Рыжая проблема для тайной службы

Глава 1

Утро в Тихих Ключах всегда начиналось одинаково: с крика петуха, запаха свежего хлеба и чьего-нибудь несчастья.

В этот раз несчастье сидело перед моим прилавком на перевёрнутом ведре, держалось обеими руками за голову и стонало так, словно всю ночь не пил яблочную брагу, а лично сражался с болотным драконом.

— Агата, — протянул кузнец Прохор, не открывая глаз. — Ты женщина бессердечная.

— А ты мужчина без меры, — ответила я, переставляя на прилавке бутылочки так, чтобы утреннее солнце красиво подсвечивало янтарное зелье от кашля. — Мы оба давно это знаем. Чем могу помочь?

— Голова сейчас отвалится.

— Это не голова отваливается. Это твой разум пытается сбежать туда, где его не будут топить в браге.

Прохор скривился и осторожно приоткрыл один глаз. Глаз был красный, обиженный и совершенно бесполезный.

— Дай что-нибудь.

— Что именно?

— От боли.

— Две серебрушки.

— Агата.

— Три, если продолжишь произносить моё имя тем тоном, которым обычно просят продать товар в долг.

— В прошлом месяце было полторы.

— В прошлом месяце ты не обозвал мою настойку “болотной водой с характером”.

— Так я же пошутил.

— А я тоже.

Я улыбнулась ему так ласково, как улыбаются гадюке, которая заползла в сапог соседа, а не в твой собственный. Рядом, на сложенном шерстяном платке, развалился Пряник — мой фамильяр, рыжий кот с белым пятном на груди и выражением лица старого ростовщика.

Пряник лениво распахнул один золотистый глаз, взглянул на кузнеца и зевнул.

— Даже кот согласен, — сказала я.

— Твой кот меня ненавидит.

— Он ненавидит всех. Но к тебе относится с каким-то особенным вдохновением.

Пряник поднялся, выгнул спину и демонстративно повернулся к Прохору хвостом. Это, по его мнению, было худшим из возможных проклятий.

Я достала из ящика маленькую тёмную бутылочку, завернула её в кусок бумаги и поставила перед кузнецом.

— По глотку сейчас, по глотку через час. Не запивать. Не смешивать с брагой. Не садиться верхом на лошадь.

— А если надо?

— Тогда сначала подумай, как именно ты объяснишь лошади, что она виновата в твоей глупости.

Прохор вытащил из кармана две серебряные монеты и одну медную, положил их на стол.

Я посмотрела на них. Потом на него.

— Ты хочешь умереть сегодня или всё-таки дотянуть до вечера?

— Это всё, что у меня есть.

— У тебя в сапоге ещё две медяшки. И одна прилипла к подкладке куртки.

Кузнец побледнел — насколько вообще может побледнеть человек с лицом цвета вчерашней свёклы.

— Ты что, видишь сквозь одежду?

— Я ведьма, Прохор. У нас в обучении есть отдельный предмет: “Как распознавать жадных мужчин по запаху”. Очень полезный курс.

Он пробормотал нечто не слишком лестное о моём происхождении, но достал недостающие монеты. Я сгребла их в ладонь, удовлетворённо кивнула и пододвинула бутылочку ближе.

— Вот теперь лечись.

— Грабительница.

— Зато профессиональная.

Кузнец выпил зелье с таким видом, будто добровольно глотал расплавленное железо. Через несколько секунд его плечи опустились, лицо перестало изображать трагедию государственного масштаба, а глаза приобрели некоторое сходство с человеческими.

— Ох, — выдохнул он.

— Живой?

— К сожалению.

— Это поправимо. У меня есть настойка для долгого сна.

Пряник тихо мяукнул. Он считал, что я недостаточно настойчива в продажах.

Торговый ряд уже просыпался. Слева старуха Марфа выкладывала на ткань пучки укропа, сушёные яблоки и подозрительно одинаковые яйца, которые, судя по выражению её лица, могла снести лично. Справа мясник Рувим ругался с молочницей из-за того, что её коза ночью снова добралась до его капусты.

Коза, белая, нахальная и, как всякая достойная представительница своего вида, совершенно не знавшая раскаяния, в этот момент жевала чужую ленту, украденную у девочки возле хлебной лавки.

Тихие Ключи были небольшой деревней на четыре улицы, две таверны, одну церковь и целую прорву людей, которым отчаянно хотелось знать, что происходит у соседей. Здесь нельзя было чихнуть после заката, чтобы утром Марфа не спросила, чем ты лечишь лёгкие и не беременна ли случайно.

Меня это устраивало.

Не потому, что я любила, когда за мной наблюдают. Я вообще предпочитала, чтобы люди смотрели в другую сторону — особенно когда я собирала травы на кладбищенском склоне или варила что-нибудь с запахом дохлой рыбы и надежды.

Просто в Тихих Ключах я была своей.

Не любимой всеми, конечно. Ведьм в принципе редко любят все. Нас любят, когда у ребёнка жар, когда корова перестаёт давать молоко, когда муж возвращается от соседки с подозрительно счастливым лицом или когда нужно, чтобы свекровь всю неделю икала во время молитвы.

А потом начинают вспоминать, что ведьма — это ведьма. И лучше не злить.

Мне подходило. Слишком много любви быстро превращается в обязанность, а я предпочитала, чтобы у моих услуг была цена.

— Агата! — позвала Марфа через проход. — У тебя есть что-нибудь от бессонницы?

Я медленно повернула голову.

— Для тебя или для твоего зятя?

— Для меня.

— Значит, для зятя.

Марфа поджала губы.

— Он храпит.

— Он храпит уже двенадцать лет, Марфа. А бессонница у тебя началась только после того, как он решил открыть столярную мастерскую и проиграл в кости крышу от сарая.

— Не проиграл он крышу, — возмутилась она. — Почти проиграл.

— Тогда тебе нужен не сон, а настойка от беспокойства. Три медяшки.

— Две.

— Четыре.

— Ты же сказала три!

— А теперь я услышала, что ты хочешь торговаться.

Марфа посмотрела на меня с тем особым выражением, с которым люди смотрят на налогового сборщика, но всё-таки полезла за кошельком.

Я выбрала для неё пузырёк с золотистым настоем мелиссы, валерианы и щепотки сон-травы. Никакой опасной магии — Марфа была женщиной крепкой, но настойчивой. Стоило дать ей средство посильнее, и она проспала бы до жатвы, а виновата, разумеется, оказалась бы я.

— По ложке перед сном, — предупредила я. — И не вздумай подливать зятю в суп.

— А если совсем немного?

— Тогда добавь ему ещё и мяту. Чтобы не так заметно было, что ты решила отправить его в царство снов против воли.

Пока Марфа фыркала и уходила, Пряник спрыгнул с платка, прошёлся по столу и сел возле корзины с сушёной полынью. Там лежал маленький кусочек копчёной рыбы — моя плата от рыбака Стефана за мазь от ожога.

Я щёлкнула пальцами.

— Даже не думай.

Кот посмотрел на меня. Потом на рыбу. Потом снова на меня.

В его взгляде читалась искренняя печаль существа, которое всю жизнь страдает от домашнего тирана.

— Это не твоё.

Пряник чихнул.

— Не притворяйся больным. От простуды у тебя только совесть.

Он медленно, подчёркнуто медленно протянул лапу к рыбе.

Я накрыла добычу ладонью.

— Пряник.

Кот сощурился.

— Не смей колдовать на меня, — предупредила я.

Он отвернулся с видом оскорблённого аристократа и направился к соседнему прилавку. Там торговали пирогами.

Я знала этот походный шаг. Через пять минут у пирожницы Веры исчезнет два пирожка с капустой, а виноватой окажусь, как всегда, я. Потому что, по мнению Тихих Ключей, ведьма отвечает не только за привороты, роды и градовые тучи, но и за моральный облик собственного кота.

Впрочем, моральный облик Пряника был безнадёжен с того дня, как я нашла его котёнком в канаве.

Он тогда помещался в ладони, шипел на весь мир и пытался укусить меня за палец. Я решила, что мы сработаемся.

Не ошиблась.

— Агата!

Голос принадлежал Вере и звучал так, словно пожар уже начался, но она ещё выбирала, кого обвинить первым.

Я вздохнула.

— Я сейчас.

Пряник, конечно, стоял возле её прилавка. С пирожком в зубах. Вера грозила ему полотенцем, кот смотрел на неё так спокойно, будто был приглашённым гостем, а я — всего лишь обслуживающим персоналом.

— Твой демон опять ворует, — заявила она.

— Не демон, а фамильяр. И он помогает поддерживать равновесие в торговле.

— Он съел мой пирог!

— Значит, проверил качество. Можешь написать на вывеске: “Одобрено ведьминским котом”.

— Агата!

— Хорошо, хорошо. Сколько стоит пирог?

— Две медяшки.

Я посмотрела на пирог. На Пряника. На Веру.

— Он был с капустой, — заметила я. — Одна.

— С мясом.

— Тогда две. Но ты уверена, что он с мясом? Пряник обычно распознаёт обман быстрее, чем я.

Вера поджала губы, а я сунула ей монеты. Кот, заметив это, доел пирог с такой неспешной благодарностью, будто именно он только что заключил выгодную сделку.

— Ничего, — прошептала я ему. — Вечером будешь сидеть без сливок.

Пряник громко мурлыкнул.

Мои угрозы он давно принимал за форму нежности.

К полудню рынок загудел так, как всегда гудит место, где вместе собрались торговцы, дети, лошади, сплетни и свежие новости. Какая-то девица плакала у прилавка с лентами: жених из соседней деревни прислал записку, что “нуждается в пространстве для размышлений”. В переводе с мужского на человеческий это означало, что он сбежал с бродячей певичкой.

Староста Бренн спорил с почтальоном о налогах, будто почтальон лично придумал деньги и теперь требовал отдать ему всё до последней пуговицы. Дети носились между рядами, путая кур, собак и терпение взрослых.

Я продала две мази от суставов, одну настойку от зубной боли, четыре оберега для дома и подозрительно много приворотных саше.

— Неужели у нас снова весна? — пробормотала я, пересчитывая монеты.

— До весны ещё три месяца, — сказала Марфа, вернувшаяся за сушёной мятой.

— Тогда, может, мужчины в деревне внезапно стали ещё хуже.

— Это невозможно.

— Ты просто недооцениваешь их талант.

Ко мне подошёл молодой парень в чистой рубахе, с волосами, прилизанными так старательно, что казалось, будто его голова попала под заклинание против непослушных прядей.

Я знала его. Лёнка, младший сын мельника. Хороший мальчишка, только влюблённый уже третий год в дочку пасечника, которая замечала его примерно так же часто, как новый месяц на небе.

— Агата, — начал он и тут же покраснел. — У тебя есть… ну… такое.

— Есть почти всё, — сказала я. — Кроме терпения и желания выслушивать расплывчатые просьбы.

Лёнка помялся.

— Чтобы она посмотрела.

— Кто?

Он покраснел ещё сильнее.

— Милана.

— А, это. Есть. Но тебе не понравится.

— Почему?

Я достала с полки маленький свёрток с сухими лепестками.

— Потому что лучший способ, чтобы девушка посмотрела на тебя, — подойти и поговорить с ней. Без зелья, без лунной росы, без танцев вокруг старой груши. Просто открыть рот и произнести слова.

— А если она откажет?

— Тогда будет больно. Но ты выживешь. По крайней мере, я ещё не видела, чтобы кто-то умер от честного ответа.

Лёнка уставился на свёрток.

— А всё-таки… может, есть что-нибудь?

— Есть, — я убрала лепестки обратно. — Настойка храбрости. Одна серебрушка.

— Так дорого?

— Это потому, что храбрость — редкий ингредиент. Особенно у тех, кому она нужна.

Он вздохнул, положил монету на прилавок и взял бутылочку.

— По две капли перед разговором, — сказала я. — Не больше. Иначе решишь признаться в любви не Милане, а её отцу. А он человек серьёзный, с топором.

Лёнка кивнул и ушёл, прижимая настойку к груди. Я проводила его взглядом и почувствовала знакомое щемящее чувство — что-то среднее между жалостью и воспоминанием.

В двадцать пять я уже достаточно знала о людях, чтобы понимать: никакое зелье не делает тебя любимой.

Оно может притупить страх. Может разжечь желание. Может заставить сердце биться быстрее, а голову — медленнее. Но любовь, если уж ей вздумается прийти, никогда не спрашивает разрешения у ведьмы и не платит за вход.

Впрочем, мне было проще продавать настойки, чем объяснять это каждому второму юнцу с отчаянными глазами.

— Агата!

Я уже хотела ответить, что если это снова Вера с пирогами, то Пряник временно будет жить у неё, но голос оказался знакомым настолько, что рука сама потянулась к оберегу на шее.

Аделаида никогда не звала меня просто так.

Она шла по рынку, опираясь на свою узловатую палку, и толпа расступалась перед ней быстрее, чем перед телегой с навозом. Моя бабка была невысокой, сухой, седой и настолько прямой в спине, что любой местный солдат рядом с ней казался ленивой макарониной.

На ней было серое платье, поверх — тёмная шерстяная накидка, а в волосы вплетена синяя лента. Ленту она носила в дни, когда была особенно раздражена.

Сегодня лента была.

Значит, миру стоило приготовиться.

— Ты уже продала Прохору средство от похмелья? — спросила она вместо приветствия.

— Продала.

— За сколько?

— Три серебрушки и две медяшки.

Бабка кивнула одобрительно.

— Всё-таки я тебя правильно воспитала.

— Ты учила меня не отравить его.

— Я учила тебя не травить бесплатно. Это разные вещи.

Она остановилась у моего прилавка, бросила хмурый взгляд на Пряника, который успел вернуться и теперь сидел на корзине с мятой.

— А этот рыжий вор опять ел чужое?

Пряник медленно моргнул.

— Он не вор, — сказала я. — Он добытчик.

— Тогда пусть добывает себе мышей, а не пироги.

— Я ему это говорю каждую неделю.

— Плохо говоришь.

Бабка сунула руку в складки накидки и достала письмо.

Нет, сначала мне показалось, что это письмо.

Потом я увидела плотную белую бумагу, слишком хорошую для деревенской почты, ровный край, чёрный сургуч и незнакомый знак на печати: серебряный ключ, перечёркнутый тонкой молнией.

Пряник перестал умываться.

Мне это не понравилось.

Коты не перестают умываться без причины. Особенно Пряник. Если бы его обвинили в предательстве короны, он сперва закончил бы вылизывать лапу, а уже потом решал, стоит ли кусать обвинителя.

— Что это? — спросила я.

Аделаида не ответила сразу. Она смотрела на печать так, словно та могла укусить.

— Принёс королевский курьер, — наконец сказала она. — Прямо к дому. На коне, в форме и с лицом человека, которому давно не давали спать.

— Это не объясняет, что внутри.

— Я ведьма, Агата, а не бесстыжая соседка. Чужие письма не читаю.

Я приподняла бровь.

— Ты?

— Когда они запечатаны магической печатью, — уточнила она без малейшего смущения. — Неужели я похожа на дуру?

Вопрос был риторическим. Бабка могла вскрыть любое письмо, не оставив следа, вытащить правду из самого упорного лжеца и заставить меня в шесть лет выучить все виды ядовитых грибов одним только выражением лица. Она не была дурой.

И если она не вскрыла конверт, значит, печать действительно была серьёзной.

Я взяла письмо. Бумага оказалась холодной. Не просто прохладной от утреннего воздуха — холодной, как вода в ключе ранней весной.

Печать кольнула ладонь едва заметным магическим разрядом.

Я поморщилась.

— Защита.

— Я заметила, — сухо сказала бабка. — Ты ещё не открыла?

— А если там проклятие?

— Тогда откроем вон там, у лавки мясника. Рувим всё равно давно не ходит в церковь.

— Бабушка.

— Что? Он нечестно взвешивает колбасу.

Она огляделась. Любопытные взгляды уже начали тянуться к нам со всех сторон, как мухи к варенью. Марфа даже перестала делать вид, что выбирает укроп, и открыто прислушивалась.

Я почувствовала, как раздражение поднимается во мне пузырьками, как в слишком долго стоявшем отваре.

— Пряник, — позвала я.

Кот спрыгнул с корзины и подошёл к моим ногам. Я коснулась конверта двумя пальцами, шепнула короткое слово, и вокруг прилавка дрогнула тонкая невидимая завеса. Не защита — всего лишь полог тишины. Тот, кто стоял рядом, теперь услышал бы только шелест бумаги и очень подозрительное мяуканье.

Марфа тут же отвернулась с видом глубоко оскорблённого человека.

— Ненавижу, когда ты так делаешь, — сказала бабка.

— А я ненавижу, когда ты приносишь мне королевские письма в самый разгар торговли.

— Ты бы предпочла, чтобы курьер прибил его к двери?

— Если письмо окажется плохим, я предпочту, чтобы он прибил к двери себя.

Я ещё раз посмотрела на печать.

Серебряный ключ. Молния.

Ничего знакомого.

И оттого тревожного.

Я провела ногтем по краю сургуча. Он не поддался. Тогда я вздохнула, достала из кармана иглу с костяной головкой и уколола палец.

Капля крови упала на печать.

Сургуч вспыхнул бледно-синим, расплавился без огня и стек по бумаге тонкой струйкой. Воздух пахнул железом, зимней травой и чем-то чужим — дорогами, камнем, дождём на мостовой.

Столицей.

Я не бывала в Эвергейте с тех пор, как мне исполнилось семнадцать. И не собиралась туда возвращаться. Город был слишком большим, слишком шумным, слишком уверенным в том, что у каждого человека есть цена, место и ярлык, который нельзя отклеить.

Для ведьм там обычно находилась отдельная полка. Где-то рядом с прочими неудобными вещами: старыми законами, бедными родственниками и правдой.

Я развернула лист.

Строчки были выведены чётким, ровным почерком. Писал человек, который любил порядок и, вероятно, считал, что одна клякса способна разрушить цивилизацию.

Ведьме Агате Аделаиде Рейвен,

зарегистрированной практикующей травнице Тихих Ключей,

предписывается прибыть в город Эвергейт в срок не позднее семи дней с момента получения сего уведомления.

Я прочла первую строчку ещё раз.

Потом медленнее.

Потом посмотрела на бабку.

— Почему они назвали меня полным именем?

— Потому что хотят тебя напугать, — ответила она. — Или потому что у них очень много чернил.

Я продолжила читать.

Прибыть надлежит для содействия коронной службе в расследовании дела о неустановленной ведьме и незаконном применении магии, повлёкшем угрозу безопасности короны.

Слова не менялись, сколько бы я ни моргала.

Неустановленная ведьма.

Угроза безопасности короны.

Как будто это могло иметь хоть какое-то отношение к Тихим Ключам, где самым серьёзным преступлением месяца было то, что староста тайком разбавлял пиво водой.

Внизу стояла подпись, настолько размашистая, что разобрать её я не смогла.

Зато под ней снова темнела печать — та самая: серебряный ключ, пересечённый молнией.

Я почувствовала неприятный холод между лопаток.

— И что? — спросила бабка.

— Меня вызывают в Эвергейт.

— Это я поняла. Я ещё читать не разучилась.

— “Для содействия коронной службе”.

— Тоже понятно.

— “По делу о неустановленной ведьме”.

Аделаида замолчала.

Это было редкостью. В детстве я однажды видела, как бабка молчала почти целую минуту, когда узнала, что я случайно отдала её лучший сушёный мухомор пастуху, потому что решила, что это приправа к супу.

Тогда она молчала от ужаса.

Сейчас — от чего-то другого.

— У тебя есть враги в столице? — наконец спросила она.

Я фыркнула.

— В столице я никого не знаю.

— Это не ответ.

Я опустила письмо.

Конечно, это было не ответом.

Потому что Эвергейт я помнила слишком хорошо. Белые шпили академии, гладкие каменные улицы, магов в тёмных плащах, которые смотрели на ведьминскую силу так, как чистоплотные люди смотрят на грязь под ногтями.

И ещё — один голос. Холодный, снисходительный, произнёсший много лет назад, что моя магия “не имеет академической ценности”.

Я не помнила лица его владельца. Только голос.

Наверное, так и рождаются самые стойкие проклятия: не из ненависти, а из унижения, которому слишком долго не давали имени.

— Есть, — призналась я. — Но я думала, что они давно забыли.

— Люди никогда не забывают того, кто заставил их почувствовать себя глупыми, — сказала Аделаида. — Даже если им было шестнадцать и они сами полезли к тебе с оскорблениями.

— Я всего лишь превратила его волосы в крапиву.

— На три дня.

— На два с половиной.

— На три, Агата. Я проверяла.

Пряник тёрся о мою лодыжку, и от этого простого, тёплого прикосновения стало немного легче. Я сложила письмо. Бумага снова казалась холодной, будто город Эвергейт уже протянул через многие мили свою каменную руку и взял меня за запястье.

— Я никуда не поеду, — сказала я.

Бабка прищурилась.

— Прочти дальше.

Я не хотела.

Именно поэтому прочла.

В случае неявки вышеуказанная практикующая лишается права на ведение ведьминской деятельности, торговлю зельями, применение зарегистрированной магии и пользование покровительством короны до особого распоряжения.

Я медленно подняла глаза.

На моём прилавке ровными рядами стояли пузырьки с настойками, баночки с мазями, мешочки с сушёными травами и амулеты, которые я делала по ночам, когда не могла уснуть. Здесь была моя работа. Моя свобода. Моя возможность жить без чужих приказов.

Ведьма без права на практику — это не ведьма.

Это женщина, которую деревня всё ещё боится, но уже не обязана платить ей за работу.

— Они не могут, — тихо сказала я.

— Могут, — ответила Аделаида. — Если письмо настоящее.

— А оно настоящее?

Бабка взяла конверт, понюхала сургуч, провела пальцем над печатью и нахмурилась ещё сильнее.

— Магия старая. Сильная. Государственная, будь она неладна.

Я сглотнула.

На другом конце рынка Прохор уже громко рассказывал кому-то, что именно он первым понял: моя настойка работает лучше церковных молитв. Вера вынимала из печи свежие пироги. Дети смеялись у фонтана, где вода била из каменного рта старой рыбы.

Тихие Ключи жили своей обычной, тёплой, раздражающе уютной жизнью.

А мне предлагали оставить всё это ради города, который однажды уже объяснил, что я ему не подхожу.

Пряник вдруг сел прямо на письмо и прижал его лапой.

— Вот видишь, — сказала я бабке. — Даже он против.

— Пряник против всего, что нельзя съесть.

— В этом вопросе он удивительно проницателен.

Аделаида смотрела на меня долго и внимательно.

— Поедешь, — сказала она наконец.

— Нет.

— Поедешь.

— Бабушка, я не маленькая.

— Именно поэтому ты поедешь и разберёшься, чего от тебя хочет столица. Пока эти господа не решили, что могут распоряжаться твоей жизнью из-за красивой печати.

Я сжала губы.

Она была права. Это раздражало почти так же сильно, как само письмо.

— Семь дней, — произнесла я.

— Семь дней.

— Я ненавижу Эвергейт.

— Взаимно, наверное.

— Я ненавижу коронные службы.

— Пока не знаем, кто именно тебя вызывает.

Я подняла письмо и снова посмотрела на знак: ключ и молния.

— А это что?

Бабка медленно покачала головой.

— Не знаю.

Ветер прошёл между торговыми рядами, шевельнул ленты на прилавках, поднял пыль с дороги. На мгновение мне показалось, что серебряный ключ на печати блеснул сам по себе.

Пряник зашипел.

Совсем тихо.

Я никогда не видела, чтобы он шипел на бумагу.

— Что бы это ни значило, — сказала Аделаида, — ты не поедешь одна.

— Ты поедешь со мной?

— Не дождёшься. Кто-то должен остаться здесь и следить, чтобы Прохор не пытался лечить похмелье кузнечным маслом.

— Тогда кто?

Бабка улыбнулась. Очень нехорошо.

— Ты возьмёшь Пряника.

Кот посмотрел на неё с подозрением.

— Вот ещё, — сказала я. — Он в дороге съест обоз.

— Тогда обоз будет знать, с кем связался.

Я хотела возразить. Хотела смять письмо, бросить его в котёл с крапивой, спрятаться в доме и объявить, что меня нет даже для самой короны.

Но под пальцами холодела бумага, а внизу темнела печать неизвестной службы.

Серебряный ключ.

Тонкая молния.

И обещание того, что в Эвергейте меня ждёт нечто гораздо хуже, чем воспоминания.

Я подхватила Пряника на руки. Он недовольно мяукнул, но не вырвался.

— Ладно, — сказала я, скорее себе, чем бабке. — Посмотрим, какая ведьма им там понадобилась.

Пряник чихнул мне в подбородок.

С рынка донёсся голос Прохора:

— Агата! А у тебя есть что-нибудь от бессонницы?

Я закрыла глаза.

— Есть, — крикнула я. — Называется “не пить всю ночь, как безмозглый тролль”!

Тихие Ключи засмеялись.

А письмо в моей руке осталось холодным.

Глава 2

Собираться в дорогу я не любила по трём причинам.

Во-первых, вещи никогда не помещались в сумку, даже если вещей было всего две: платье и убеждённость, что всё будет хорошо.

Во-вторых, Пряник считал любую открытую дорожную корзину личным приглашением лечь внутрь, занять всё свободное пространство и смотреть на меня так, словно это я мешаю ему путешествовать с комфортом.