Трещины в Раю

— У вас есть список, — говорит она.

— Да. Я хотела прочитать, что могу запросить по работе. Сначала вам.

— Читайте.

Я читаю простыми словами: временная сухая сортировка без тяжелых переносов и работы у горячего оборудования, сохранение доступного питания независимо от ожидания допуска, уточнение срока проживания при прачечной. Не отправленный запрос, а три разных вопроса. На каждом останавливаюсь.

Лили поправляет первый: не сортировка одна, там смены заполнены. Есть прием сухой ткани перед выдачей, более легкая работа, но учет ведут двумя людьми и свободное место зависит от того, кто выйдет вечером. Она знает предприятие точнее моего списка ограничений.

— И не пишите, что я не могу работать. Я могу другое.

Я меняю формулировку. Во втором пункте она просит не включать ее рацион в чужой рабочий запас: мастерица тогда будет должна вычесть у кого-то другого.

— Надо спросить, есть ли отдельная выдача. Если нет, я хочу знать, что нет.

На третьем замолкает.

— На бумаге пока до конца временного состояния. А мастер сказала, после осмотра будут решать заново.

— Где вы сейчас спите?

— В комнате на четверых. Две работают ночью. Там тепло, когда сушат. Но сейчас всем сказали не менять места. Из-за меня, кажется.

— Кто сказал?

— Старшая по этажу. Не знаю, это ей пришло или сама боится.

Лили смотрит за край экрана. Может быть, там Грейс; я не вижу. Потом снова на меня.

— Я вчера не хотела идти в комнату. Они спрашивали, почему обеда нет. Я сказала, из-за явки. Одна спросила, чего я там столько раз делаю. Я не сказала.

— Вам угрожали?

— Нет. Это хуже. Они помогают, а я вру. Одна принесла сухарь. Я не смогла съесть. Теперь думаю, она заметила.

Я помню собственное желание отдать ей защищенный рацион и увидеть, как она принимает его с благодарностью. Лили приходится отвечать даже за сухарь, который ее тело не смогло удержать.

— Вы не обязаны объяснять диагноз другим жильцам, — говорю я.

— Знаю. Только они рядом спят. Я не могу выйти из их комнаты, когда разговор закончился.

Я записываю это в личный черновик, не в карту. Недостаток места не является симптомом. Но сегодня влияет на ее состояние больше, чем все мои осторожные формулировки.

— Можно поговорить с мастерицей о возможной работе и питании? — спрашиваю я. — Без личного содержания исследования. Только про действующие ограничения и то, что вы готовы делать.

Лили думает.

— Со мной. И лучше на месте. Когда по связи, она всегда сразу смотрит в экран, что ей разрешено отвечать.

Я проверяю свое расписание. В доме вечерний прием с восемнадцати. Между двумя домашними задачами есть время, которое само по себе не является свободным. Я объясняю, что запрошу выезд для оценки доступной нагрузки; если не согласуют, не буду обещать приход.

— Тогда скажите, когда будет ответ.

Она разрешает передать имя мастерицы: Беатрис Соммер. Не разрешает говорить о беременности. Я повторяю границы, и она подтверждает, что услышала правильно.

После завершения разговора отправляю запрос в административный узел. Цель — уточнение рабочего назначения на предприятии с согласия пациентки, очно, в присутствии работницы и мастера. В нем нет ни слова об укрытии. Мне некуда ее укрыть, и я пока не знаю, хочет ли она этого от меня.

Ответ приходит после домашнего анализа Айви: окно с пятнадцати тридцати до семнадцати, без изменения вечернего ведения. Нужна итоговая отметка о согласовании нагрузки. Машина следует к приемной, от нее до прачечной можно пройти по рабочему направлению. Все это записано в двух строчках. Я читаю их и думаю о том, сколько комнат разрешается посетить человеку, если он умеет назвать посещение служебной необходимостью.

Лили через приемную передают время, она подтверждает. Я не звоню Беатрис одна.

Перед выездом возвращается Одри. Снимает обувь у служебного входа, ставит сушиться. На пальто мокрые пятна возле плеч, будто она долго ждала под крышей, с которой капало.

— Сходили? — спрашиваю я.

Она сначала смотрит на меня, потом на мои вещи, уже собранные для машины.

— Да. Снимок сделали. Еще проверять будут. Не сразу.

— Сестра дома?

— Дома. Сказала, теперь я довольна.

Я не знаю результатов. Снимок может требовать уточнения по множеству причин; у меня нет права узнавать их из уст сестры, которая не давала согласия передавать карту. Я спрашиваю только, объяснили ли ближайший шаг.

— Объяснили, — отвечает Одри. — Я записала. Она сама не хотела брать лист. Пришлось мне.

Мы стоим возле служебной двери. Ее руки пусты, но я вижу, как она продолжает сжимать невидимую бумагу.

— Если не поймете назначение, можете попросить уточнить, — говорю я.

— Понимаю я. Ей бы захотеть.

Она поднимает мое пальто с вешалки.

— Вы опять в Южный?

— По работе.

— Тогда не забудьте поесть до того, как будете объяснять другим, как им есть.

Я киваю. Ее замечание слишком точное, чтобы я могла спрятаться в служебной вежливости.

Машина привозит меня к приемной в пятнадцать пятьдесят два. У двери нет Лили. Я смотрю на часы, потом на рамку. Грейс выходит со свертком использованных простыней и говорит, что Лили ждет в соседнем здании. Я не спрашиваю, куда она могла исчезнуть. Нахождение вне моего поля зрения не равно исчезновению, хотя мое тело еще не умеет различать эти вещи.

Прачечная открывается сбоку. На двери написано: «Чистота продлевает участие». Рядом маленькое окошко, в котором нужно показать назначение. Лили стоит внутри, за стеклом, и машет мне прежде, чем работница успевает спросить имя.

Я поднимаю допуск. Мое лицо узнают, потом сверяют право прохода. Желание помыть руки возникает еще до того, как дверь отпирается.

Внутри жарко. Влажный воздух движется над полом, пахнет тканью, нагретым металлом и резким средством, которое не удается назвать. На стене желтая полоса отделяет проход от рабочих мест. За ней женщины расправляют простыни на движущемся полотне. Руки должны отойти раньше края; машина не ждет, пока человек поправит пальцы.

Лили идет впереди. Без куртки она кажется меньше, чем в кабинете. Я вижу ее худые плечи, подшитый ворот, старый шрам на предплечье. Она не позволяет мне задержаться возле этого шрама взглядом: оборачивается, указывает на лестницу.

— Вверх не надо. Мастер здесь.

Беатрис Соммер стоит у стола выдачи. Широкое лицо, темные волосы собраны в тугой узел, короткие ногти. На левом запястье браслет допуска, на правом простая тканевая повязка. Она замечает, что я смотрю на нее.

— После горячего, — говорит. — Старый ожог. Наблюденный.

Последнее слово означает, что меня не просят открывать карту.

— Здравия вам, — говорю я.

— Сбережения сил, доктор.

Она не улыбается. Лили становится рядом с ней, ближе к проходу, чтобы не оказаться между двумя женщинами, которые решают ее устройство.

— Я согласна говорить про работу, — произносит она.

Беатрис кивает и поворачивает ко мне экран. Ограничения уже есть. Для горячего участка — временная пауза. Для приемки сухой ткани требуется допуск по нагрузке, который я могу уточнить медицински. Рабочее место выделяет другой узел. Вакантного места нет, но одна работница освобождена на уход за матерью; вечерние часы можно отдать Лили до ее возвращения, если распределение согласуют.

— Это не надолго, — говорит Беатрис. — Может, на две смены. Может, на одну. Вы не пишите, будто мы ее обеспечили. Мне потом отвечать.

Я осматриваю участок. Тяжелые мешки перемещает тележка, сухие вещи разбирают на столе, можно сидеть часть времени. Работа у сортировщицы все равно включает подъемы и наклоны; поэтому предлагаю именно приемку мелких готовых комплектов, без переноса больших пачек. Лили показывает, какие пачки считает небольшими. Я уточняю ограничения, проверяю, сможет ли она прерываться при ухудшении самочувствия. Беатрис отвечает, что перерывы нужно включить в сменную отметку, иначе их снимут как простой.

Снаружи такое назначение выглядит одной строкой: щадящая работа. Здесь оно состоит из стула, тележки, чужих рук и того, разрешат ли человеку уйти от стола на пять минут.

Я читаю запись Лили до отправки. Она просит указать, что тяжелые комплекты должна передавать тележка, а не другая работница. Иначе рядом поставят женщину, которой придется выполнять две части работы, и та будет ненавидеть ее уже к концу первой смены.

Беатрис смотрит на нее.

— Это правильно. С тележкой напишите.

Я пишу. У этой просьбы есть точная форма, и мне стыдно, как долго я искала помощь только в собственном допуске.

По питанию Беатрис достает другую ведомость. Отдельной полной порции для ожидания допуска нет. Можно восстановить служебную выдачу после подтверждения часов, но вчерашняя не переносится на сегодня. Разовая медицинская выдача уже пришла из приемной, поэтому отмечать второй такой же обед предприятие не может. Лили слушает, не прерывая.

— Я не прошу два, — говорит она. — Я хочу знать про завтра.

— На завтра утром только домашний. После контроля зависит от допуска.

Завтра после контроля может зависеть весь ее мир. Я смотрю на Беатрис и понимаю, что она знает это иначе, чем я: не как изображение, а как день, когда рабочее место внезапно пустеет, а вещи в комнате остаются.

— Я могу подтвердить временную нагрузку до нового решения, — говорю я. — Не обещать итог осмотра.

— Вот это и подтвердите.

Она не требует объяснить целевой статус. Вероятно, догадывается; я не могу считать догадку знанием и не хочу давать ей дополнительные сведения без разрешения Лили.

Распределительный запрос уходит. Ответ ожидается к вечеру. До него новая смена не закреплена, но Беатрис разрешает Лили посидеть у стола и освоить порядок приемки. Без записи рабочих часов. Я спрашиваю, не будет ли это неоплаченным трудом. Беатрис впервые смотрит на меня с раздражением.

— Будет сидеть. Если встанет работать, отметим. Вы хотите, чтобы она пошла обратно в комнату, пока зеленое слово не загорится?

Лили берет пустой бланк комплектации.

— Я хочу посмотреть, — говорит она.

Я отхожу. Ее право остаться здесь не обязано выглядеть достаточно чистым для моего отчета.

Беатрис зовет женщину из-за стеллажа. Та выходит с небольшим чайником, обмотанным у ручки полоской ткани. Лет пятидесяти, один глаз чуть прищурен, короткие волосы без попытки спрятать седину. На зеленой рабочей кофте пришита заплата другого оттенка. Она смотрит на мой знак, потом на лицо.

— Нелл, — говорит Беатрис. — Покажи комнату отдыха. Доктору надо подождать ответ.

— Мне тоже? — спрашивает Лили.

— Тебе тоже. Я позову, когда будет.

Нелл ставит чайник на стол и берет его снова, потому что никто не понесет вместо нее. Я предлагаю помочь. Она отвечает, что он горячий, и показывает на дверь.

Комната отдыха оказывается бывшим складом, разделенным легкой перегородкой. На одной стороне стол, четыре разных стула, под потолком камера. На другой узкая койка, шкаф с термосами, сушатся полотенца. Нелл ставит чайник на металлическую подставку. Из стены торчат два старых крючка, между ними протянута веревка. На ней висит детская кофта.

Лили смотрит на койку дольше, чем на чайник.

— Тут теперь можно лежать?

— Если свободно. После ночи Тесс спала, уже ушла.

Нелл протирает стол мокрой тряпкой. Я невольно делаю шаг назад, когда влага растекается к краю. Она замечает.

— Для пищевых поверхностей, доктор. Подписанная. Если хотите, покажу бутылку.

— Не нужно.

Слова выходят быстрее, чем доверие. Нелл убирает тряпку, моет руки у маленькой раковины, вытирает отдельным полотенцем. Все ее движения становятся подчеркнуто различимыми для меня. Я заставила женщину демонстрировать чистоту ее места, ничего еще не попросив.

— Я не проверять пришла, — говорю я.

Нелл смотрит на янтарную полоску.

— По вам не видно.

Лили садится на край койки. Ее ноги не достают до пола всей ступней. Она осторожно пробует поверхность ладонью, словно от этого станет понятно, кому разрешено спать здесь.

— Устала? — спрашивает Нелл.

— Да.

— Тогда обопрись. Не надо сидеть, как на выдаче.

Она подкладывает за спину Лили свернутое полотенце. Не спрашивает, что с ней. Лили впервые за все время рядом со мной принимает помощь без необходимости взглянуть на экран.

На столе коробка с разными крышками. Нелл достает две кружки, третью не берет.

— Вам не положено наше, я знаю. Здесь вода обычная. Можете свою достать.

— Я не взяла.

Она пожимает плечами и наливает Лили. Пар поднимается над кружкой. Никакого специального цвета, обычный горячий воздух над обычной водой. Мне вдруг хочется взять кружку не из жажды, а чтобы перестать быть женщиной, перед которой обязаны оправдывать тряпку.

Это тоже плохая причина пить. Нелл не просит доказательства моей смелости.

— Можно пустую? — спрашиваю я.

Она достает третью, ставит передо мной. Я держу ее за ручку и чувствую холодную керамику. На боку отбит небольшой кусок глазури; под ним сероватая основа. Я оставляю палец рядом, не касаясь острого края.

Лили понемногу пьет. Спрашивает, до которого часа комната открыта. Нелл отвечает: пока есть смена, но койка по местному журналу. Для дневного отдыха достаточно отметки мастера. Ночью здесь иногда остается женщина после длинной смены, если следующая начинается рано. Приходит старшая, сверяет имя. Кровать всего одна.

— А если у меня смены нет?

Нелл смотрит на нее внимательнее.

— Тебе нужна ночь?

Лили кивает.

Я не говорю вместо нее о четырехместной комнате. Нелл ждет, и Лили продолжает сама:

— Хочу, чтобы никто не спрашивал, почему завтра иду. Хотя бы сегодня. Я не могу все время отвечать, что не знаю.

Нелл садится напротив. На ладонях толстые полоски огрубевшей кожи, в складках видно белое средство, которое не удалось отмыть полностью.

— У меня комната на этом этаже, после лестницы. Я здесь по хозяйству живу, не в общей. Плита есть. Лечь можно на раскладном, если его вынести из шкафа. Но если старшая спросит, я скажу, что ты у меня. Я не хочу, чтобы ночью начали искать по всем.

Лили смотрит на меня. Я ничего не обещаю за эту комнату.

— Завтра назначение здесь рядом, — говорит она.

— Я слышала от Беатрис про новое время. Можно утром разбудить.

— А Беатрис надо говорить?

— Надо. Жилье при прачечной ее ответственность. Мне помогать тоже не разрешено одним желанием.

Нелл не украшает предложение. У него есть раскладная кровать, разрешение мастерицы, запись ночного присутствия. Из такой комнаты нельзя исчезнуть незаметно. В ней можно выспаться, не придумывая ответ соседке каждый раз, когда идешь к умывальнику.

— Вы не знаете, что со мной, — говорит Лили.

— Ты сама скажешь, если мне нужно будет знать, чтобы помочь. Пока знаю: ты устала и хочешь лечь.

Я вижу, как Лили осторожно отпускает напряжение в плечах. Оно не исчезает; только перестает удерживать голову так высоко.

— Доктор знает, — добавляет она.

Нелл поворачивается ко мне. Не предлагает сообщить диагноз. Спрашивает, требуется ли помощь ночью, за которой нужно обращаться срочно. Я объясняю только признаки ухудшения, при которых нельзя ждать утреннего осмотра, и говорю, что сейчас по сегодняшней оценке срочного вмешательства не требовалось. Лили слышит каждое слово, поправляет, что новых болей не было. Я подтверждаю ее поправку.

— А печать, что у меня можно ей быть, дадите? — спрашивает Нелл.

— Я не распределяю жилье.

— Тогда не ставьте медицинскую, чтобы они решили, будто здесь палата. Я уже видела, как из комнаты делают место наблюдения. Потом у хозяйки спрашивают, почему она ушла на работу.

Я киваю. От моего присутствия предложение ночлега может получить слишком тяжелое назначение. Нелл нужна возможность оставить женщину на раскладной кровати, не стать ответственным учреждением.

— Можно сказать, что по состоянию ей нужен отдых, — говорит Лили. — Не что она за мной смотреть должна.

Мы формулируем именно это. Рекомендация относится к Лили; Нелл не становится медицинским персоналом, комнату не записывают как место лечения. Я читаю текст обеим. Нелл просит не указывать ее имя в медицинской части. Оно будет в местном журнале жилья, где ему и положено быть. Лили согласна.

В дверь заглядывает женщина с двумя полотенцами на плече. Увидев меня, молча идет к шкафу, берет термос. Нелл представляется за нее:

— Тесс. Ночная.

Тесс не поворачивается. На боку термоса стальная заплата, крышка другого цвета.

— Не надо, — говорит она. — Я уже отмеченная.

Мы молчим, пока она наливает воду. Потом она смотрит на Лили.

— Ты из верхней комнаты?

Лили кивает.

— Белл одну оставили до утра. Она жаловалась, что у нее теперь за двоих мокрые комплекты.

— Меня сняли, — говорит Лили.

— Знаю. А другую не поставили.

Тесс не обвиняет ее прямо. Ее плечо красное там, где лежат полотенца, рука держит термос с усилием. Одно уменьшение нагрузки уже легло на другую женщину, хотя я тщательно вписала тележку для еще не начавшейся работы.

— По горячему участку нужна замена, — говорю я.

Тесс смотрит на меня.

— Я бы не догадалась, доктор.

Я замолкаю. Она завинчивает крышку. Нелл спрашивает, унесет ли она полотенца на верхний шкаф. Тесс отвечает, что унесет, выходит. Дверь остается открытой, и шум машин заполняет комнату.

— Она не злая, — начинает Нелл.

— Не надо, — говорит Лили. — Ей тяжелее стало. Я слышала ночью, как она дышала, когда ложилась. Я поэтому и не хочу в комнату.

Нелл не продолжает оправдывать Тесс. Помощь между женщинами не делает их работу легче по одному произнесенному слову. Они умеют принести сухарь и все равно сердиться на человека, из-за которого две руки должны успевать за четырьмя.

Лили ставит кружку. Смотрит на меня.

— Можно еще попросить замену? Не про меня, про оставшееся место. Беатрис говорила, учет теперь не дает открыть, пока не решат, надолго ли я.

Я обещаю проверить, могу ли подтвердить временный характер ограничения без вывода о будущем. Не отправляю просьбу из комнаты. Мы возвращаемся к Беатрис вместе.

Ответ по приемке сухой ткани уже пришел: на сегодняшние вечерние часы допускается временное распределение после подтверждения медицинской нагрузки. За Лили остается окно, которое может закончиться, когда вернется прежняя работница. Я утверждаю нагрузку, Беатрис вносит часы. Вторая часть, замена на горячем участке, требует ее рабочего запроса. Мой комментарий может подтвердить, что Лили сейчас на прежнее место не возвращают, поэтому удерживать его как фактически занятое неверно.

Я так и пишу. Трудовую замену назначает узел. Беатрис читает и не благодарит, проверяет слова по своей ведомости.

— Теперь хотя бы есть с чем спорить, — говорит она.

Лили стоит возле стола. Нелл объясняет про ночлег. Беатрис хмурится.

— Если завтра утром придут проверять присутствие, я должна знать, где она. Из одной комнаты не можем в другую молча.

— Отметим, — говорит Нелл. — Одна ночь. Утром уйдет на назначение.

— Лили, это ты просишь?

— Да.

Беатрис поворачивает к ней маленький экран с ночной записью. Прежняя комната не снимается с постоянного распределения, местное временное размещение у хозяйственной работницы действует до утра. Это не перевод адреса. Старшая по этажу увидит, что Лили не исчезла. Каждая из этих точностей отнимает у ночи возможность быть укрытием от реестра; оставляет возможность быть укрытием от вопросов.

Лили подтверждает. Нелл касается рукава ее кофты, не тянет к себе.

— Тогда после часов приходи. Комнату покажу сейчас, если хочешь.

Беатрис смотрит на меня.

— В свой отчет не пишите, что мы обеспечили медицинское наблюдение. Не обеспечили. У нее доктор в приемной завтра.

Я отвечаю, что рекомендация об отдыхе и временная работа оформлены отдельно. Мне приходится произнести это вслух перед всеми. Здесь уже никто не позволяет моему медицинскому языку расширяться сам собой.

До обратного выезда двенадцать минут. Лили просит пройти к комнате вместе. Нелл ведет нас через короткий коридор, где стены суше, но запах средства остается. За дверью узкая жилая комната с кухонным углом. Плита на две конфорки, подоконник заставлен банками с крышками, возле кровати обувь, аккуратно сложенная пара к паре. На стене фотография женщины с ребенком. Лица выцвели сильнее одежды.

Я не спрашиваю, кто они. Нелл достает из шкафа раскладную кровать. Лили берет другой край, я помогаю придержать ножку. Несколько секунд мы просто раскладываем вещь, которой три женщины намерены пользоваться сегодня. Металл скрипит, одна опора не встает на место. Нелл знает, куда нажать, и механизм сдается.

Я замечаю пыль возле шарнира, хочу вытереть. Не двигаюсь. Мне не поручено очищать эту комнату до состояния, в котором я смогла бы терпеть собственное присутствие.

Нелл кладет матрас, покрывает его простыней. Она из прачечного запаса, но не из сегодняшних комплектов выдачи: старая, с двумя зашитыми разрывами. На углу чернильная отметка снятия с общего оборота. Для гостей такие вещи приходится сохранять с доказательством, что их не украли у будущего постельного места.

— Есть что разогреть? — спрашивает Нелл.

Лили показывает небольшую часть домашнего рациона в закрытой упаковке. Она взяла с собой, потому что боялась оставить в общей комнате после утренней тошноты. Я смотрю на этикетку. Номер партии другой, не тот, о котором предупреждала Одри. Это не делает ее безопасной или опасной в моих глазах; просто не дает сегодняшней тревоге присвоить вчерашний номер.

Нелл ставит маленькую кастрюлю с водой на плиту. Конфорка нагревается, красная точка отражается в металле. Я слышу щелчок и вдруг вспоминаю нашу кухню: Мэтью поворачивал регулятор, Итан говорил, что красное — как солнце внизу. Я не ждала, что это придет здесь, между чужой кроватью и чужой порцией.

Горло сжимается. Я смотрю на фотографию, чтобы не смотреть на плиту. Оттого становится хуже.

— Присядьте, — говорит Нелл.

— Машина скоро.

— Можно стоять, но не держаться за горячее.

Я убираю ладонь с края плиты. Металл возле конфорки еще не нагрелся сильно, все равно пальцы красные. Я не заметила, как подошла.

Лили смотрит на мою руку.

— Вы здесь?

Вопрос тихий, без жалости. Я помню, как сама возвращала себя в кабинет при звуке двери. Теперь она спрашивает вместо того, чтобы требовать, чтобы я продолжала быть врачом.

— Здесь.

Я сажусь на единственный свободный стул. Нелл берет чистую ткань, смачивает прохладной водой, подает мне. Я прижимаю ее к пальцам. Маленькое бытовое повреждение, ничего страшного. Слишком похоже на удобный повод думать только о коже.

— У меня тоже иногда не сразу здесь, — говорит Нелл, стоя у кастрюли. — После ночи. Ставишь воду и идешь искать чайник, который уже держишь. Если нет опасного рядом, можно переждать.

Она не называет болезнь, не сравнивает нашу жизнь. Я благодарна за обычную неточность ее объяснения. В нем мне дают посидеть, не требуя рассказать, чем заслужила стул.

Лили проверяет простыню, выравнивает угол. Не просит помочь. Она собирается перенести сумку из своей комнаты после вечерних часов. Я спрашиваю, что она думает о завтрашнем осмотре.

— Не хочу идти.

Я молчу.

— Но не идти — они уже знают, куда прийти. Теперь еще и Нелл найдут. Я сама отметила.

— Можете не оставаться здесь, если не хотите этой записи, — говорит Нелл.

— Я хочу остаться. Просто хочу понимать.

Лили поворачивается ко мне.

— Если уйду из прачечной вообще, что будет?

Я объясняю пределы того, что знаю: неявка на обязательный контроль станет видимой, рабочая и жилищная записи остаются, нынешний медицинский статус не исчезнет от смены места. Не предлагаю маршрут, которого нет. Не советую остаться ради Нелл или меня.

— То есть вы не знаете, куда можно уйти, — говорит она.

— Не знаю.

Она кивает. Смотрит на раскладную кровать.

— Тогда сегодня здесь. А завтра я сама скажу, что со мной. Я не хочу, чтобы другой врач разговаривал только с вашей записью.

Я чувствую одновременно облегчение и ужас. Ее решение прийти позволит мне встретить проверку рядом с ней. Может привести к тому, чего я пыталась избежать. Мне нельзя принять первую часть за основание желать второй.

— Я буду там, — говорю я. — Мое время подтверждено. Если изменят, сообщу через приемную.

— И не говорите за меня, пока не спросят. Вы можете про аппарат. Я про себя.

Я соглашаюсь. Нелл выключает конфорку. Вода нагрелась, упаковку ставят в миску, рядом кладут ложку. Лили пробует немного, ждет. Никто не торопит ее доесть.

Над плитой висит маленькая табличка о недопустимости совместного употребления рационов разных категорий. Ей много лет; угол бумаги потемнел, слова остались. Нелл не делит порцию Лили. Не дает ей тайного лекарства. Разогревает то, что разрешено держать в ее руках, и ставит рядом место, где можно не отвечать за каждую ложку.