Суперворовки

И я вдруг вспомнила старый деревянный буфет в родительской столовой. Одну дверцу перекосило, она открывалась с громким щелчком. За ней лежали салфетки, чашки с отбитыми ручками и маленькая тёмно-зелёная коробка.

Мне всегда хотелось узнать, что внутри. У нас почти не было красивых вещей. Было много слов о том, что красивое отвлекает от важных духовных качеств, и я до сих пор не понимала, почему мои духовные качества не могли сочетаться хотя бы с нормальными ботинками.

— У мамы была коробка, — сказала я. — Бархатная. Она называла её семейной вещью. Потом коробка пропала. Я думала, продали.

— Драгоценность?

— Я никогда не видела, что в ней. Только однажды слышала, как отец сказал, что в подвале надёжнее, чем у неё за чашками. Мне тогда лет пятнадцать было. Или шестнадцать.

Дженни нахмурилась.

— И ты пять лет ни разу про это не вспоминала?

— Вспоминала. Но мне казалось, от того дома я уехала навсегда.

Это была правда. Когда я сбежала с Рико, мне хотелось забрать только себя. Ни чашек, ни коробок, ни отцовских слов, которые почему-то уехали вместе со мной и продолжали звучать в голове даже в другом городе.

Потом жизнь стала гораздо дороже, чем я представляла. И иногда я вспоминала бархатную коробку. Не родителей. Именно коробку. Стыдно? Угу. Давайте добавим ещё одну строчку в список, стол пока выдерживает.

— Ты решила, что там можно найти что-то ценное? — спросила Дженни.

— Сейчас он сам об этом написал.

— Пэм, я спрашиваю, что решила ты.

Я помолчала.

— Да.

Она провела ладонью по столу, будто сметала невидимые крошки.

— А если это их вещь, почему она должна достаться тебе?

— Потому что…

Я замолчала.

Потому что они были моими родителями? Потому что мне ничего не дали? Потому что я их дочь, пусть и приёмная? Потому что у всех остальных, кажется, есть что-то на случай, когда заканчиваются деньги?

Ни один ответ не выглядел достаточно хорошим, если произнести его рядом с украденной вазой.

— Я не знаю, — сказала я наконец. — Наверно, я думала, что мне тоже хоть раз что-то положено.

Дженни не ответила сразу.

Я смотрела на её руки. На аккуратные короткие ногти, на тонкий след от кольца, которое она сняла перед ужином. В детстве у неё на этом пальце было пластиковое колечко с голубым цветком. Она отдала его мне, когда я сказала, что у меня никогда не будет украшений.

Я потеряла его в тот же день.

И теперь, в двадцать три года, сидела перед ней примерно с тем же выражением лица.

— Тебе положено жильё, безопасность и люди, которые тебя не унижают, — сказала Дженни. — Но чужая вещь от этого твоей не становится.

Я опустила глаза.

— Знаю.

На этот раз она не возразила.

За окном по улице прошла машина. Свет скользнул по потолку, и мы обе автоматически повернули головы.

Я впервые заметила, что Дженни тоже нервничает.

До этого мне казалось, она просто сердится. Будто я принесла домой неприятный школьный дневник, который теперь надо подписать. Но дело было больше. Неизвестный знал, где я живу. Курьер привозил сюда форму. Теперь здесь лежала украденная вещь.

Я не просто воспользовалась её домом. Я сделала его частью чужого плана.

— Я могу уйти, — сказала я.

Дженни посмотрела на меня.

— Куда?

— Найду что-нибудь.

— И он завтра придёт сюда за вазой. А мне что говорить? «Пэм убежала, это у неё обычный способ заканчивать сложные разговоры»?

— Я не хотела убежать.

— Но предложила уйти именно сейчас.

Я открыла рот и закрыла.

Какой кошмар. У человека в голове можно услышать собственную глупость только после того, как её повторит кто-то другой.

— Сегодня ты остаёшься, — сказала Дженни. — Утром никто не получит эту вещь, пока мы не поймём, кто за ней пришёл. А потом решим, как вернуть её в дом. Без спектаклей и без Джошуа.

Она встала.

— И не думай, что это значит, будто всё в порядке.

— Не думаю.

— Я хочу спать. Но сначала надо убрать её с кухни.

Я потянулась к вазе, однако Дженни придержала край полотенца.

— Вместе.

Мы подняли её осторожно, будто она была гораздо больше. Подруга держала дно, я — горлышко. Нелепая церемония: две взрослые женщины переносят через кухню небольшую вазу с лицами людей, выносящих взрывчатку.

Дженни достала из шкафа пластиковый контейнер для торта. Прозрачный, с защёлками и удобной ручкой.

— Она туда не войдёт, — сказала я.

— Лёжа войдёт.

— Я думала, дорогим вазам нельзя лежать.

Подруга посмотрела на меня.

— Дорогим вазам вообще-то ещё нельзя, чтобы их крали.

— Да. Логично.

Мы постелили на дно мягкую ткань, положили свёрток и проверили, чтобы он не катался. Я помогла придержать крышку, пока Дженни защёлкивала замки.

Ваза исчезла за полотенцем.

На контейнере осталась наклейка: «Лимонный, без орехов».

У нашего преступления наконец появился состав.

Дженни унесла его в кладовую под лестницей. Там пахло кофе, картоном и тем хозяйственным спокойствием, которое мне всегда нравилось в чужих домах. На полках стояли банки, свечи, запасные батарейки. Ни один человек не оказался бы в этом доме без соли или фонарика. И только я всё равно умудрилась поставить его обитательницу в безвыходное положение.

Подруга поставила контейнер за коробку бумажных салфеток.

— Не перекладывай, — сказала она.

— Хорошо.

— И не отдавай, если утром я буду ещё спать.

— Не отдам.

Она прикрыла дверь кладовой и осталась возле неё.

— У меня есть одно условие, Пэм.

Я кивнула раньше, чем услышала его.

— Не соглашайся автоматически. Сначала послушай. Если этот человек снова что-нибудь предложит, ты покажешь мне сообщение до ответа. Если позвонят — скажешь. Если придут — позовёшь. Я не буду жить в доме, где моя гостья раздаёт незнакомцам право приходить в любое время.

Моя гостья.

Она не сказала «подруга».

Я заслужила. Но всё равно кольнуло так, будто кто-то подтянул ремень накладного живота прямо внутри.

— Обещаю, — сказала я.

Дженни посмотрела на меня долго, потом кивнула.

— И с завтрашнего дня начнёшь искать нормальную работу. Если пока остаёшься здесь.

— Найду.

— Не обязательно у меня. Ты хотела сама — пожалуйста. Я не против. Но перестань представлять себя беспомощной перед каждым предложением лёгких денег.

Она поднялась по лестнице.

Я осталась у кладовой, глядя на дверную ручку.

За ней находилась чужая ваза. Наверху — человек, которого я обидела. В кармане — телефон, который выключили, потому что я не сумела сделать этого сама.

И я только сейчас вспомнила, что больше трёх часов хожу в платье, у которого не застёгивается боковой шов.

Пошла в комнату и переоделась.

Это оказалось самым простым делом за весь вечер.

Спать не получалось. Я лежала на спине, смотрела на потолок и пыталась понять, что именно меня так беспокоит. Страх? Стыд? Деньги, которые придётся вернуть? Джошуа, которому я обещала сказать правду и уже боялась этого разговора сильнее полиции?

Всё вместе.

Прекрасный набор. Можно дарить людям, которых ненавидишь, на новоселье.

Я включила экран телефона. Сообщений больше не было. Аноним либо уснул, либо решил, что своих усилий на сегодня потратил достаточно.

В чате с Джошуа оставалось его «Отдыхай».

Я набрала:

«Мне надо тебе кое-что рассказать».

Посмотрела.

Стерла.

Написала:

«Спасибо, что сегодня помог с собакой».

И это стёрла. Потому что за такой благодарностью опять спряталось бы всё остальное.

Положила телефон экраном вниз.

Пять минут лежала спокойно. Потом захотела есть.

До этого у меня не было аппетита, и я уже решила, что наконец стала человеком с приличной реакцией на душевное потрясение. Но желудок, видимо, выслушал весь вечер и пришёл к единственному выводу: ужин пропущен.

Я тихо спустилась на кухню.

На столе, возле чайника, стояла чистая тарелка под крышкой.

Макароны.

Рядом — вилка и записка на маленьком листочке.

«Сначала разогрей».

Я долго смотрела на эти слова.

Ни «не забудь», ни «приятного аппетита». Просто инструкция для человека, которому можно одновременно не доверять и не хотеть, чтобы он ел холодное.

Здесь я всё-таки заплакала.

Очень тихо. Без красивого всхлипывания, без прижатой к сердцу салфетки. Просто стояла в чужой пижаме перед макаронами, и из меня текло.

Потом разогрела ужин.

Села.

Съела всё.

Не потому что мне стало легче. Потому что, если уж человек оставил тебе еду после такого разговора, надо хотя бы выполнить его единственную письменную просьбу.

Утром я проснулась от звука, который поначалу приняла за пожарную тревогу.

Оказался будильник.

Вчера перед сном я специально поставила его на восемь. Курьер должен прийти в девять, и я не хотела, чтобы Дженни встретилась с ним одна.

Я села слишком резко, замоталась в простыню и чуть не упала с кровати. Великолепно. Мой день ещё не начался, а тело уже подготовило жалобу.

За окном было светло. На спинке стула висело платье. Рядом — фартук. Накладного живота в комнате не было.

Сначала я испугалась.

Потом вспомнила прихожую.

Оставила там. Как люди иногда бросают у двери грязные ботинки, только у моих грязных ботинок было право на декретный отпуск.

Я надела леггинсы, длинную футболку и пошла вниз.

Дженни стояла у кофемашины. Волосы снова были собраны в хвост. Она выглядела усталой. Значит, тоже не выспалась. Отлично, Пэм, дополнительная услуга в комплекте с проживанием: лишаешь хозяев отдыха бесплатно.

— Доброе утро, — сказала я.

— Утро.

Она поставила чашку на стол.

Вторую.

Для меня.

Я не стала благодарить слишком громко. Кажется, мне уже хватило бы обычного «спасибо» вместо концерта исправившейся злодейки.

— Как рука? — спросила Дженни.

Я посмотрела на локоть.

— Не хуже.

— Потом поменяешь повязку.

Я села. Кофе был горячим, и я осторожно обхватила чашку, но не пила. Мне нравилось хотя бы это маленькое тепло.

На другом конце стола стояла закрытая коробка, на которую Дженни приклеивала распечатанный лист.

— Это что?

— Образец дозатора. Возвращаю поставщику. Протекает.

— Даже у дозаторов проблемы с удержанием содержимого. Значит, я не одна.

Подруга ничего не сказала, но уголок её рта дрогнул.

Крошечная победа. Я не стала её развивать. Иногда лучший способ не испортить шутку — не пытаться сказать ещё пять следом.

— Заберут позже, — сказала Дженни. — Коробка будет в прихожей. Не перепутай.

Я кивнула.

Потом поняла, какой у меня теперь уровень доверия. Человек предупреждает меня не перепутать возврат товара с передачей украденной вазы.

— Он написал? — спросила она.

Я взяла телефон и посмотрела.

Скрытый номер: Курьер будет вовремя. Пакет приготовь.

— Только это.

Дженни прочитала через моё плечо.

— Ничего не отвечай.

— Я и не…

Я замолчала, потому что палец уже завис над клавиатурой.

Подруга заметила.

— Ты ему не обязана подтверждать каждую строчку, Пэм.

Я положила телефон на стол.

Потом позвонила в банк. Оказалось, разговаривать по телефону с обычным сотрудником гораздо неприятнее, чем переписываться с мошенником. Обычный сотрудник просил подтвердить личность, уточнял операции, говорил вежливо и не позволял просто ответить «я передумала».

Мне пришлось рассказать, что я хочу выяснить отправителя и порядок возврата трёх поступлений. Про вазу я не говорила. Дженни слушала рядом, и я впервые постаралась отвечать ровно на вопросы. Без историй, без уговоров и без упоминания ребёнка.

Разговор не решил всего. Но у меня появилась запись обращения, а перевод нельзя было вернуть нажатием волшебной кнопки, о которой я мечтала. Мне объяснили, что сначала нужно уточнить детали. Я закончила звонок и пересказала Дженни ответ.

— Хорошо, — сказала она. — Пока деньги отдельно.

И всё. Ни аплодисментов, ни медали.

За нормальные поступки не обязательно хвалят. Иногда тебя просто перестают на минуту проверять.

Без пяти девять позвонили в дверь.

Я подпрыгнула так, что чуть не опрокинула чашку.

Дженни поймала её за ручку раньше меня.

— Вставай спокойно, — сказала она.

— Я сейчас максимально спокойна. Если стану спокойнее, придётся проверять пульс.

Мы пошли к двери вместе.

На скамье в прихожей лежал мой живот.

Прямо рядом с коробкой для поставщика.

Я увидела его и бросилась убрать, но Дженни уже открывала внутреннюю дверь, чтобы взглянуть через стеклянную вставку в наружной.

— Пэм, стой.

Я застыла с накладкой в руках.

Если бы нас сейчас сфотографировали, получилось бы замечательное объявление: «Продаётся беременность. Пробег небольшой. Имеются косметические недостатки».

Подруга показала на боковую тумбу. Я сунула живот за неё, ударилась костяшками о стену и проглотила ругательство.

Удивительно. У меня есть возможность не ругаться. Просто для этого рядом должна стоять Дженни, которая очень сердита.

За дверью был мужчина в коричневой куртке. Никакого синего комбинезона, никакой большой коробки. Он держал телефон и плоский складной пакет.

Он не был тем курьером, который приходил вчера.

И от этой маленькой разницы стало ещё хуже.

Первого я хотя бы видела. Второй пришёл забирать украденное, и я впервые поняла, что даже не смогу потом объяснить, кому его отдала.

Дженни повернула ко мне голову.

— Этот?

Я покачала головой.

Она не открыла дверь до конца. Оставила её на ограничителе и спросила:

— Вы к кому?

Мужчина поднял глаза.

— Забрать отправление у Памелы Честерфилд.

— От какой компании?

Он помедлил.

— Частная доставка.

— Название?

— Заказ частный, мэм. Мне дали адрес и имя.

Я стояла за плечом Дженни и чувствовала себя школьницей, которую привели к директору, но директор оказался ещё более подозрительным, чем она.

— Кто ваш заказчик? — спросила подруга.

Мужчина посмотрел в телефон.

— У меня только номер заказа.

— Назовите.

Он прочёл несколько цифр.

Дженни взяла с тумбы ручку, записала их на обороте упаковочного листа и спросила:

— Что именно вы должны забрать?

— Пакет.

— С чем?

— Содержимое я не проверяю.

— Тогда как вы поймёте, что забрали правильный?

Мужчина вздохнул.

До этого мне казалось, что все курьеры страшные, потому что связаны с моими преступлениями. Теперь он выглядел просто человеком, который рассчитывал потратить на наш дом две минуты, а получил экзамен.

— Вы отдаёте то, что заказчик попросил передать. Я забираю. Всё.

Он перевёл взгляд на меня.

— Памела?

— Да, — сказала я.

Дженни чуть отодвинулась, позволяя мне говорить самой.

Это было правильно. И очень неприятно.

— Я пока не могу передать вещь, — произнесла я.

Мужчина нахмурился.

— Почему?

— Нужно уточнить, кому она предназначена.

Он посмотрел на телефон, потом снова на меня.

— Позвоните вашему человеку.

— Он не отвечает на звонки.

У нас обоих изменились лица. Только у меня от стыда, а у него от понимания, что сегодняшний маршрут придётся объяснять кому-то ещё.

— Тогда напишите.

— Мы уже написали, — сказала Дженни. — Содержимое остаётся здесь. Отметьте, что отправление не передано.

Мужчина посмотрел на коробку возле скамьи.

— А это не оно?

Я автоматически повернулась.

Дозатор. Наш самый законный участник событий.

— Нет, — сказала Дженни. — Это другой возврат.

— Может, пакет внутри?

— Нет.

Она ответила так спокойно и окончательно, что даже я не стала бы пытаться продолжить. Мужчина, видимо, оказался умнее многих людей, с которыми я раньше имела дело.

— Хорошо. Сейчас уточню.

Он отошёл на несколько шагов и начал набирать номер.

Мы стояли у двери и смотрели на него сквозь стекло.

Утро было совершенно обычным. По тротуару шла женщина с собакой. Чуть дальше кто-то поливал цветы. Машина доставки стояла у бордюра, аварийные огни мигали. Люди вокруг не знали, что мы с Дженни удерживаем в доме вазу, будто от неё зависит судьба мира.

Самое унизительное в беде — мир почти никогда не прекращает свои дела ради неё.

Мужчина слушал ответ по телефону. Потом взглянул на дверь.

Я перестала дышать.

Он слушал довольно долго.

После этого убрал телефон и подошёл.

— Заказчик сказал, с вами свяжутся, — произнёс он. — Я пока отменяю забор.

— Спасибо, — сказала Дженни.

Он кивнул, повернулся и пошёл к машине.

Никаких угроз.

Никакой попытки вломиться.

Просто отменил забор. Я была так готова к ужасу, что это почти оскорбило мои приготовления.

Дженни закрыла дверь и повернула замок.

Потом второй.

И только после этого прислонилась спиной к стене.

— Вот, — сказала она.

— Что?

— Можно не отдать. Мир не закончился.

Я посмотрела на неё.

Она выдохнула, и я заметила, что ручка в её пальцах чуть дрожит.

Значит, это тоже было не так легко, как она показывала.

Телефон завибрировал ещё до того, как мы вернулись на кухню.

Я взяла его и, не открывая сообщение, протянула Дженни.

Она покачала головой.

— Читай сама. Я не твоя охрана.

Правильно. Очень правильно. Почему правильные вещи так неприятно слышать с утра?

Скрытый номер: Курьер не занимается проверкой собственности. Для этого ему не платят. Ты должна была передать пакет.

Я показала экран подруге.

— Теперь он знает, что нас двое, — сказала я.

— Курьер видел двух человек. Это не сверхспособность.

— Я и не говорю, что сверхспособность.

— Тогда перестань смотреть в потолок, как будто оттуда сейчас вылезет камера.

Я опустила глаза.

Чёрт. Меня можно читать без инструкции.

Пришло ещё одно сообщение.

Скрытый номер: В доме не заявили о пропаже. Пока. Не создавай проблему там, где её нет.

— Вот это уже лучше, — произнесла Дженни.

— Лучше?

— Теперь он пишет не про работу. Он убеждает тебя, что молчать безопасно.

Мне казалось, между этими двумя вещами нет разницы. Но я уже несколько раз ошиблась, поэтому не стала спорить.

Я: Я не передаю вазу. Хочу вернуть деньги отправителю и закончить.

Дженни прочла написанное до отправки.

Кивнула.

Я нажала кнопку.

Это было маленькое действие. Совсем не похожее на кражу, не требовало дрожащих коленей и фальшивого живота. Но сердце забилось сильнее, чем когда я снимала оригинал со стола.

После этого номер замолчал.

Мы стояли в прихожей и ждали.

— Можно идти пить кофе, — сказала Дженни.

— Он не ответил.

— И это тоже можно пережить без церемонии.

Я пошла за ней.

На кухне всё осталось таким же. Чашки, коробка с дозатором, ноутбук. Только коробку мы ещё не успели вынести окончательно, а сиденье одного стула была влажной от капли, которую я разбрызгала, вскакивая на звонок.

Я взяла тряпку и вытерла.

Дженни наблюдала за мной.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

Но мне показалось, она впервые за утро посмотрела на меня без вопроса, на который я должна срочно ответить.

Мы допили кофе. Подруга отнесла коробку к двери, а я наконец убрала живот наверх. В комнате мне захотелось засунуть его как можно дальше. В шкаф, под одежду, чтобы не видеть.

Я остановилась.

Если что-то спрятать, оно не исчезает. Только ждёт, пока ты снова полезешь за ним.

Поэтому я положила накладку на верхнюю полку открыто, рядом с ремнём. Как вещь, которой сегодня не собираюсь пользоваться.

Очень надеюсь, она не восприняла это как выходной и не стала строить планы на завтра.

Когда я спустилась, Дженни разговаривала по телефону.

— Да, на восемнадцать часов. Сейчас открою заказ. Утром никаких изменений не присылали.

Она щёлкнула по клавиатуре.

Я подошла к раковине, вымыла чашки и начала складывать их на сушилку. Хотелось хотя бы руками делать то, к чему претензий не возникнет.

— Луиза, стоп. В нашей копии указано двенадцать порций. Если нужно четырнадцать, надо подтвердить. Я не могу сказать кухне «возможно, ещё двое». Да, я понимаю, что они едят немного, но это всё равно две порции.

Невероятно. Люди в богатых домах могли есть немного. А я бы попросила увеличить число порций, даже если гостей станет меньше.

— Пришли последнюю версию письма, — сказала подруга. — Я свяжусь сама.

Она закончила разговор и несколько секунд сидела, глядя на экран.

Потом повернулась ко мне.

У меня в руках была чашка.

Я осторожно поставила её на сушилку.

— Ещё что-то случилось? — спросила я.

— Сегодня вечером ресторан везёт частный ужин на Крэствуд стрит.

У меня сразу пересохло во рту.

— Двадцать девять?

Дженни кивнула.

— Элеонора Вандербельд. Заказ согласовала тётя ещё на прошлой неделе. Сегодня Луиза попросила уточнить порции. Хозяйка сказала, что у них приедут двое дополнительных гостей.

Я смотрела на неё и не могла придумать ни одной фразы.

Впервые за долгое время это оказалось к лучшему.

— Я раньше с ними не работала, — продолжила Дженни. — Заказ идёт через тётю, но ресторан здесь, и доставка на мне.

— Там вчера говорили про гостей.

— Я помню. Ты ночью сказала.

— Он знал?

Дженни пожала плечами.

— Не знаю. Но это хороший вопрос. В письме есть время, адрес и телефон. Копии у нескольких людей. Любой из них мог переслать дальше.

Я взяла полотенце и начала вытирать уже чистые руки.

Пэм, займись нормальными пальцами. Они хотя бы пока не врут.

— Тебе не кажется странным? — спросила я.

— Кажется.

Подруга произнесла это без привычного раздражения. И от этого мне стало ещё страшнее.