Суперворовки

— Ты поужинала? — спросил Джошуа.

— Немного.

Соврала. После обеда в ресторане желудок ещё не успел понять, что мы снова заняты.

— У меня сэндвичи, — добавила я и достала контейнер. — Один могу отдать.

Он удивлённо посмотрел на меня.

И правильно сделал. Мне тоже стало не по себе. Никогда не знаешь, на что способен человек под влиянием чужих красивых глаз.

Мы остановились у пустой скамейки. Я открыла контейнер и выбрала сэндвич поменьше.

Нравится парень — делись. Нравится еда — делись внимательно.

— Спасибо, — сказал Джошуа. — Я с обеда ничего не ел.

Мы съели их стоя. Никакого шампанского, свечей и музыки. Я в форме уборщицы, он с инструментами, рядом урна с чьим-то недопитым кофе. Но почему-то мне понравилось гораздо больше, чем вчерашнее сидение в джакузи.

Может, потому что здесь никто не тонул в сосисках.

— Пэм, — сказал Джошуа, вытирая руки салфеткой. — Только не думай, что я лезу. Тебе сейчас точно можно работать?

— Мне можно многое. Просто не всегда нужно.

— Я про ребёнка.

Конечно. Кого ещё в нашей беседе могла интересовать моя работоспособность? Невидимого человека, которому я сегодня впервые пожалела, что выдала прописку у себя под платьем.

— Всё хорошо. Если станет тяжело, я скажу.

— Скажи сразу. Не надо терпеть.

Я посмотрела на него и кивнула.

Самое неудобное в хороших людях — они заставляют тебя чувствовать себя плохой даже без специального намерения.

Мы снова двинулись к дому. Когда показался забор Вандербельдов, у меня внезапно пропала охота шутить.

Вчера я стояла здесь, не зная, куда делись родители. Сегодня меня ждали за этими воротами. И кто-то заранее знал, что я туда приду.

Я остановилась у почтового ящика.

Джошуа нажал кнопку домофона.

— Добрый вечер. Рабочий и сотрудница уборки. На семь часов.

Щёлкнул замок.

Вот так просто.

Я столько раз представляла себе, как попаду внутрь, и ни в одной версии всё не происходило настолько легко.

Нормальному человеку это придало бы уверенности. Мне захотелось бежать.

Ворота открылись бесшумно. Очень обидно. За такие деньги я бы хотела, чтобы они хотя бы торжественно называли фамилию гостей.

Дорожка к дому была выложена светлой плиткой. По краям росли аккуратные кусты, между ними торчали маленькие фонарики. Ни сорняков, ни валяющихся пакетов, ни отцовских перчаток, которые когда-то лежали возле крыльца месяцами, потому что он всегда собирался «забрать их позже».

Я узнала только яблоню.

Она стояла в глубине участка, за новым стеклянным павильоном. Ствол кривился влево, словно дерево пыталось незаметно уйти от этих людей. В детстве я лазила на неё за яблоками, хотя мама считала, что сначала их нужно тщательно осмотреть и помыть. Однажды я сказала, что черви тоже имеют право на уютный дом, и за это мне неделю читали лекции о гигиене.

Интересно, где сейчас человек, который так беспокоился о чистоте яблок, но ни разу не спросил, почему его дочь плачет в домике на дереве.

— Красивый дом, — сказал Джошуа.

— Да.

Мне не хотелось рассказывать ему про старый. Возникло глупое чувство, будто он посмотрит на новую штукатурку и сразу поймёт всё, что происходило под прежней крышей.

Дверь открыла женщина с гладко зачёсанными седыми волосами. На ней были чёрные брюки и белая рубашка, а на лице — выражение человека, который уже всё знает и просто ждёт, пока остальные перестанут мешать.

— Памела?

— Она самая.

— И Джошуа Смит?

Он кивнул.

— Проходите. Я Беатрис. Управляющая домом.

Управляющая. Даже её профессия звучала достойно. А я, если повезёт, к концу вечера буду управлять одной вазой.

Мы вошли в просторный холл. Под потолком висела люстра, от которой мне сразу захотелось отойти подальше. Столько стекла над головой! С моими отношениями со вселенной разумнее ходить в строительной каске.

На стене висела большая картина с белым пятном посередине. Возможно, это снег. Возможно, художник в этом месте забыл продолжить. Я не стала спрашивать: некоторые белые пятна стоят дороже, чем моя жизнь целиком.

Беатрис посмотрела на мою сумку.

— Можно оставить здесь, на скамье.

— Мне нужны вещи для работы.

— Инвентарь у нас свой. Агентству сообщали.

Я чуть не кивнула с уверенностью человека, который действительно читал требования агентства.

Но Джошуа стоял рядом, и почему-то именно это заставило меня не разыгрывать слишком большой спектакль.

— У меня личное. Я бы оставила при себе.

Беатрис снова опустила взгляд на живот, и я поняла: неизвестный не зря велел его надеть. Люди иногда готовы принять странное поведение, если ты обеспечиваешь его визуальным оправданием.

— Хорошо. Только не ставьте на мебель. Обувь сменная есть?

Мысленно я взглянула в сумку на вазу. Сменной обувью она не являлась даже при очень богатом воображении.

— Нет. Извините, я не знала.

Женщина открыла узкий шкаф и выдала мне пару мягких тапочек.

— Эти подойдут.

На вид они стоили дороже моих кроссовок. Невероятно: я только что получила повышение по обуви.

Пока я переобувалась, Джошуа достал из ящика чистые рабочие накладки и натянул их поверх ботинок. Конечно же, он пришёл подготовленным. Человек, который умеет искать кофе, чинить трубы и заранее думает о чужом паркете. В следующую встречу я намеревалась спросить, не ходит ли он ещё и по воде.

— Хозяева через двадцать минут уезжают, — сказала Беатрис. — Просили не затягивать. Вас, Джошуа, я провожу вниз. Памела, подождите здесь.

Они ушли к двери за лестницей.

И вот я осталась одна.

В ЧУЖОМ ДОМЕ.

С вазой в сумке, деньгами за будущую кражу в кошельке и полным отсутствием представления, как прожить следующие полчаса.

Я осмотрела холл. Справа был широкий проход, слева — закрытая дверь. В конце коридора на стене висело зеркало, в котором я увидела себя и моментально испугалась.

Белый фартук делал живот ещё больше. Сейчас я была похожа на праздничный стол, которому прикрутили ноги и поручили вытереть другие столы.

Телефон завибрировал.

Скрытый номер: Не задерживайся. Малая гостиная справа от холла.

Я посмотрела на широкий проход.

Потом на телефон.

Возможно, отправитель просто торопился. Но мне вдруг стало казаться, что он видит меня.

Я: Вы здесь?

Ответа не было.

Сверху донёсся женский голос:

— Беатрис! Ты нашла белую коробку?

По лестнице спускалась стройная женщина лет сорока в бежевом платье. В руках у неё были два серьёзных противника: телефон и массивная золотая серьга. Она пыталась разговаривать по одному и попасть в ухо другой.

Я замерла, прижав сумку к боку.

— Ах, добрый вечер. Вы вместо Клары?

— Добрый вечер. Памела.

— Очень приятно. Элеонора Вандербельд.

Ну конечно. Не может женщина в таком доме называться просто Лиз. Ей положено имя, которое не помещается на стандартную визитку.

— Беатрис вас уже проинструктировала?

— Ещё нет.

— Сегодня немного работы. Вчера приезжали установщики, оставили следы в малой гостиной. Завтра у меня гости, а Клара как назло не может выйти.

Я сочувственно кивнула. Как назло. Кто-то очень удачно выбрал вечер, когда постоянная уборщица внезапно не может выйти.

— Главное — не трогайте серебряный поднос на консоли, — продолжила хозяйка. — Его уже отполировали. И осторожно с вазой у окна. Виктор обожает её больше, чем некоторых родственников.

Я посмотрела на свою сумку так, будто там сидела родственница, которую Виктор пока не выбрал.

— Конечно.

В этот момент из левого коридора вышел мужчина в белой рубашке. Он застёгивал часы на запястье и слегка хмурился.

— Элли, мы уже опаздываем.

— Я готова.

— У тебя одна серьга.

— Потому что я не могу найти вторую. Беатрис!

Мужчина вздохнул и впервые посмотрел на меня.

На меня. На живот. Снова на меня.

Я улыбнулась. Очень аккуратно. Моё лицо в такие моменты обычно само предлагает вызвать специалиста.

— Новая сотрудница? — спросил он.

— Временная, — ответила Элеонора. — От агентства. Виктор, ты видел белую коробку?

— На туалетном столике.

— Я там смотрела.

— Под журналом.

Она закатила глаза и отправилась наверх, шепча себе под нос что-то про домашние прятки.

Виктор остался в холле.

— Не волнуйтесь, — сказал он. — Мы не заставим вас передвигать шкафы.

— Спасибо. Я бы и не смогла. Они же не на колёсиках.

Он посмотрел на меня.

Я посмотрела на него.

Надо всё-таки составить список фраз, которыми мне запрещено отвечать работодателям.

Из боковой двери вышла Беатрис. Слава Богу. Я уже собиралась спросить Виктора, не думает ли он установить на шкафы колёсики для удобства персонала.

— Всё в порядке, мистер Вандербельд. Молодой человек внизу. Памеле сейчас покажу комнату.

— И позвоните в агентство. На будущее нам нужны сотрудники с постоянным графиком.

Мой желудок сделал переворот.

В агентство.

Конечно. Существуют же номера, по которым люди звонят и получают информацию. А я так привыкла получать инструкции от призрака, что совершенно забыла о реальных службах.

— Уже собиралась, — сказала Беатрис.

Я судорожно придумала восемь способов погибнуть прямо здесь и не объяснять ничего. Все восемь были слишком болезненными, а девятый — прыгнуть в картину — не гарантировал результат.

Элеонора спустилась с обеими серьгами. Муж протянул ей руку, она вложила в неё свою, и они направились к выходу.

— Выключи фонтан перед сном, — попросила она Беатрис. — И не корми Бруно со стола. Он опять стал слишком требовательным.

Бруно.

Кто это? Собака? Кот? Восьмидесятилетний отец Виктора, которого родственники стесняются показывать?

Дверь закрылась.

— Пойдёмте, — сказала управляющая.

Мы свернули направо.

Малая гостиная оказалась размером с квартиру, в которой я жила последние месяцы. Белый диван, два кресла, ковёр, похожий на причёску очень богатой овцы. У окна — низкий деревянный столик.

На нём стояла ваза.

Та самая.

Моя сумка мгновенно стала тяжелее. Знаете, как иногда от одного взгляда на человека понимаешь, что надо было оставаться дома? У меня так случилось с предметом.

Вживую она выглядела чуть темнее копии. Или виноват свет? На боку был тот же длинноногий тип со своей ложкой. Я решила, что он смотрит прямо на меня и не одобряет.

— Вот здесь следы, — Беатрис указала на пыльную полосу у плинтуса. — Потом поверхность стола, каминная полка и стеклянные двери. Пол не нужно мыть целиком, только этот участок. Средства в тележке. Перчатки там же.

Я кивала с такой готовностью, будто мечтала о плинтусах с раннего детства.

— Вазу лучше пока оставить. Если понадобится протереть под ней, позовите меня.

— Конечно.

— Не поднимайте её сами.

— Конечно.

— Она тяжёлая.

— Я уже поняла.

Беатрис приподняла бровь.

— По виду, — быстро добавила я. — Очень солидная посудина. ВАЗА.

На секунду я подумала, что сейчас она отменит весь мой визит. Но женщина лишь вздохнула.

— Я буду на кухне. Если что-то нужно, обращайтесь.

Она ушла, оставив дверь открытой.

Я поставила сумку на пол рядом с тележкой и подошла к окну.

Там, за стеклом, начиналась терраса. Дальше блестел небольшой бассейн, у которого стояли белые шезлонги. Я неожиданно вспомнила старую бельевую верёвку на этом же месте. На ней висели отцовские рубашки и мои школьные носки, которые всегда исчезали по одному.

Если в новой жизни мне когда-нибудь поставят бассейн, я сначала проверю, не лежит ли на его дне вся моя потерянная одежда.

Под окнами шла узкая клумба с камнями. Я знала этот угол участка. В детстве здесь была наружная лестница в подвал. Очень крутая, с мокрыми ступенями. Мама всегда кричала, чтобы я туда не спускалась. Однажды отец нашёл меня у двери и так разозлился, что я потом неделю боялась даже заглядывать за дом.

За что именно он злился, я не знала. Мне было восемь. В восемь лет любой взрослый умеет превратить закрытую дверь в угрозу.

Теперь лестницы не было.

Я присела ближе к стеклу, рассматривая камни, и зацепилась фартуком за ручку тележки.

Потянула. Тележка покатилась.

Верхний флакон завалился набок.

Я поймала его левой рукой, правой схватила ручку и подперла колесо тапочкой.

Замерла.

НИЧЕГО НЕ УПАЛО.

Вот она, профессиональная пригодность. Стою на одной ноге, обнимаю средство для стекла и спасаю богатых людей от собственной биографии.

Я осторожно вернула всё на место и достала телефон.

Я: В комнате. Ваза здесь. Она не разрешила трогать.

Скрытый номер: Жди, пока управляющая уйдёт к рабочему. Подменишь и закончишь уборку.

Я: Она собирается звонить в агентство.

Скрытый номер: Не твоя забота.

Почему-то забота всё равно ощущалась моей. Особенно в районе кишечника.

Я сунула телефон в карман фартука и принялась протирать стеклянные двери.

Вы удивитесь, но у меня даже получилось. Без разводов. Я побрызгала, протёрла, отступила и увидела, что на прозрачном стекле больше нет следов пальцев. Никакой магии. Просто человек сделал что-то полезное.

И ради этого не пришлось придумывать погибшего отца ребёнка.

На секунду мне стало досадно. Зачем в моей жизни самым простым способом заработать всегда оказывается самый глупый?

Из коридора донёсся голос Беатрис:

— Нет, я не оформляла отмену. Мне позвонили и подтвердили замену.

Я перестала протирать.

— Кто именно? Женщина. Представилась вашей сотрудницей. Памела уже здесь, да.

Уборка закончилась. Началась внутренняя панихида.

Я медленно подхватила сумку, но тут услышала:

— Нет, Клара лежит дома. Она отправила сообщение утром. Уточните у руководителя, пожалуйста.

Беатрис пошла дальше по коридору. Деревянный пол почти не передавал шагов, но я различала тихий скрип её обуви.

Вот вам и бесшумные ворота. В богатом доме можно прекрасно слышать приближение катастрофы, просто она ходит в хороших туфлях.

Я написала неизвестному:

Я: Её никто не присылал. Она выясняет. Я ухожу.

Он ответил почти сразу.

Скрытый номер: Останься. Всё решается.

Я: Чем? Моим арестом?

Скрытый номер: Беатрис подтвердят заказ. Делай свою работу.

Я закрыла переписку и посмотрела на выход.

Можно уйти. Забрать вещи, сказать, что чувствую себя плохо. Отдать неизвестному две тысячи, если он вообще позволит их вернуть. Не забыть вернуть тапочки. Мне не нужна ещё одна кража, которую я не планировала.

Можно.

Я уже сделала шаг к двери, когда из-за дивана показалось существо размером с очень приличный чемодан.

Оно молча смотрело на меня снизу.

Собака.

Белая, лохматая, с огромной головой и чёрным носом.

Значит, Бруно. Конечно. В доме должен быть кто-то, чья шерсть выглядит ухоженнее моей причёски.

— Привет, — прошептала я. — Ты хороший или сейчас решишь, что я сосиска?

Бруно понюхал воздух и двинулся ко мне.

Я застыла. Люблю собак, когда они находятся в чужих телефонах или я заранее знаю, что хозяин умеет их останавливать. Здесь хозяин уехал, управляющая обсуждала мою судьбу, а собака приближалась с полным правом собственности на комнату.

Она ткнулась носом в сумку.

Потом ещё раз.

— Там нет еды. Там полотенце. Тебе не понравится.

Бруно фыркнул и просунул нос под клапан.

Я потянула сумку вверх.

Он потянул вниз.

Оказалось, мы с ним оба умеем торговаться без слов.

— Это моё, — сказала я строго.

Он начал вилять хвостом.

Отлично. Меня приняли за организатора конкурса.

Я осторожно отступила. Собака пошла следом, и тогда я вспомнила контейнер с сэндвичами. Мы сложили туда использованные салфетки. Салфетки пахли сыром.

Решив пожертвовать контейнером ради вазы, я расстегнула сумку. Бруно тут же ткнул мордой ещё глубже.

— Да подожди, Господи!

Я вытащила контейнер, но вместе с ним зацепила край полотенца.

Из сумки высунулось горлышко.

Моё сердце вышло вслед за ним.

Я резко опустила сумку на пол и придавила полотенце ладонью, будто могла запихнуть обратно не только вазу, но и весь свой жизненный выбор.

Бруно сел рядом.

— Не лай, — попросила я. — Если сдашь меня, кормить будем тебя обе.

Он смотрел на контейнер.

Я убрала салфетки в мусорное отделение тележки. Контейнер закрыла, спрятала поглубже и поняла, что этого хватило: собака потеряла интерес к сумке и пошла нюхать тележку.

Никаких угроз. Никаких погонь. Я только что пережила полноценный допрос носом.

В комнату вошла Беатрис.

— Бруно, уйди.

Он моментально послушался. Значит, всё-таки проблема была во мне, а не в собачьих принципах.

Управляющая посмотрела на мою руку, которой я придерживала сумку.

— Всё в порядке?

— Он искал сэндвич.

— Вы принесли еду?

— Уже съела. Это были остатки. Я ничего ему не давала.

— Хорошо. У него специальный рацион.

У бедняги, наверно, каждое печенье согласовывали на семейном совете. Мы бы с Бруно долго не дружили.

Беатрис повернулась к двери, но затем снова посмотрела на меня.

— Агентство подтвердило ваш выход. Почему-то произошла путаница между двумя сотрудницами. Фамилии похожие.

Я заставила себя улыбнуться.

— Бывает.

Путаница между «легально устроилась» и «меня купили за две тысячи». Очень похожие фамилии.

— Сейчас спущусь проверить, что у молодого человека. Я ненадолго.

Вот он.

Момент, ради которого я пришла.

Дверь в коридор осталась приоткрытой. Я услышала, как Беатрис остановилась, что-то сказала собаке и только потом открыла другую дверь.

Щелчок.

Шаги вниз.

Я встала.

Сумка была у меня под ногами. Ваза — в трёх шагах. Всё просто. Снять одну, поставить вторую, продолжить уборку.

В фильме это заняло бы четыре секунды.

Но в фильмах героини обычно ходят в одежде, которая держится сама, а не благодаря булавке, подруге и Божьему терпению.

Я наклонилась, достала свёрток, поставила его на ковёр.

Потом подошла к столику.

Настоящая ваза оказалась ещё тяжелее копии. Я не подняла её целиком, только чуть приподняла край — и услышала тихий скрежет.

Под донышком лежала маленькая металлическая пластинка.

Я замерла.

Сигнализация?

Конечно, Пэм. Просто бери дорогую вещь, ведь никогда в мире никто не придумал способа узнать, что её взяли.

Я опустила вазу обратно и уставилась на пластинку.

Она немного выступала за край. Никаких проводов. Крошечная бирка на тонком кольце, прижатая весом предмета. Я увидела вытесненные буквы, но не смогла прочитать с такого угла.

В голову полезли одновременно десятки ужасов. Датчик? Инвентарный номер? Номер места на кладбище, уже оплаченного для воровки?

С лестницы донеслось:

— Здесь перекрыли?

Голос Беатрис.

— Да, — ответил Джошуа. — Я сейчас покажу.

Они были внизу.

Я вытащила копию из полотенца, положила ткань на край стола и осторожно подняла оригинал двумя руками.

Под ним осталась бирка, соединённая короткой цепочкой с тонким кольцом вокруг основания. Никакого датчика. Просто старая этикетка с номером.

Я выдохнула так шумно, что испугалась собственного облегчения.

Теперь главное — не уронить.

На дне вазы было тёмное пятно и косая царапина. Я увидела их всего секунду. Потом завернула её в полотенце и положила в сумку.

Копия встала на освободившееся место.

Я сравнила мысленно. Две полоски. Человек с ложкой. Коричневатое горлышко. Если Виктор каждый вечер целует любимую вазу на ночь, он, конечно, заметит. Но если у него есть жена, возможно, мне повезёт.

С пола поднялся Бруно.

Откуда он опять взялся? У этой собаки был талант появляться в самый плохой момент. Мы с ней всё-таки могли подружиться.

Он двинулся к столу.

Я инстинктивно выставила ногу.

Не ударила. Просто загородила дорогу.

Бруно остановился, посмотрел на меня и ткнул носом в фартук.

Я отступила.

Он ткнул ещё раз.

— Что тебе теперь нужно?

И тут я поняла.

Когда я наклонялась за копией, край накладного живота высунулся из-под платья. Фартук держал ткань, а липучка на ремне зацепилась за шов. Бруно нюхал эту торчащую штуку с интересом, которому позавидовал бы любой акушер.

— Это не игрушка.

Я попыталась поправить живот через ткань, но собака уже схватила край ремня зубами.

Я застыла.

Если резко дёрнуть, он решит, что мы играем. Если не дёрнуть, мой ребёнок достанется семье Вандербельд с доставкой в пасти.

— Бруно, отпусти, — прошептала я.

Он потянул.

Платье съехало набок.

Открытая молния, аккуратно спрятанная Дженни, показалась из-под фартука.

Господи. Только не сейчас.

Я прижала живот локтем, взяла ремень и попробовала ослабить натяжение. Собака сделала шаг назад. Я — вперёд. Ещё шаг назад. Я — ещё вперёд.

Со стороны это наверняка выглядело как очень странный танец для женщин на поздних сроках.

— Отдай мою материнскую репутацию, — прошипела я.

Он снова повилял хвостом.

Я потянулась к тележке, надеясь найти хоть что-нибудь, чем можно отвлечь его, и случайно надавила на пульверизатор.

В воздух взметнулась мелкая струя средства для стекла.

Я зажмурилась. Бруно чихнул и отпустил ремень.

УРА.

На празднование было полсекунды.

Я отшатнулась, наступила на край ковра и всем своим весом прижалась к дивану. Живот сполз вниз. Фартук задрался.

Бруно гавкнул.

Откуда-то из коридора раздалось:

— Пэм?

Джошуа.

Я стояла, сжимая коленями своего будущего ребёнка, и не могла пошевелиться.

Положите меня в гроб вместе с телефоном. Мне понадобится ещё некоторое время, чтобы написать объяснительную.

— Не заходи! — выпалила я.

Он остановился в дверях.

— Что случилось?

— Форма. У меня с ней личный конфликт.

Я изо всех сил держала фартук перед собой. Белая ткань доходила почти до колен и пока скрывала катастрофу. Но накладной живот постепенно сползал, и я уже чувствовала, как ремень щекочет ногу.

— Ты упала?

— Пока ещё нет. Не исключаю.

Джошуа посмотрел на собаку, потом на меня. К счастью, вид моего лица говорил о таком количестве бед сразу, что отдельную определить было невозможно.

— Бруно мешает?

— Он очень хотел поиграть. А я не очень.

Парень присел, щёлкнул пальцами и позвал собаку. Та тут же пошла к нему, как будто мы с ней только что не пытались разделить опеку.

— Я выведу его. Тебе помочь?

— Можешь закрыть дверь?

Он помедлил.

— Пэм, если тебе плохо…

— Мне неловко. Это разные заболевания.

Джошуа понял. Или решил больше не выяснять. Он закрыл дверь и увёл Бруно.

Я осторожно опустилась на край дивана, придерживая живот, и наконец освободила ремень от фартука. Затем встала, повернула накладку на место и подтянула её так крепко, что самой стало трудно дышать.

Вот он, успех современной женщины: умеешь украсть вазу, но не умеешь удержать собственный живот.

На стене висело зеркало. Я подошла к нему боком, поправила платье и увидела, что булавка на воротнике раскрылась. За последние пять минут моя одежда попыталась покинуть меня со всех сторон. Пришлось застегнуть булавку снова, затянуть фартук и пригладить волосы влажной ладонью.

Руки дрожали.

Я смотрела на себя, и впервые за вечер не хотелось придумывать, на что я похожа.

Просто хотелось выйти.

Но в сумке лежала чужая вещь. Две тысячи в кошельке больше не казались неожиданным подарком. Они стали ценой, за которую я согласилась потащить сюда человека, даже не подозревающего, рядом с кем он работает.

Джошуа мог попасть под подозрение вместе со мной.

Он пришёл чинить протечку. Принёс чистые накладки на ботинки. Съел половину сэндвича. Сказал не терпеть, если мне станет тяжело.

А я стояла и думала, что делать с вазой, которую уже украла.

Можно было вернуть её.

Я повернулась к столу.

Потом услышала скрип двери и схватила тряпку.

Вошла Беатрис.

— Молодой человек сказал, у вас проблема с платьем.

— С фартуком. Зацепился.

— Сейчас всё хорошо?

— Да. Извините за шум.

Она осмотрела комнату, задержала взгляд на тележке, потом на сумке.

Я перестала дышать.

— Бруно любит хватать всё, что болтается. Надо было предупредить вас. Обычно на время уборки мы его закрываем.

— Он очень милый.

Если бы Бруно умел давать показания, я бы назвала его иначе.

Беатрис подошла к столу.

— Здесь ещё не протёрто?

— Нет, я оставила, как вы сказали.

Она достала чистую салфетку, приподняла вазу и тщательно вытерла поверхность. Так спокойно. Так привычно.