомендую выпить чего-нибудь горячего. Возвращение в реальность всегда дается нелегко.

Он вышел из таверны, оставив ее горевать о призраке. Улицы «Подземки» встретили его привычным хаосом. Крики торговцев, плач детей, запах жареной рыбы и нечистот. Здесь, на дне, эмоции били через край. Гнев, отчаяние, дикая, неконтролируемая радость. Для аристократов Гласира это был хаос, угроза их упорядоченному миру. Для Кайлана – шум. Постоянный, оглушительный эмоциональный шум, который давил на его дар, заставляя его «сосуд» вибрировать, отражая тысячи чужих переживаний одновременно.

Он шел, автоматически фильтруя этот поток. Вот молодая девушка плачет от счастья, получив букет полевых цветов. Ее восторг отдался в нем слабым эхом тепла. А вот двое мужчин ругаются, их ярость ударила по его сознанию, как физическая пощечина. Он лишь глубже натянул капюшон и ускорил шаг, его внутренние щиты – логические конструкции, которые он годами выстраивал, – дрожали, но выдерживали напор.

Его убежищем была крошечная комната под самой крышей одного из самых ветхих зданий. Ни книг, ни украшений, ни безделушек. Только кровать, стол, стул и шкатулка. Он открыл ее. Внутри лежали десятки небольших, отполированных до зеркального блеска камней. Это были его «консервы». Законсервированные воспоминания о чувствах, которые он собирал для работы с аристократией. Бледно-голубой камень хранил эхо чужой ностальгии по дому, которой он никогда не знал. Розовый – отголосок мимолетной влюбленности. Темно-красный – чью-то сдержанную ярость.

Он взял в руки холодный серый камень – пустоту, которую он собирал сам от себя. Это было его «Я». Тишина. Пустота. Отсутствие.

Внезапно дверь в его комнату отворилась без стука. В проеме, заполняя его собой, стояли двое мужчин в имперских мундирах с гербом Дома Малкора. Их лица были каменными масками, глаза смотрели сквозь него.

– Кайлан, известный как Онейрос? – голос был ровным, лишенным каких-либо интонаций, как у робота.

Калан медленно опустил серый камень обратно в шкатулку. Циничная ухмылка снова появилась на его лице, щит, привычный и надежный.

– Если бы я был известен, я бы жил не здесь. Что нужно Имперской Страже от скромного торговца снами?

– Тебя требует к себе Лорд Малкор, Главный Советник Ее Величества. У тебя есть выбор: прийти добровольно или быть доставленным силой.

Сердце Кайлана не забилось чаще. Страх был эмоцией, а у него их не было. Но его разум, всегда острый и расчетливый, мгновенно проанализировал ситуацию. Малкор. Вторая по могуществу фигура в Империи. Отказ был равен смерти. Согласие… что могло понадобиться такому человеку от последнего Онейроса?

– Уговариваете, – сухо констатировал он, поднимаясь. – Что ж, всегда мечтал взглянуть на дворец изнутри. Говорят, там неплохая архитектура.

Один из стражников грубо обыскал его, его пальцы скользнули по складкам плаща, ощупывая худобу.

– Он безоружен, – доложил стражник своему напарнику.

– Его оружие всегда с ним, – так же безразлично ответил тот. – В его голове.

Кайлан вышел из своей каморки под конвоем. Он бросал последний взгляд на убогую комнату, на шкатулку с чужими чувствами, на свое убежище. Он не испытывал сожаления. Он ничего не испытывал.

Но когда они повели его по мостовой, ведущей в Верхний город, к сияющим на вершине холма белоснежным башням дворца Гласир, его глаза, поймав отблеск заходящего солнца на позолоте куполов, на мгновение стали цветом жидкого золота. Всего на мгновение. Отражение чужой, незнакомой надежды, промелькнувшей в толпе.

Он подавил это мгновенно. Надежда была для тех, у кого было будущее. У него же был только следующий заказ.

Дорога во дворец была похожа на путешествие в другой мир, стерильный и бездушный. Чем выше они поднимались по зигзагообразному серпантину, разделяющему Верхний город и Подземку, тем тише становилось вокруг. Гул толпы, крики, смех – всё это осталось внизу, под слоем дорогого камня и имперского закона. Здесь воздух был холодным и неподвижным, пахло лишь пылью временем и властью. По безупречным мостовым размеренно шагали патрули стражников в сияющих латах, их лица скрывали шлемы с гербом Гласира – стилизованной горной грядой, пронзенной молнией. Они не смотрели по сторонам – их взгляд был обращен внутрь, на поддержание собственного бесстрастия.

Идеальная система, – беззвучно констатировал про себя Кайлан. Они вырубили весь лес, чтобы не падали листья.

Его сопровождали не через парадные ворота, а через узкий боковой вход, предназначенный для слуг и курьеров. Внутри дворец оказался еще более подавляющим. Высокие, лишенные украшений стены из белого мрамора, длинные коридоры, где гулко отдавались шаги, гигантские зеркала в позолоченных рамах, в которых его собственная невзрачная фигура выглядела чужеродным пятном. Нигде ни ковра, ни гобелена, ни статуи, которая выражала бы что-то, кроме безразличной мощи. Это была архитектура, отрицающая саму идею комфорта и человечности.

Стражи привели его в небольшую, аскетичную приемную. Единственным украшением здесь был огромный герб на стене, а единственной мебелью – два жестких кресла, стоящих друг напротив друга по разные стороны низкого столика из черного дерева.

– Жди, – бросил один из стражников и вышел, закрыв за собой дверь.

Кайлан остался один. Он не сел, а подошел к стене, положил ладонь на мрамор. Камень был идеально гладким и холодным. Таким же холодным, как и аура этого места. Но это был не просто физический холод. Его дар, его «кристальная» чувствительность, улавливал нечто иное. Фон. Глубокий, низкочастотный гул подавленной энергии. Тысячи, десятки тысяч эмоций, желаний, страхов – всего, что составляло жизнь обычных людей – собранных, усмиренных и направленных сюда, в сердце власти. Эта энергия не была хаотичной, как в Подземке. Она была закована в гранит и сталь воли, превращена в невидимый фундамент, на котором держалась магия аристократии. Он чувствовал это, как обычный человек чувствует давление перед грозой.

Дверь открылась бесшумно. В комнату вошел человек, в котором с первого взгляда угадывалась не просто власть, а фанатичная убежденность. Лорд Малкор. Пожилой, аскетичного вида, с кожей, натянутой на острых скулах, и пронзительным взглядом глаз-буравчиков. Он был облачен в простые, но безупречно сшитые одежды темно-серого цвета, без единого намека на роскошь. Его аура была… острой и твердой, как алмаз. Воля, отточенная до совершенства и лишенная каких-либо сомнений.

– Так ты и есть последний из своего рода, – произнес Малкор, обводя Кайлана оценивающим взглядом. Его голос был ровным, без эмоций, но каждое слово обладало весом. – Онейрос. Архитектор Грез. Тот, кто копается в чужих чувствах, как мусорщик.

Кайлан ответил ему своей лучшей циничной ухмылкой. Защита.

– Я предоставляю услуги. Клиенты платят. Ничего личного. А копаться в мусоре иногда прибыльнее, чем ковать мечи.

Малкор не удостоил его сарказма ответом. Он медленно прошелся по комнате, его взгляд скользнул по гербу.

– У меня для тебя работа. Единственный заказчик. Пожизненный контракт.

– Звучит зловеще. Отказываться бессмысленно, я полагаю?

– Более чем. Ты будешь создавать сны для Её Величества Императрицы Эйви.

Впервые за долгие годы внутреннее равновесие Кайлана пошатнулось. Не эмоция, нет. Чистый, ледяной ужас факта. Императрица. Сердце системы. Источник той самой давящей воли, что витала в воздухе.

– Я… польщен, – выдавил он, чувствуя, как его собственные щиты затрещали под тяжестью этого известия. – Но я не уверен, что мои… развлечения… подходят для такого… существа.

– Именно поэтому ты и нужен, – холодно парировал Малкор. – Её Величество столетиями правит Империей чистой волей и разумом. Её сознание – величайший инструмент порядка. Но даже у самого острого лезвия бывает усталость металла. Твоя задача – снимать это напряжение. Создавать для неё сны. Спокойные. Стерильные. Безмятежные. Идеальные пейзажи, лишенные каких-либо эмоциональных всплесков. Чистая геометрия, чистая логика. Ты понимаешь?

Кайлан понял. Ему велели стать садовником, который подстригает даже малейший росток чувства. Идеальная работа для пустого сосуда.

– Понимаю. Никаких чувств. Только пустота. В этом я специалист.

– Именно так, – Малкор остановился перед ним. Его взгляд стал еще острее. – Знай свое место, Онейрос. Ты – инструмент для обслуживания другого инструмента. Один неверный шаг, одна попытка внести в её сознание даже намек на хаос… и тебя ждет не смерть. Смерть – это слишком эмоционально. Тебя ждет распыление. Превращение в ту самую энергию фона, что питает стены этого дворца. Ты станешь частью системы, которую призван обслуживать. Ясно?

Кайлан смотрел в эти бездонные, лишенные тепла глаза и видел там не злобу, не жестокость. Он видел фанатичную преданность идее. И это было страшнее.

– Как хрусталь, – тихо сказал он.

Час спустя его провели в личные покои Императрицы. Это была не опочивальня, а скорее кабинет или лаборатория. Ни кровати, ни мягких диванов. Только большой стол с картами и документами, стеллажи со свитками и одно кресло с высокой спинкой, стоящее у огромного окна, из которого открывался вид на всю Имперскую столицу, утопающую в сумерках.

И она.

Эйви.

Она стояла у окна, спиной к нему, и смотрела на свой город. Безупречно прямая спина, одеяние из серебристой ткани, обрисовывавшее стройную, но лишенную какой-либо мягкости фигуру. Её волосы, цвета воронова крыла, были убраны в сложную, но строгую прическу. Когда она медленно повернулась, Кайлан увидел лицо, которое, казалось, бросило вызов самому времени. Безупречная красота, застывшая в момент расцвета. Холодные, как сапфиры, глаза, полные вечной, бездонной усталости. Ни морщинки, ни складки. Идеальная маска.

– Тот, кого прислал Малкор, – произнесла она. Её голос был низким, мелодичным, но абсолютно пустым. В нем не было ни любопытства, ни раздражения, ни скуки. Просто констатация факта.

– Кайлан, Ваше Величество, – он сделал безупречный, отрепетированный поклон. – К вашим услугам.

Она подошла ближе. Её движения были точными, экономными, лишенными малейшего намека на суету. Она изучала его так, как изучали бы новый тип механизма.

– Малкор говорит, ты можешь создавать миры, не затрагивая чувств.

– Я могу создавать то, что прикажете. Я – пустое зеркало, Ваше Величество. Оно отражает то, что перед ним. Не более.

Впервые за триста лет в ледяных глубинах сознания Эйви что-то дрогнуло. Не эмоция. Острое интеллектуальное любопытство. Этот человек… он был не таким, как другие. Придворные, стража, даже Малкор – все они что-то чувствовали. Страх, амбиции, преданность. Она всегда это считывала, как считывают погодные условия. Но этот… Онейрос. Его аура была не пустотой в привычном понимании. Она была… идеально отполированной поверхностью. И за этой поверхностью она, веками не чувствовавшая ничего, уловила не отсутствие, а гигантскую, сжатую массу чего-то, что не могло вырваться наружу. Как будто за зеркалом бушевал ураган, который оно было вынуждено скрывать.

А Кайлан в это время чувствовал её ауру. Это был не просто холод. Это был абсолютный нуль. Тишина после конца света. Но и в этой тишине его дар, его проклятие видеть «эмоциональные ландшафты», улавливал нечто. Не эмоцию, а её отпечаток. Гигантскую, бездонную пропасть одиночества и скуки, такую огромную, что она стала частью фундамента реальности вокруг неё. Его собственная пустота, которую он носил в себе, отозвалась на эту пропасть безмолвным, невыразимым эхом.

Два одиночества, абсолютно разных, но одинаково бесконечных, встретились в центре стерильной комнаты.

– Начнем, – сказала Императрица, указывая на два кресла, стоящие друг напротив друга. – Покажи мне, на что способно твое… зеркало.

Они сидели друг напротив друга в тех самых жестких креслах. Расстояние между ними было небольшим, достаточным, чтобы Кайлан, если бы протянул руку, мог коснуться ее висков. Именно этого от него и ждали. Физический контакт был мостом, необходимой точкой опоры для его дара, чтобы проникнуть через ледяные укрепления ее разума.

«Прикоснись и отрази. Создай тишину. Стань инструментом», – мысленно повторял он себе мантру, глядя на ее неподвижное лицо. Ее сапфировые глаза были прикованы к нему, холодные и аналитические. Она изучала его, как сложную механическую головоломку.

– Ваше Величество, я готов начать, – его голос прозвучал ровно, без единой трещинки. – Процесс требует минимального физического контакта. Мне необходимо прикоснуться к вашим вискам.

– Выполняй свою функцию, – последовал безразличный ответ.

Его пальцы, тонкие и прохладные, коснулись ее кожи. Она была гладкой, как полированный алебастр, и такой же холодной. В тот же миг его сознание, его «сосуд», содрогнулось. Это было похоже на погружение в океан чистого льда. Давление было чудовищным. Не хаотичный шум Подземки и не сконцентрированная воля Малкора. Это был абсолютный, совершенный порядок. Бесконечная, вымороженная пустыня, где не было ни ветерка, ни песчинки, выбившейся из ряда.

Он сделал вдох и начал творить.

Он не стал искать в ней крошечные эмоциональные всплески – их просто не было. Вместо этого он использовал свою собственную пустоту, то серое, безэмоциональное пространство, что было его «Я». Он развернул его, как холст, и начал заливать идеальной, математической белизной. Затем, силой воли, он начал возводить структуры. Это был не пейзаж, рожденный чувством, а архитектурный чертеж, оживший в пространстве сна. Геометрически безупречные белые колоннады уходили в бесконечность под куполом идеально черного неба, усеянного статичными, немигающими точками звезд. Между колоннами струился туман, не скрывающий ничего, кроме такого же белого, бесконечного пола. Ни звука. Ни ветра. Ни жизни.

Он открыл глаза в реальности, наблюдая за ее лицом. Оно оставалось неподвижным.

– Что вы видите? – спросил он, хотя прекрасно знал ответ.

– Порядок, – ответила она. Ее голос был таким же безжизненным, как и мир, который он создал. – Продолжай.

Он провел ее по бесконечным галереям, создавал залы с парящими в воздухе кристаллами, чьи грани преломляли несуществующий свет в строгих, предсказуемых узорах. Он демонстрировал свое мастерство, свою абсолютную контроль над иллюзией. Он был идеальным слугой, создающим идеальную пустоту для своей госпожи.

Но что-то было не так.

Во время третьего сеанса, создавая очередную безупречную пустыню из белого песка, где каждая песчинка лежала на своем месте, он почувствовал едва заметный толчок. Не извне, а изнутри ее сознания. Не эмоция – сдвиг. Легкое, почти неуловимое изменение давления в том ледяном океане. Как если бы айсберг, простоявший тысячу лет на месте, вдруг дрогнул.

В реальности ее глаза, все это время смотревшие сквозь него, внезапно сфокусировались на его лице.

– Ты говорил, что ты – пустое зеркало, – произнесла она. Впервые ее голос потерял оттенок чистой констатации. В нем появилась тонкая, острая как лезвие нота. – Но зеркала не творят. Они лишь возвращают то, что перед ними. Откуда тогда эти миры? Что является их источником?

Вопрос застал его врасплох. Его циничные щиты сработали на автомате.

– Источник – ваша воля, Ваше Величество. Вы желаете порядка – я являю его. Я лишь инструмент. Молоток не спрашивает гвоздь, зачем тому нужно быть вбитым.

– Молоток не обладает сознанием, – парировала она, не моргнув глазом. – А твои глаза… они меняют цвет. Когда ты творишь, они становятся… серебристыми. Как ртуть. Это отражение чего?

Кайлан почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Никто и никогда не обращал внимания на его глаза. Никто не заглядывал за его щиты так пристально.

– Это побочный эффект дара. Ничего более.

– Объясни механизм, – настаивала она. Ее холодный аналитический интерес был страшнее любой пытки. Он разбирал его по частям, не прикасаясь к нему. – Ты входишь в мое сознание. Что ты там ищешь? Что ты видишь?

Он не мог сказать правду. Не мог сказать, что видит бездонную пропасть ее одиночества, что чувствует гигантскую массу подавленной тоски.

– Я вижу… структуру, Ваше Величество. Чистую, незамутненную структуру вашего разума. Я не ищу ничего. Я лишь следую ее контурам.

Она замолчала, но ее взгляд не отпускал его. В нем читалось то самое острое интеллектуальное любопытство, которое было страшнее любой эмоции. Оно буравило его ледяные стены, ища слабину.

Следующий сеанс был назначен на вечер. Когда он уходил, она, уже стоя у своего стола с картами, произнесла, не глядя на него:

– Завтра. В это же время. Мне… необходимо провести еще один анализ этой техники.

Это был не приказ Малкора. Это был ее собственный выбор. Ее собственная воля.

Кайлан шел по бесконечным коридорам обратно, сопровождаемый все теми же безмолвными стражами. Его разум был в смятении. Его цинизм, его главный щит, дал трещину. Она не поддавалась его иллюзиям. Она изучала самого иллюзиониста. И в ее ледяном, бесчувственном взгляде он, вечный наблюдатель, впервые почувствовал себя увиденным.

А Эйви, оставшись одна, подошла к огромному зеркалу. Она смотрела на свое идеальное, вечно юное отражение. Триста лет она не чувствовала ничего. Но сегодня, глядя на этого странного мужчину с глазами-хамелеонами, который называл себя пустым зеркалом, она ощутила… щель. Крошечную, почти невидимую трещину в монолите своего существования. Не чувство. Предвкушение чувства. Интерес к загадке.