Трещины в Раю

В устройстве загорается обратный маршрут. Я встаю. Нелл хочет забрать мокрую ткань, я сначала собираюсь сложить ее так, чтобы не коснуться чужой воды. Замечаю собственное движение и передаю просто за сухой край. От моего маленького отказа от ритуала она не становится в большей безопасности. Мне все же легче смотреть ей в лицо.

— Спасибо, — говорю я.

— Это она здесь будет, — отвечает Нелл, кивая на Лили. — Ей скажете, если надо.

Лили провожает меня до коридора. В дверях говорит:

— Она не спросила, кого я жду.

Я не сразу понимаю. Потом смотрю на ее живот под свободной кофтой и отвожу глаза.

— Вы тоже не спрашивайте пока.

— Не буду.

Она возвращается в комнату. Я слышу, как Нелл объясняет, куда поставить обувь, чтобы ночью не споткнуться. Голос обычный, хозяйственный. В нем достаточно будущего до утра.

Машина ждет. Я возвращаюсь к приемной через соседний проход, подтверждаю завершение рабочего посещения. На стекле появляется время, семнадцать ноль две. Две минуты. В этот раз я не считаю их доказательством того, что вся помощь испорчена.

В доме Эвелин спрашивает, успела ли я поесть. Я отвечаю, что да, хотя в прачечной не ела. Помню замечание Одри и понимаю, что снова использовала короткую ложь, чтобы закрыть чужую заботу. Исправляю:

— Утром. Днем не успела. Сейчас возьму рацион.

Эвелин не говорит ничего. Отодвигает свое служебное устройство, освобождая место для моего. Маленькое движение не означает, что она знает, где я была и чего боюсь. Я принимаю его без объяснения.

После осмотра отмечаю нагрузку Лили и временное согласование работы. Медицинская рекомендация об отдыхе остается в ее карте. Ночное размещение — в журнале прачечной, имени Нелл в медицинской части нет. Я не объединяю записи, чтобы рассказ о моей помощи выглядел полнее.

Одри приносит контейнер. Пломба ровная. Я проверяю один раз, открываю, начинаю есть, пока еда теплая. Кусок задерживается во рту: мне вспоминается чужая ложка возле нагретой миски. Я глотаю и не могу решить, что сильнее — страх перед пищей или стыд перед женщиной, которой разогретая порция досталась после стольких разговоров.

В девятнадцать четырнадцать приходит подтверждение сменных часов Лили. Сегодня приемка сухой ткани состоялась. Отдельной отметкой — временная замена на горячем участке разрешена к следующей смене; имя заменяющей мне недоступно. Это не обещает, что Тесс станет легче, но оставляет возможность, которую утром закрывали из-за неопределенности.

Я не звоню Лили проверить, благодарна ли она. Она знает о своей смене больше меня. У нее есть ночь, которую я не должна снова занимать вопросами.

В двадцать ноль семь поступает новое назначение по завтрашней проверке. Контролирующий врач — Ада Рейн, старший специалист репродуктивного надзора. Врачебная часть локального архива открыта ей для предварительной оценки. Доступ зарегистрирован в девятнадцать пятьдесят три.

Я читаю время. В тот момент Лили, возможно, снимала обувь в комнате Нелл. Я вижу узкую кровать, простыню с чернильной отметкой, миску на столе. Другой человек в другом месте уже получил право увидеть то, что я назвала недостаточным.

Через минуту приходит короткое сообщение от Ады Рейн: «Пояснение по качеству записи обсудим до входа пациентки. Будьте в кабинете в девять двадцать».

Она не пишет, что увидела. Ей не требуется.

Я открываю подтвержденный выезд. Могу прибыть к этому времени, если начну домовое ведение раньше. Запрашиваю сдвиг на двадцать минут. Ответ приходит почти сразу: согласовано. Чем точнее складывается расписание, тем меньше в нем места для моей надежды на случайность.

Я думаю о том, чтобы предупредить Лили сейчас. О чем? Что врач получил доступ, который и так должен был получить. Что я боюсь. Ей уже известно о совместном осмотре; моего страха у нее достаточно. Новых инструкций, которые помогли бы ей, у меня нет.

Я сохраняю сообщение. В завтрашней карте остается мой ложный текст. В локальном исследовании — то, что текст пытался задержать. В прачечной — женщина, которая сама решила прийти.

Ночью диагност на полке будет выглядеть как обещание еще одного утра. Я не беру его для внеплановой проверки. Смотрю на красное место у пальца, где ткань Нелл оставила влажный след. Никакой гарантии она мне не дала. Просто приложила прохладную воду к коже, когда это было нужно.

Мне предстоит научиться делать не меньше и не приписывать себе большего.

Я выключаю настольную лампу. Зимний сад остается освещенным. Где-то в Южном две женщины договариваются, кто первым встанет к умывальнику.

До девяти двадцати остается тринадцать часов.

Глава 7 Право на тело

В пять сорок окно еще черное. В нем отражается моя рука, поднятая к выключателю, и несколько секунд кажется, что по другую сторону стекла тоже кто-то собирается включить свет. Я отвожу глаза первой.

Восемнадцатое марта. Устройство показывает обычный утренний допуск. На коже возле большого пальца остается красное пятно. Я проверяю его при свете, не прикладывая диагност: вчерашнее тепло, вчерашняя плита. У пятна есть причина, которую я видела. От этого оно почти успокаивает.

До начала домашнего ведения сорок минут. Я достаю завтрак, проверяю пломбу и состав, затем снова беру упаковку, чтобы прочитать номер. Останавливаюсь на третьей цифре. Не потому, что перестала бояться. Мне надо выйти вовремя. Иногда предел моему страху ставит только чужое расписание.

На последнем глотке вода застревает в горле. Вспоминаю фразу Ады Рейн: до входа пациентки. Она заранее определила, какое время принадлежит мне, а какое Лили. Между нами будет двадцать минут, в течение которых обо мне можно говорить без нее, о ней — без нее, и все, что мы решим, назовут подготовкой приема.

В доме еще не открыли зимний сад для утреннего обхода. Лампы горят за дверью, листья прижаты к стеклу. У одного растения нижний лист пожелтел; снаружи это почти незаметно, потому что желтизна совпадает с оттенком света. Я прохожу мимо. Сегодня у меня нет времени даже на то, чтобы подумать, как хорошо здесь спрятано умирание.

Эвелин сидит в медицинской комнате уже одетая. Темное платье, застегнутые манжеты, волосы убраны. Она выглядит так, будто ожидает гостей, которых нельзя попросить снять обувь.

— Здравия вам, — говорю я.

— На сегодня хватило бы ясности.

Я ставлю сумку на стол. Давление, пульс, короткие вопросы. Все обычное происходит раньше обычного, и тело Эвелин еще не успело приготовиться к своим цифрам. Она зябнет. Я предлагаю плед; она сама достает его со спинки кресла.

— Оценку поставили на двенадцать двадцать, — говорит она. — После общей встречи. Вы успеете?

— Если прием закончится в установленное время.

Она кивает, не спрашивая, что может его задержать. На столе лежит новая версия плана. В нижней строке, под именем другого врача, написано: «Готовность к началу предварительного этапа подлежит уточнению».

— Вчера там было решение, — говорит Эвелин.

Я читаю всю страницу. Решение перенесено в заголовок общего семейного обсуждения. В отдельной части теперь уточняют готовность: состояние, питание, ограничения. Два листа похожи настолько, что разницу можно назвать редакционной.

— Я сохраню оба, — говорю я.

— Для чего?

У меня нет хорошего ответа. Сохранять — не значит возвращать прежний смысл. Бумага не удержит дверь, когда ее начнут закрывать.

— Чтобы на оценке было видно, о чем вы просили.

Эвелин смотрит на манжету измерителя, свернутую возле моей руки.

— А если видно, но не имеет значения?

— Тогда придется отдельно записать, что вы сказали.

Она опускает глаза. Я хочу добавить что-нибудь, что сделало бы эту фразу полезнее. Не добавляю. Уже слишком многие мои обещания имеют форму будущей записи.

Айви приходит перед моим выездом. В ее ладони коробочка для выпавшего зуба. Сам зуб остался на месте, она показывает коробочку, которую приготовила заранее. Внутри кусочек мягкой ткани.

— Его можно положить сюда, — говорит она, — чтобы не стучал.

Я смотрю на маленькое гнездо, на ее осторожные пальцы. Недавно я разрешила оставить зуб дома, если не будет жалоб. Сегодня она приготовила ему место. Так быстро дети учатся обращаться с тем, что от них отделяется.

Эвелин закрывает коробочку вместе с ней. Я успеваю проверить, что утренние назначения выполнены, и выхожу в служебный коридор. Одри там нет. Другая работница вручает мне контейнер на дневное время. Я беру его обеими руками. Не спрашиваю, почему он тяжелее вчерашнего: вес еды не сообщение, хотя мое тело постоянно пытается прочитать в нем чужой замысел.

Машина проходит Верхнее кольцо без остановки. Внизу, у разделительного перехода, люди стоят перед пищевым узлом. На экране над ними движется белая линия и складывается в грудную клетку. «Забота начинается до симптома». Каждая буква появляется раньше, чем исчезает предыдущая, и некоторое время фраза выглядит как переполненная карта.

Я знаю, что раннее обнаружение может спасать. Этот факт больше не помогает мне смотреть на экран. Слова захвачены вместе с тем, что они означают. Чтобы ненавидеть лозунг, мне приходится удерживать в себе его правду, иначе я начинаю ненавидеть и собственную профессию.

У приемной девять двенадцать. Грейс отворяет дверь кабинета четыре своим ключом. На ней чистая туника, но булавка прежняя. Рядом с камерой горит маленькая лампа. Я замечаю ее прежде, чем лицо Грейс, и мне становится стыдно.

— Она уже здесь, — говорит Грейс.

— Лили?

— С восьми пятидесяти. Нелл проводила до входа. Потом ушла на работу.

Я представляю две женщины у рамки. Одна возвращается к чайнику, другая остается ждать, и расставание не требует ни клятвы, ни пароля. Вчерашняя комната закончилась там, где и должна была закончиться: у порога назначения.

— Поела немного, — добавляет Грейс. — Сама скажет.

Серая папка стоит на столе. Из нее вынут честный лист моего первого осмотра. Он лежит отдельно, в прозрачной обложке. Я узнаю наклон собственной подписи. Не думала, что почерк может вызывать такое телесное отвращение: я словно вижу руку, которую не успела отдернуть.

— Просили подготовить, — говорит Грейс. — Только этот случай. Остальные записи не брали.

— Вас спрашивали?

— Как сохраняли. Ответила, как сохраняли.

Я киваю. Она не должна успокаивать меня тем, что не соврала вместе со мной.

Ада Рейн появляется в девять восемнадцать. Никакой особой формы: темно-зеленый врачебный костюм, серое удостоверение на коротком шнуре. У нее узкое лицо, светлые ресницы, волосы собраны без пробора. Возраст я не могу определить. Некоторые лица здесь теряют годы, когда человек перестает ждать от разговора чего-либо неожиданного.

— Здравия вам, коллега.

— Сбережения сил, — отвечаю я и слышу, что выбрала приветствие Беатрис.

Ада на мгновение поднимает глаза. Может быть, заметила. Может быть, только сверяет лицо с именем.

— Акушерку пригласим на клиническую часть, — говорит она.

Грейс остается у двери.

— Местный журнал нужен?

— Сейчас только обложка хранения и запись исследования. Журнал позднее, если понадобится.

Грейс кладет ключ на свой рабочий поднос и уходит. Ада садится за стол, на место, с которого я обычно вижу дверь. Мне остается стул пациентки. Я сама подтягиваю его немного в сторону. В этом движении столько жалкой заботы о своем достоинстве, что хочется перестать двигаться вовсе.

— Вы открывали исследование после восстановления доступа? — спрашивает Ада.

— Да.

— Когда?

Я называю дату. Она сверяет, не комментируя.

— На изображении достаточно данных для предварительного клинического заключения. Вы внесли его на бумагу. Потом указали ограниченное качество локальной визуализации. Объясните расхождение.

Я смотрю на угол стола. Там старый след от жидкости, светлее остальной поверхности. Вчера я держала пустую кружку. Сегодня хочется, чтобы и здесь можно было держать что-нибудь, вместо того чтобы располагать свои руки на виду.

— Качество изображения не было основанием для задержки, — говорю я.

— Что было?

Время еще не девять двадцать пять. Я могла бы говорить медленно, использовать оставшиеся минуты, оставить ей меньше места. Но пациентка уже сидит за дверью. Продлевать мою защиту ее ожиданием — еще один способ взять у нее то, что мне нужно.

— Я боялась последствий регистрации для пациентки без назначенного союза.

Ада смотрит на меня прямо. Светлые ресницы делают взгляд почти бесцветным.

— Вы боялись последствий или считали результат сомнительным?

— Боялась последствий.

Она переворачивает экран. В моем пояснении выделена одна строка. Ни красного, ни тревожного звука. Просто бледная заливка, как желтизна листа за стеклом зимнего сада.

— Это не исправление технической неточности, — говорит Ада.

— Я знаю.

— Пока вы говорите это мне. Письменное пояснение нужно отдельно. Прежняя запись останется в истории.

— Я не прошу убрать ее.

— Просят редко. Обычно рассчитывают, что следующая формулировка заменит предыдущую.

Она кладет рядом два листа: медицинский итог и лист служебного разбора. Первый пока пуст. Во втором уже напечатаны даты и мои доступы.

— Кто еще принимал решение о задержке?

— Я.

— Бумагу хранит акушерка.

— По местному порядку хранения. Заключение мое. Пояснение качества тоже мое.

— Я спрашиваю о решении.

— Только я.

Ада делает пометку. Я не знаю, защитила ли Грейс или только слишком поспешно отделила ее от себя. Грейс могли спросить не о моем решении, а о том, почему она продолжала работать рядом. Здесь помощь всегда можно переименовать задним числом.

— Клиническую часть сегодня завершите под совместной подписью, — говорит Ада. — Предварительный статус поступит в репродуктивный реестр. Сведения об обстоятельствах — в отдельную оценку. Изображение не требует повторения ради той же информации. Осмотр по текущим жалобам, если пациентка согласится. Не будем делать из нее доказательство вашей ошибки.

Последняя фраза звучит почти бережно. Я ненавижу облегчение, которое она вызывает. Мне достаточно услышать, что Лили не придется еще раз лежать под камерой без необходимости, чтобы захотелось верить женщине, которая сейчас закрывает ее единственную отсрочку.

— Что будет после регистрации?

— Сначала проверка союзной записи. Она уже запрошена. Если назначенного союза нет, оценка обстоятельств. Это еще не итоговое решение.

— Ограничения?

— Территориальное присутствие. Самостоятельный перевод жилья и труда за пределы участка закрывается до оценки. Текущее жилье сохраняется, пока есть подтвержденное место и ответственная организация. Медицинская помощь продолжается.

— Ее не увезут сегодня?

Ада убирает руку с экрана.

— Я не могу давать гарантию по решению другого узла. Я могу оформить местное клиническое сопровождение на срок предварительной оценки. Для этого нужен ведущий врач, который остается доступным и не задерживает сведения снова.

— На какой срок?

— До двадцатого марта, до приема оценки. Два дня. Продление требует другого основания.

Два дня. Вчера у меня была ночь. Сегодня мне предлагают измеримый кусок будущего, и я сразу начинаю искать место, куда его положить, чтобы не потерять.

— Вашего доступа достаточно для ведения этого случая? — спрашиваю я.

— Моего достаточно для совместного подтверждения. Для персонального местного сопровождения с сохранением текущей внешней работы нужен ваш уровень. Либо ее направят в ведомственное место наблюдения и будут оценивать там.

Я представляю не здание, а двери машины. У моего страха никогда нет архитектуры, только способ закрывания.

— Вы предлагаете использовать мой допуск.

— Я предлагаю закончить медицинскую часть законно в пределах доступного порядка. Отдельно будет ваш служебный разбор. Вы можете отказаться от ведения. Тогда укажите основание отвода.

Она произносит слово «законно», не глядя на серую папку. У порядка есть узкие щели, но каждая снабжена ручкой с противоположной стороны.

— А если я подпишу сопровождение?

— Действия по этому случаю только с моей сверкой. Любые обращения об изменении места, нагрузки, выдачи — через общую карту. Вы сообщаете новые клинические и обстоятельственные сведения в день получения. Пациентке нельзя обещать исход оценки. Ваше пояснение я передаю на разбор с отметкой, что клиническая ошибка исправлена совместно и дальнейшее ведение контролируется.

— И если не подпишу?

— Отметки о дальнейшем контроле не будет.

Вот и все. Не угрозы Грейс, не перечень наказаний. Ада не говорит, что сделает со мной. Она показывает, какую строку может не дописать. Я должна сама заполнить тишину всем, что уже знаю.

В коридоре скрипит стул. За дверью Лили меняет положение. Я узнаю этот звук и вдруг понимаю, что двадцать минут принадлежат не мне. Она платит за них, сидя там.

— Условие местного сопровождения я объясню ей до подписи, — говорю я.

— Разумеется. Она подтверждает получение разъяснения. Медицинское согласие на осмотр отдельно.

— И отказ от осмотра не будет называться отказом от всего ведения?

— Если откажется, запишем, от какой части. Но реестр по уже имеющимся данным мы завершим сегодня.

Я смотрю на пустой итоговый лист. Для каждого выбора есть отдельная клетка. Только общего выбора — уйти из этой комнаты и остаться собой — на листе не предусмотрено.

В девять тридцать восемь я приглашаю Грейс. Ада убирает служебный разбор под свою папку. Не прячет, просто освобождает поверхность. Моя вина становится внутренним документом, и от этого стол начинает выглядеть как обычный врачебный стол.

Лили входит ровно в девять сорок. Куртка застегнута неправильно: одна кнопка пропущена. Я успеваю заметить и удерживаю руку на своем колене. Она не просила меня поправлять одежду.

— Я сама пришла, — говорит она прежде приветствия.

— Да, — отвечаю я.

Ада называет свое имя и должность. Лили садится, не снимая куртки. Грейс занимает место возле стены, оставляя проход к двери свободным.

— Мы посмотрели сохраненное исследование, — говорит Ада. — Оно подтверждает предварительное заключение врача. Я объясню, какие сведения сегодня будут внесены и что вам предлагают на ближайшие два дня. Сначала ваше состояние. Как провели ночь?

— Спала.

— Тошнота, боль, кровотечение?

Лили отвечает коротко. Ночью без нового ухудшения, утром немного поела. Слова про еду она произносит, глядя на меня, словно возвращает мне вчерашний вопрос без обвинения.

— Нужно ли вам сейчас что-нибудь, прежде чем продолжим? — спрашивает Ада.

— Сказать.

— Слушаю.

Лили расстегивает верхнюю кнопку. Под ней в ткани влажный след. Она пришла рано, долго сидела в теплой куртке.

— Я видела экран. Там было видно. Я не говорила, что плохо видно.

Ада переводит взгляд на меня, затем снова на нее.

— Ваше понимание записываем отдельно. Вы не отвечаете за техническое пояснение врача.

— И я не просила писать, что ничего нет.

— В заключении не написано, что ничего нет.

— Я не знаю, что там написано. Мне не показывали все вместе.

Это правда. Я показывала Лили каждую маленькую часть, которую хотела согласовать, и оставляла за собой соединение. Части были честными. Целое принадлежало мне.

— Покажу, — говорю я.

На экране медицинское заключение. Я разворачиваю его так, чтобы видеть могли обе. Читаю вслух, убирая слова, которые пришлось бы объяснять дважды, затем показываю сам текст, чтобы мое упрощение не стало еще одной заменой. Лили слушает неподвижно. При сроке кладет руку на живот, но быстро убирает, когда замечает мой взгляд.

— Здесь написано, что развивается, — говорит она.

— Да.

— Это не значит, что обязательно все будет хорошо.

— Не значит.

— Но сейчас так.

— По сохраненному исследованию и нынешним сведениям — так. Сегодня отдельно проверим ваше состояние.

Ада не вмешивается. Я хочу считать ее молчание человеческим и понимаю, что даже это уже начинаю использовать как надежду.

Лили позволяет измерить давление и пульс, отвечает на вопросы. Полного повторного исследования сегодня не требуется по текущим жалобам и предыдущим данным; мы объясняем это, и она выбирает ограничиться предложенной оценкой. Грейс дает ей снять куртку за ширмой, хотя для манжеты достаточно рукава. Несколько секунд, в течение которых не надо сидеть перед тремя женщинами в одежде с пропущенной кнопкой. Потом Лили возвращается, держа куртку на коленях.

Медицинская часть проста. Я проверяю числа дважды. Не из недоверия к прибору: пока числа существуют отдельно, я могу заниматься тем, что умею. Все остальное снова превращает мой навык в коридор к чужой власти.

— Вы хотите продолжать беременность? — спрашивает Ада.

— Я уже говорила.

— Я должна услышать от вас сегодня. Решение могло измениться.

Лили смотрит на меня. Я не киваю вместо ответа.

— Хочу, — говорит она. — И хочу жить сама.

Ада записывает обе части. Я вижу, как они оказываются в разных строках: желание относительно беременности и сведения об эмоциональном состоянии. То, что Лили соединила одним дыханием, карта разделяет на разные предметы.

— Сейчас есть намерение причинить себе вред? — спрашивает Ада.

— Нет. Я потому и пришла, что не хочу пропасть.

— Поняла.

— Только не пишите, что я спокойная.

Ада останавливает палец над экраном.

— Что точнее?

— Мне страшно. Я могу отвечать. Это не одно и то же.

Я повторяю эти слова про себя. Мне тоже страшно, и я тоже могу отвечать. Но свои ответы я уже однажды сделала способом спрятать страх туда, где за него заплатит другой человек.

Затем Ада открывает страницу союза. На ней нет имени рядом с Лили. Пустое поле давно существует в ее жизни; сегодня оно впервые становится главным.

— Назначенного союза нет, — говорит Ада. — Сведения в системе верны?

— Верны.

— Обстоятельства беременности потребуют отдельного рассмотрения. Сегодня можно сообщить то, что вы готовы сообщить медицинскому специалисту. Для оценки назначат беседу.

— С кем?

— Сотрудник обстоятельственной оценки, затем медицинская часть по необходимости. Первое объяснение до завтра, до двенадцати. Очное рассмотрение двадцатого в десять.

Я поднимаю глаза.

— Первое объяснение уже завтра?

— Срок начинается с регистрации предварительного статуса, — отвечает Ада. — Не с дня последующего рассмотрения.

Два дня, которые я успела мысленно сделать целыми, раскалываются. Завтра до полудня Лили должна дать власти то, чего не дала мне. Я вспоминаю ее слова в дверях комнаты Нелл: пока не спрашивайте.

— Я сейчас не буду, — говорит Лили.

— Запишем, что хотите сообщить в отдельной беседе.

— Не пишите, чего я хочу, если я не сказала. Я сказала, сейчас не буду.

Тихо. Она не повышает голос. У Ады есть время сделать из этого затруднение опроса, у меня — время испугаться, у Грейс — время положить ладонь на свой поднос и не сдвинуть его.

— Хорошо, — говорит Ада. — Сейчас сведения об обстоятельствах не сообщены. Срок объяснен.

Лили не благодарит. Я понимаю, как много сил ей стоит следить за каждым словом, когда надо еще следить за лицами. Врачебный прием, который должен уменьшать количество неизвестного, заставляет ее охранять даже смысл собственного молчания.

Ада рассказывает о временном местном сопровождении. Я слушаю вместе с Лили, хотя уже слышала. Во второй раз формулировки немного другие: сохранение доступной работы и текущего места, обязательная явка, связь через приемную, ограничения внешнего перевода. Ни слова о моем служебном разборе.

— Мне можно работать сегодня? — спрашивает Лили.

— По согласованной нагрузке, если предприятие подтвердит часы.

— А если не подтвердит?

— Медицинское назначение сохраняется. Рабочее распределение уточняет предприятие.

— У меня от часов еда.

Я открываю вчерашнюю запись. Сегодняшний допуск к нагрузке можно подтвердить совместно. Ада читает описание участка, принимает без горячего и тяжестей, с отмеченными перерывами. Полной порции на весь период в приемной нет. Есть путь запроса замены по состоянию, но это опять путь, а не пища.

— Я внесу, что выдачу надо согласовать с действующими ограничениями, — говорит Ада.

— Это не выдача, — отвечает Лили.

— Нет. Это основание для согласования.

Я жду, что Ада рассердится. Она не сердится. В ее терпении нет мягкости; она будто знает, сколько раз может повторить границу, прежде чем человек начнет принимать ее за вещь, которую невозможно сдвинуть.

— Место у Нелл было на одну ночь, — говорит Лили. — Мне нужно вернуться наверх?

— На сегодняшний срок подтверждено основное размещение при прачечной, — отвечаю я. — Ночлег отдельно надо согласовывать там. Здесь мы не продлеваем чужую комнату.