Долг крови

Дверь закрылась.

Илья остался один. Контракт лежал на столе — тридцать четыре страницы, две подписи, печать нотариуса. Документ, который превращал незнакомого человека в жену, а жену — в переменную в уравнении, где на одной стороне стоял контрольный пакет, на другой — Холмогоров, а посередине — он сам, Илья Верховский, тридцати двух лет, который только что купил себе брак, потому что не знал другого способа сохранить то, что осталось от семьи, разрушенной человеком, чью фамилию он носил.

Он взял телефон. Набрал Дмитрия.

— Подписала, — сказал он.

— О-о-о, — протянул Дмитрий, и в этом «о» было всё: ирония, тревога, любопытство и та особая братская интонация, которая означала «я думаю, ты идиот, но я с тобой до конца». — И как она?

— Что — как?

— Ну, знаешь. Как тебе? Первое впечатление. Женщина, которая будет носить твою фамилию двенадцать месяцев. Какая она?

Илья помолчал. За окном темнело — январские сумерки съедали Москву, и город зажигался, превращаясь в россыпь огней, холодных и далёких, как чужие жизни.

— Она не боится, — сказал он.

Пауза. Дмитрий — впервые за долгое время — не пошутил.

— Это плохо, братишка, — сказал он тихо. — Это очень плохо. Ты знаешь почему?

— Нет.

— Потому что тех, кого ты не можешь напугать, ты начинаешь уважать. А тех, кого уважаешь… — Он не закончил. Не нужно было. — Ладно. Послезавтра, говоришь? Я буду свидетелем.

— Не нужно.

— Я не спрашивал. Костюм какой надевать — тёмный или совсем тёмный?

Илья положил трубку, и на его лице — на долю секунды, которую никто не увидел — появилось то, что при большом воображении можно было бы назвать тенью улыбки.

Потом он снова посмотрел на контракт. На её подпись — мелкую, чёткую, каждая буква отдельно.

Нора Савельева.

Через два дня — Нора Верховская.

Он провёл пальцем по бумаге — там, где лежали её буквы, — и убрал руку. Быстро. Как от горячего.

Не начинай. Не начинай. Не начинай.

Москва за окном горела. Холодная, равнодушная, бесконечная. И где-то в ней — в тридцати одном квадратном метре на Бауманской, на скрипучем матрасе, в потёртом мамином пальто — женщина, которая только что продала год своей жизни, чтобы спасти отца.

И Илья Верховский — человек, который пять лет не позволял себе чувствовать, — почему-то не мог перестать об этом думать.

Глава 3

«Чужой дом»

POV: Нора

Нора

ЗАГС на Кутузовском проспекте был красивым — в том казённом, торжественном смысле, в каком бывают красивы все места, предназначенные для ритуалов: высокие потолки, лепнина, хрустальные люстры, запах свежих цветов и мебельного лака. Нора стояла в коридоре перед дверью зала регистрации и смотрела на свои туфли.

Туфли были чужие. Чёрные, лакированные, на невысоком каблуке — единственные приличные, которые нашлись у соседки по лестничной площадке, Татьяны Михайловны, пенсионерки с тремя кошками и необъяснимой коллекцией обуви сорок первого размера. Нора носила тридцать восьмой. Туфли были подбиты ватой в носках — и всё равно хлопали при каждом шаге, как маленькие аплодисменты.

Аплодисменты на моей собственной казни, — подумала Нора и тут же разозлилась на себя за мелодраму. Это не казнь. Это — сделка. Бизнес-транзакция с побочным эффектом в виде штампа в паспорте и чужой фамилии, которую она будет носить двенадцать месяцев, как носят гипс на сломанной руке: неудобно, раздражает, но необходимо для выздоровления.

Она посмотрела на себя в зеркало напротив — большое, в тяжёлой позолоченной раме, в котором до неё, вероятно, отражались тысячи невест: радостных, взволнованных, плачущих от счастья, поправляющих фату трясущимися пальцами. Нора не была похожа ни на одну из них. Тёмное платье — не белое, ни за что не белое, это было единственное условие, которое она поставила себе: простое, тёмно-синее, до колен, купленное вчера в «Зара» за три тысячи четыреста рублей, последние деньги с карты до зарплаты. Волосы — собраны в привычный хвост, потому что распускать их ради человека, который купил право на её подпись, Нора не собиралась. Макияж — никакого, кроме бальзама для губ, потому что январский ветер ободрал их до трещин.